Молочные глаза

- Тэхёни, подойди сюда, – его ласковый голос в буквально пропитанной трупами тишине звучал инородно. История упростилась – я просто сбежал.       Хотелось, конечно, с рук на руки, они же всё равно возносят так высоко над землей, что в итоге чувствуешь, будто идёшь по головам. Новый мой хозяин был гораздо умнее, так что цепь мне на его долю было не перекинуть, с другой же стороны, спекулировать на чём-то, помимо своего лица уметь было необходимо.       Учитель Чон имел относительно неплохие связи в медицинской сфере, только я поздно понял, что пользы то мне было от этого. Передо мной стояла миска, полная мяса, а всё я тыкался носом в воздухе, не научившись даже раскрывать пасть. Мне будущее виделось только через посредника - дальше шага вперед я и не смотрел. Будущее, а, это просто смешно. Будто я тут мечтаю стать известным на весь мир певцом, не имея связок. Меня, конечно, занимала сама дорога, только вела она лишь к сломанным ногам, потому что я даже не знал, куда я иду. Я инвестировал сам в себя с обезумевшим упорством. Попытка выдрать в свои руки лучшую жизнь превратилась из цели в рефлексивную обязанность. Чего мне хотелось на самом деле? Мне хотелось снять с себя кожу. Содрать её вместе со всем, чем она за эти годы успела пропитаться, даже если бы пришлось соскребать по миллиметру, сломанными ногтями, без пальцев, без рук – я бы сдирал её зубами, пока моя челюсть не загноится. Каждый отрекшийся, похоже, и вправду обречен на сезоны в аду*.       Сокджин был трогательно интеллектуальным, как для патологоанатома.       Родители, дети, родственники, любовь, помешанность и привязанность – он занимался разделочным материалом, лишенным клейма. Джину нравилось болтать со мной о ценности денег, перемешивая понятия лишь на словах. Дёрганость у него была типичного любителя отвлечь себя от проблемы обсуждением этой самой проблемы. Эмоции у него напоминали запланированные действия, гравируясь на лице в соответствии с ситуацией, из-за чего в любую беседу и тему он вливался мягко, как хамелеон – неотъемлемое качество человека, напрямую знакомого со смертью. Я прекрасно понимал, что если открылась одна дверь, значит, где-то закрывается вторая. Подсобным чернорабочим у патологоанатома я чувствовал себя чище, чем в стерильных квартирах учителя. Выскребание кишок, кровь и отходы меня не пугали, пугало то, что иногда я думал, что всё же совершил ошибку, отказавшись от учителя Чона, и начинал рыдать, утыкаясь в полуразделанную грудь раздетого трупа лицом. Мне нравилось мыть полы по окончании смены, залитые разве что не дерьмом, мне хотелось также затереть свое прошлое, да хоть ценой собственных ладоней. На самом деле, бесполезность этой жертвенности я понимал. Путь, начавшийся с грязи, может привести только в грязь. Однажды Джин просто перестал приходить на работу вовремя. Постепенно я выбивал его шаткое доверие.       Такой блеклый персонаж, как Джин, очевидно, не был подвязан к одной точке в своей жизни. Я всегда могу сказать, когда люди пашут на несколько фронтов, пусть даже скрывая это, потому что эмоционального багажа в запасе у них особо не остается. Отчаянное трудолюбие всегда сублимация человека, неспособного пережить существование. Мне его доверие выцепить было необходимо. Мне бы подкопать под него с любой стороны, подстроиться под его внутреннее одиночество, с ним мне нужно было войти в симбиоз. Признанным, такому, как Сокджин, быть не хотелось, но и на этом тоже можно было спекулировать. Чего ему хотелось, подчинения, послушания? Если бы. Жизнь у него напоминала молекулярную, с абсолютным изображением понимания к нему было не подступиться. Мне оставалось лишь врасти в его зону комфорта, стать должным и необходимым элементом – прошло полтора года, с тех пор, как на работе, которую я у него выпросил, он стал со мной разговаривать не как с предметом интерьера.       Жил я в подсобной комнатке при морге. Всё, что угодно, ради инвестиции в будущее «долго и счастливо» - поебать, я был готов превратить собственную кожу в свой дом и прокорм. Не настолько я всё-таки был глуп, чтобы надеяться выиграть лотерею с первого раза. Да даже если решаешься идти по головам, рано или поздно наступаешь ногой кому-то в открытую пасть. - Ты у нас, значит, страдалец? – он выслушивал мои завывающие истории с уважительным безразличием статиста. Я грезил дорогой к небесам, только вот, не понимая, куда я по ней хочу прийти, из-за чего мой путь превратился скорее в ленту Мебиуса.       Два года. Мне потребовалось два года, чтобы узнать, что Джин работал на синдикат чёрной трансплантологии. Господин Чон однажды сказал мне, что у одних под кожей хранятся сокровища, в то время как у других там лишь органы. Впрочем, мне открылся путь к равнозначности этих понятий. Сокджин продавал органы мертвецов без родословной: бомжи, проститутки, или попросту трупы, которые надо «пристроить под шумок», поэтому у меня вид его вылизанных Ролексов перестал вызывать подозрение, а он стал менять их на многочисленные Патеки и даже не пытался это скрывать. Деньги лежали нетронутыми на моем счету, разве что по капле в море по проценту, а эго росло, значит, росла и потребность самоудовлетворяться с их помощью.       Мотивация Джина для меня оставалась довольно туманной. Семьи ему не хотелось, женщин он не любил, как и детей, не думаю, что кроме человеческих внутренностей ему мог нравиться хоть кто-то. Работа, приблизившая к физической составляющей человека, лишила его созданного понятия человечности. Что им двигало, азарт, жадность? Джин походил на амфибию, и жажда развития в нем тоже была будто инертной. У таких ящериц на самом деле под кожей редко пустота, только очередная шкура за шкурой, уж я-то могу сказать. Работорговленные картели, торговцы оружием и продажа секса, детей и всего вышеперечисленного в любых комбинациях, пересадка и барыжение органами, наркота, несертифицированные лекарства, подделки на картины, подделки на паспорта, любые документы – Джин разрешил мне только снимать кожу.       Требовалось от меня до смешного мало, на самом-то деле - аккуратность и рот на замке в качестве требований только оскорбляли меня. Но работу я делать продолжал, стабильно и гладко в буквальном смысле, руки у меня почти, сука, золотые. Правда, такое конвейерное расчехление противоречило моим желаниям в корне - я представлял, как сшиваю вокруг себя живой мешок из их кожи, прячась в нем изнутри, а на деле строгал, как мясник, будто куриную грудку. Это была мертвая точка. Амбициозность у меня почти выгорела, загнулась где-то в зародыше посреди статичной работы, я уже плохо помнил своё прошлое, к чему, собственно, и стремился все это время. Не помнил ощущений от эмоций, боясь сорваться, в зеркало я тоже не смотрел – я тогда правда считал, что мне удастся вытравить воспоминания о себе, как о человеке. Мертвая точка, что ж, тут либо второе дыхание, либо падать сразу лицом в асфальт.       Работали мы в партнерстве с мирной, ставшей мне какой-то домашней веткой сети борделей, перерабатывая не сговорившихся с клиентами шлюх и рассылая материал обратно уже непосредственно по заказчикам. От всех деталей Джин для собственной уверенности старался держать меня в стороне. Фактически, на рынках сбыта за кожу при любом раскладе дают копейки, так что мой босс правда сводил собственные риски к минимуму. На чем мне было делать имя? На аккуратности, быстроте? Скорее уж дешевые попытки самоутвердиться, но правда оставалась правдой, а я в ней измазался и застрял. Я был дешевкой.       Образ нашего основного партнера у меня выстраивался со слов Джина, и был таким же блеклым и непритязательным, как и все его рассказы. Интерес у меня был разве что риторический, да и то, долгое время беспочвенный: трупы проституток на невзрачных тачках подвозили его, видимо, хиленькие псы. На протяжении двух лет, по прошествии которых я стал способен обчистить мертвеца с закрытыми глазами, они всегда приезжали по двое, и почти всегда разные собаки. Что поделать, такая уж разменная должность. Одно и тоже каждый день, чтобы дожить до следующего дня, в котором будет тоже самое. Плакать я разучился, не знаю, не было на то на самом деле подходящей ситуации. Школьные годы меня назад не манили, но отвращение к ним стало каким-то безразличным, перестав развлекать меня. Говорю же, мертвая точка. Приедь он на день позже, я бы уже вскрыл себе горло рабочим скальпелем. Он заходил тогда в больницу рядом. Сдавал рядовые анализы или подобное диспансеризационное банальное дерьмо, необходимое, по моему мнению, человеку это сферы. Джин тогда сказал мне, что у нас будут гости. - Моё имя Намджун. Можешь звать меня Господин.       Гости…. Лицо у него было волевого тирана. Жестокий срез рта с неправильным прикусом и тугой, намеренно спокойный взгляд из-под нависающих тяжелых век. Такое лицо даже красивым не назовёшь, на самом-то деле, но притягательность у него была какая-то животная, звериная. Маскулинная выправка и вдетый в брюки ремень, наверняка, разодравший не одно рыло. Мои инстинкты вопили, и в глотке предательски заныло, напоминая о том, каким всё-таки мальчишкой я ещё был. Кожа у него была выровненная, загорелая и красивая. Как ровный холст, который можно было снять как стружку, одним махом. Он сказал мне, представился, не отрывая взгляда, наш партнер стабильной ветки, хозяин этой псарни по поставкам оружия и девочек, да и то это было лишь известное мне на тот момент. После такого резюме, как я мог его отпустить? Уж что я умею, так это преподносить себя как товар. Мне было стыдно, более того, унизительно приятно, на своих ошибках я не научился. Обидно, конечно, на самом то деле, я правда считал, что перерос период сучки, жаждущей кнута больше, чем пряника.       Намджун, очевидно, внутри кухни варился намного больше, чем Джин, отсиживающийся по периметру и фактически существующий от подачки к подачке. Под руководством Намджуна была часть поставки стволов через Японию и распространение их на внутреннем рынке, вместе с сеткой частных борделей как в пригородах, так и разбросанных по столице. Ну, оно и было понятно — дамочек часто подбивали или попросту калечили — работать такие больше не смогут, а с расходным материалом и взаимодействовали уже в свою очередь мы. Со своими бордельчиками-клубами он развлекался. С его основных рабочих точек шлюхи шли на прокорм только так, оставалось лишь представлять, как он умеет занимать своих гостей. Холодность Намджуна отлично сочеталась с собачьим послушанием, которым он внутри синдиката обделен явно не был. Мне нужна была подачка, поблажка, я бы высунул язык и выпрашивал её стоя на коленях, кому как не себе приходилось напоминать постоянно, что я собачий персонаж. Спорим, начальник уже приписал меня к торговцам еблом, списал со счетов. Я смотрел на него и маялся, мечтая показаться ему ещё той дойной коровой.       Я помню, как поклонился ему на девяносто градусов, лицом прямо перед пахом, бля, да я бы сделал ебаный коутоу, его тяжелая затаившаяся агрессия навевала мне запах свиней и кислого молока. Он мне сказал тогда: - Тэхён, да? Выпрямись. – а я боялся промочить его насквозь в мальчишеской жадности, льющейся из моих глаз. - Красивый… Жалко, что дешевка.- лицо я удерживал в ставшим привычным утомлённом вниманием выражении, которое запомнил от своей матери. Слова эти можно было трактовать как угодно, так что я предпочитал не делать этого вообще, везение легко спугнуть. Глаза у Намджуна были под стать работе, приценивающиеся. Да что бы я потерял, в конце концов. Или сюда, или в петлю, мне было, по большей части, наплевать. Дешевка, и вправду, очень жалко. Ни снятая мною кожа, ни нагретое место на деле не стоили нихуя. - Я умею проводить аутопсию, Господин, всё вскрывать могу, – потому и выпалил, и взгляд из-под ресниц, копирка под жертвенность, полная готовность принять поражение с открытым ртом. Мужчина в этом плане существо тупое, на кого такое не сработает? На Джина к тому моменту мне было уже глубоко наплевать, да и что бы он вообще успел сделать против меня, со своими амебными реакциями. - И когда же ты научился? – в голосе у Намджуна слышалась неприкрытая усмешка, будто говорил он с неразумным ребёнком. - Я свиней вскрывал, Господин, – посмотрел я уже на Джина, стоявшего за хозяйской выправленной спиной. Глаза его стравились, походя на все те туши, прошедшее через мои руки, и слепленные в одного человека. Впервые я видел взгляд, а не черно белое месиво в его глазах. Лицо у него раскрылось в обиде. - Что же, - Намджун опустил глаза, - свинья не так далека от человека, – интонации его обнищали, будто он собрался уже уходить. Хвосты за собой надо подчищать, что же. - Я вскрытие проводить умею, могу органы извлекать, кожу обдираю с закрытыми глазами, снимать скальп, перекачивать кровь, хотите, я смогу для вас людей забивать, как животных? – его дыхание слегка участилось, как у дворовой собаки, - Я конечности ампутировать могу, умею швы накладывать, меня Джин лоботомии учил. Господин Ким, я даже смогу кубинский галстук на живую делать, если хотите, всё, что прикажете, я не боюсь испачкаться, я всему научусь. Я бы пошёл к нему шлюхой, на стажировку в низкосортное дешманское порно, актером, оператором, режиссером, сутенером, барменом, уборщиком, курьером, его личным доберманом, подставкой для ног, да хоть живым туалетом, сливной дырой – мне своё тело было не жалко, как не было жалко и себя. В итоге, единственной моей целью в жизни стала попытка не капитулировать перед самим собой, запрыгнув в петлю. Ему, конечно, таких героев, наверное, в своей подтанцовке более, чем хватало. Только я и рассчитывал на роль второстепенного персонажа – ведь если доведётся бить, то уж легче исподтишка.       Конечно, Намджун взял меня. Сомневаюсь, что в моём монологе и было всё дело. В конце концов, я очень красивый, а кто не любит красивых мальчиков, да и руки у меня золотые, если верить собственным словам. Поводок, затянувшийся на моей шее, для меня самого значил лишь одно – эдакая цепь на прокорм, я сожру её по кусочку, а там уж доберусь и до руки хозяина. Он мне сказал тогда, уже сидя в машине и положив руку чуть выше колена, его намерения печатными буквами стелились на лице: - Повтори мне своё имя ещё раз? Я засмеялся. - Дешёвка, Господин. В конце концов, ответ тут только один. Если после стольких лет на псином прокорме твоё лицо все ещё не превратилось в собачью морду, это значит только то, что собака поселилась у тебя внутри.