Молочные глаза

      Намджун был удивительно спокоен в то утро. Кончики его пальцев скользили по телу, оглаживая мне ножки — я счёл нужным угодливо выгибаться и постанывать. Не знаю, ему должно нравиться, наверное. В конце концов, моей прямой задачей было вылизывать его самооценку. В комнате стоял сладкий запах подгнивших мандаринов, с него последнее время мне совсем тягостно, с подобных ароматов у меня всегда крутит кишки. Тёмные простыни мягкой пушистой кровати были замешаны на этом привкусе. Я его не любил, но постоянно улыбался, хотя думал, что меня самого со стороны подобное поведение бы раздражало. Вообще, в наших апартаментах разве что унитаз был не золотой, так что действовала подобная обстановка весьма угнетающе, только напоминая о том, в какой бедности рос человек, сумевший вообразить себе такое безвкусие. Намджун сосредоточенно продолжал грубо мять мои бёдра, выглядя при этом полностью отрешённым, так что я решил расслабиться, не извергая блядские какофонии. Вообще, понять его было легко, и насколько я успел заметить, волнение этот человек выражал полной апатией к происходящему, а волновался для оружейного барона подозрительно много — был бы повод. Когда он меня утомлял, я открыто позволял себе скучать по годам на содержании.       Намджуну очень нравились шрамы на моём предплечье, он никогда об этом не говорил, но, в зависимости от контекста, любил с ними поиграть. Иногда вылизывал, хоть и было видно, что сам понимает, насколько это жутко. Тем утром он тоже затискал мне руку, задумчиво вчитываясь в выпуклые белесые буквы, а мне это, на самом-то деле, даже понравилось. Наверное, мне просто нравилась его уязвимость, чего там скрывать. Хоть я и редко ошибаюсь в людях с первого взгляда, и Намджун вправду был злой, как сука, но в голове у него укоренились какие-то старобандитские правила чести, благодаря чему он умел доверять людям. Зря конечно, как я считал.       Бордельные девочки запищали с меня с первого дня, как я здесь появился. Основной нашей резиденцией был негабаритный частный клуб в пригороде Сеула, работающий весьма ординарно, проститутки, все до одной — статистки, самых востребованных Намджун здесь не содержал. Весь верхний этаж этой четырёхэтажной архитектурной мешанины он обустроил под свои апартаменты. За популярных была почти бойня, а Намджун говорил, что ему лезть в каждые разборки за пизду не хочется. Так что он спрятался от чёрной работы и сидел в мандариновых стенах.       Бордельные девочки — были не только девочки, на самом-то деле. Учитывая пристрастия Намджуна, странно было бы не обнаружить среди рабочего контингента процентов так сорок ещё и мальчишек, в возрасте около сомнительного совершеннолетия. В любом случае, «девочки» здесь были все — доброй половине этих обсосов даже откровенно нравилось, когда их так называли. Красивые шмотки, пеньюары, рюшечки, всё, лишь бы отвлечь внимание от усреднёно непривлекательной морды. В остальном правило было только одно: слово клиента — закон.       Тем не менее, среди самых востребованных были преимущественно девочки, в смысле, настоящие. Хотя, конечно, не мне судить, но я никогда не мог понять, зачем сюда идут по-настоящему симпатичные женщины, но торговать ими было определённо проще, это я легко понимал. Ни в одной работе, связанной с сексом, никогда не встретишь нимфоманку — стекаются по глупости меркантильные или те, у которых от самооценки одни объедки. Одним словом, девочки меня любили, я их тоже. Никаких личных видов и прикрытый перед хозяином тыл. Выгораживать своих любимиц, правда, приходилось не так часто, но проституток он пиздить не брезговал, если напьётся, так особенно, хотя их этим не удивишь. Вообще, психология у Намджуна была подозрительно примитивно слаженная, и я завидовал его организованности по-чёрному. Человек дела, что тут сказать. На самом деле, насильственная его натура мало в чём проявлялась, кроме секса. И ещё, разве что, одного: Сегодня у нас выставка. Выставка, какое интересное слово. Проставляться собирались в его крупнейшем доходном клубе на другой стороне столицы, куда тащиться добрых три часа. Идея не была моей, поджилки не тряслись — мне не хотелось признания. Всё, чего я хотел, это банально засветить лицом.       Я считал своим долгом трахаться с Намджуном при любой удобной возможности, несмотря на внутренние тёрки. Благодаря этому он стал считать меня почти партнёром, подконтрольно держа мою верность под прицелом. Измен не потерпит, я это понял, и страшно захотел изменять.       Грань между подстилкой и человеком проводить не пришлось. Должность у меня была специфичная, так что поначалу мы оба погрузились в работу настолько, что Намджун не выказывал на меня никаких видов, загнав меня этим в панику. Для моего дебюта хотелось подготовиться много и качественно, с хозяина — королевский приём. Про выставки он рассказал мне сразу, фактически, в андеграунде они были его основной и любимой деятельностью, а я думаю мало и только по делу, так что в помощники ему вполне гожусь. Намджун казался мне человеком сложным, но в действиях был до нелепого простой: чтобы узнать, что работа мне по зубам, просто попросил показать зубы. - Залезай, - Намджун всегда просил меня тихо. Я ему истории своей жизни не рассказываю, много чести. Когда грязь спрятана внутри, я чувствую себя особенным, потому что меня от неё распирает. Но если она выйдет наружу, то всем станет видно, что это всего лишь грязь.       Когда я ластился к нему, всегда думал, неужели ему самому это не кажется нелепым. Секс я после стольких лет не люблю, потому что единственное, что я в нём умею — это его использовать. Чувствовать себя обласканным мне не хочется, прикосновения я переношу криво и с трудом, признание мне тоже не нужно, я ведь уже не ребёнок. Я подглядывал за проститутками и быстро учился на чужих ошибках. Действовал всегда механически, большую часть времени в прострации, когда трахался, думал, разве что, о деньгах, а эти мысли мне очень нравились. Внимание Намджуна мне по сути абсолютно не было нужно — нужно было скорее ему самому. Избитая ситуация, только избитая до синяков. Просто делай, что умеешь. Делай то, к чему привык. Делай то, что ему нравится, а ему нравится видеть тебя на коленях. Смотреть в глаза, начать задыхаться — заезженная схема, а я как раз успеваю обдумать, что нужно сделать за день. Хуже, чем было, мне никогда не будет, и поэтому всё происходящее для меня ну, не откровение, но приемлемо. Говорю же, пережить можно всё, что угодно. Часто во время секса я думаю о своей матери. Это привычка – закрываю глаза, и вижу её лицо, взбитое всмятку. Открываю – и всё ещё вижу его, иногда даже кончаю, мне от себя мерзко, но остается только смириться. Одно я понял, мне с ней в прятки никогда не выиграть. Так что я и не пытаюсь. - Хорошая девочка… - он перехватил меня за волосы и насадил на себя, как чехол. Из глаз непроизвольно полились слёзы, а я обрадовался, что позавтракать всё-таки не успел. А Намджун выпустил руки из моих волос и сжал их на горле. В глазах привычно вспыхнуло до побеления, иногда мне казалось, что он действительно не прочь окончательно меня придушить. От этого я расслаблялся но непроизвольно стискивал зубы. - ...такая шлюха, такая шлюха. Моя тупая.. безмозглая… блядь, - я знал, это было совсем не то, что он имел в виду на самом деле. Скорее необходимость, влияние окружения, да и мне, ну, поебать. Намджуновы ладони всё сильнее стискивали мою глотку, будто он пытался разломать мне шею напополам, и я только успел подумать, что сейчас отключусь. Едва почувствовал, как кончаю, забрызгивая ему стопы: Мама… мама. Ненавижу её лицо. Я похож на неё до безумства, что хочется вырвать всю эту кожу и скормить в собственный рот. Хочу ободрать эти воспоминания, вытравить их с корнем, просто сживить, срезать. В своих глазах я вижу её сумасшедший взгляд, пугающий меня самого. Поэтому я и смотрю всегда людям в глаза. Учитель Чон поначалу стонал имя моей матери, когда мы трахались. Конечно, это не было обидно, да и не должно было. Я злился, скорее, потому, что это усложняло мне задачу и снижало унизительность её положения в ситуации. Она ему правда нравилась, я потом это понял, получается, мной всё же воспользовались. И хоть мне должно быть полностью наплевать, в такие моменты я все-таки это вспоминаю.       Намджун тяжело дышал. С уголков рта у меня лилось и запах гнили свербил поры, наверное, сегодня он оставил от моего лица только кратер. Он вытер мне губы большим пальцев и пропихнул его, как младенцу, в рот. - Не подведи меня сегодня, – глаза у него, как у бешеной собаки.

***

      С моей точки зрения наши отношения нельзя было назвать близкими. Яйца я ему полировал по собственной необходимости и почти по собственной воле — Намджун настоящий начальник, выборочный, осторожный. А чтобы он начал доверять, ему на стол нужно было выложить собственное доверие голыми лёгкими напоказ. Утопия, а не работа. На осознанную ненависть к Намджуну эмоционального багажа во мне не оставалось. Его благосклонность пришлась мне на руку, хотя и приятного в ней, честно говоря, было мало. В первый день он посмеялся надо мной, и назвал везунчиком, фаталистом — в удачу я не верил, и сразу насторожился, посчитав, что это подвох. Иногда Намджун заглядывался на меня, а глаза у него в эти моменты были искореженные, больные, будто видел он кого-то другого. Такое везение меня напугало, если честно, потому что тогда придётся верить ещё и в карму. Намджуну я кого-то напоминал, это было очевидно. Я узнал о существование ахиллесовой пяты в полной темноте, не в состоянии увидеть этих конечностей.       На заднем сидении японской тачки пахло хрустящей кожей светлых сидений, запах денег я готов хоть с воздуха лизать. Намджун в своём серебристом, в продольную полоску, костюме, въехал напряженным взглядом в окно, никак не посягая на моё пространство. Ну, в конце концов, я же не просто дырка для хуя, мы для всех остальных почти партнёры. Только вот, мне самому далеко не обязательно так считать. Хотел бы я, чтобы быть подстилкой мне хоть на каплю нравилось. Ну там, знаете, некоторые кайфуют от чувства использованности или жалости к себе, да даже стереотипная дрянь вроде вызывающих шмоток и елейного поведения. Всю жизнь для меня это было просто удобной необходимостью — из-за такого склада ума, всё, чем я занимаюсь, и превращается в рутину. Иногда мне кажется, что убегаю я всё-таки внутри колеса. - Кого выцеплять, запомнил? - в мои обязанности в тот вечер должно было войти подобие культурной программы развлечения гостей. Жесткий и прямой как палка Намджун не умел входить в положение совершенно, что не сильно способствовало его навыкам дипломатии, необходимым для переговоров. Я безлико ему кивнул, состорожничав. На телефоне в сотый раз пролистнул смазанные фотки, и вслух проговорил ему, как и чем каждая из этих рож занимается, разве что не на оценку. На коллективной фотографии с чеком благотворительному фонду, нечаянно назвал ненужное имя, и за пару секунд сразу успел боковым зрением выцепить, как отразилась неприязнь на тяжёлом лице Намджуна. Слишком уж он много ставит на человеческий фактор. Омерзительное качество для торговца. Стиснув зубы, я листал и зачитывал ему дальше, а мы припарковались под жидким светом кислотных неоновых огней, и его глаза промокают в красном.       Посетителей в клубе пока не было. Затемнённая сцена, полукольцом огибавшая зал, всё ещё безлико пустовала, иногда моргая синей подсветкой, которую ещё не настроили до конца. По всему периметру зала, на высоте пары метров над головами, были подвешены гостеприимно распахнутые стриптизерские клетки, к представлению их уже снимут. И впервые за вечер я почувствовал, как от страха у меня сводит живот.       Угрызениями совести страдать мне не свойственно. Я и сам не понял, отчего так испугался, страх сжимал уже связки, я дышал через раз. Даже не страшно, стало противно до одури, меня подмывало вылезти из собственной шкуры, но кожа — это неизбежная ловушка. Сколько бы я не пытался избавиться от этого отвращения, оно рикошетило дулом в меня. Обычно мало что способно меня тронуть, мало что способно затронуть, я себе сам так говорю. Сколько бы дерьма в свою сторону не слышал, пропускаю его мимо ушей, и всё-таки горжусь собой из-за этого. Горжусь, ну как – радуюсь, что удаётся вытерпеть, только это скорее злорадство. Вымывает меня, правда, теперь тоже абсолютно по воле случая, в любой момент. Вчера продавец в магазине забыл поблагодарить меня за совершенную покупку, я вышел, осел у стены, и, правда, без слёз, начал рыдать. Выть в голос. Я хорошо держусь, сам себе говорю так.       Правда, времени на мои лиричные отступления сейчас не было, да и не у меня одного. Намджун пошёл по закручивающейся спиралью лестнице на второй этаж, ведущей к гримеркам, а я засеменил за ним, в затылок по-домашнему дышали охранники. Паранойя разгонялась, лишь бы по пути никого не встретить. Я вздрогнул, почувствовав, как глаза стекают по моему лицу, капая с подбородка. Поднёс руку — и правда — она стала липкой и насквозь сырой. Стены здесь были мягкие, как в ягодке, одно, что не белые, а задрапированные очаровательно наивным синим бархатом, который почти сливался с тёмными дверьми, за которыми сидели сегодняшние звери. Тишина въелась в голову не хуже выстрела, ненавижу слышать собственные мысли. Шлюхи обычно собираются шумно, гудят, как пчелиный улей и мельтешат туда-сюда по коридорам, так что радует лишь одно: Не мне одному страшно.       Когда к началу всё было готово, Намджун подошёл ко мне со спины, положив загрубевшие руки на плечи, отчего я дёрнулся, как последний сопляк, застуканный за непристойностями. От его дыхания стыд окончательно смешался с истерикой. Ниже локтей на рукавах моей белой рубашки проступала оранжеватая кровь, почти мандариновая, а ногти болели, несколько я даже обломал под корень. Я подумал, что в темноте Намджуну этого видно не будет, и немного успокоился. Только вот противно всё равно — от шрамов не умоешься. Давай, вдох, выдох, как тебя учили, выдох, вдох, вдох, вдох. Побубни что-нибудь про себя, как тебя учили, очередную безвкусицу, вроде: тюрьма, в который ты хочешь остаться, становится твоей крепостью.       Зал шумел несколькими языками. Японцам были выделены отдельные столики, равно как и китайцам, которых было меньше в разы, но определить их было крайне легко по сидящим криво-косо на всех, кроме руководства, костюмах. Японский на слух я слабо понимал, он вызывал у меня неприязнь, граничащую с раздражением. К китайскому, в свою очередь, был равнодушен. Пусть себе говорят.       Зал искупался в желтушном, холодном освещении, атмосфера не праздная, а больничная, почти больная. Приглушенная музыка слоилась по помещению, и под мягкие звуки фортепиано я залавировал между гостями, стараясь каждому услужливо заглянуть в лицо. Перед длинной, очертившей зал сценой, равномерно были выставлены столики с закусками, надо же, почти ресторан. А я ходил, здоровался, подливая запомнившимся мордам розоватое шампанское с искрами. Бояться, что меня примут за официанта, было нечего — те все ходили в пиджаках. Освещение казалось чересчур ярким, почти белёсым, оно трещало у меня в ушах, а на рубашке отчетливо были видны капли крови. Да и похуй. Они мне все смотрят только в лицо, на него, точнее сказать, а я даю им возможность самодовольно слизать с него выражение покорности, обрамленное моей здесь сегодняшней ролью. Рядом с некоторыми гостями сидели холёные жёны, ухоженные ровно настолько, чтобы ими можно было хвастаться, как аксессуаром. Такие женщины красивы все одинаково, как атрибут. По незнанию можно было даже подумать, что это эскорт, но на выставку Намджун не пропустил бы даже муху, если только она им лично не внесена в список гостей. Сокровенности в происходящем не было никакой. Только синие стены и хлеб на столе. Когда я смотрел в довольные рожи, меня начинало подташнивать. Я держусь хорошо, говорю я себе, а потом понимаю, что рукава рубашки промокли от крови. Может, это просто потому, что они улыбаются, и мне приходится улыбаться тоже. Закормленные властью люди быстро привыкают к шоу, за неимением лучшего. Пресыщенность жизнью — интерес к подмене понятий. Оттого и чувствуешь себя, словно имеешь дело с толпой озверевших детей.       Свет, наконец, заглушили. Я подсел к стареющему почти на глазах японцу, с бездушным лицом и невротическими, дребезжащими руками. Прежде, чем сесть, склонил перед ним голову чуть ли не до стола. Дела с курированием японской ветки поставок стволов, ответственность за которую лежала на совести этого старикашки, последнее время шли не особо гладко. Однако, при виде меня, а не знакомого рыла Намджуна, старик, в чертах лица которого смешалась вся его прошедшая, и, видимо, не очень приятная жизнь, особо раздражённым не выглядел. Отодвинул стул и гостеприимно мотнул головой, не поднимая взгляда.       Тогда я стал разглядывать его непроизвольно, залипнув в пространство, и только потом догадавшись, на кого так пристально смотрю. Затылок с блестящими, наполированными, чёрными волосами сидящего впереди нас в пол оборота человека не шелохнулся. Сердце сжалось под горлом, даже со спины, он выглядел удручающе. Старик тем временем сжал руку на моём колене, конечно же, исключительно из удобства, и свет наконец потух, оставляя освещенной только голую красную сцену. Насильственное освещение убаюкивало, и, наконец, успокоило меня. Вдох-выдох, вдох-выдох, выдох-вдох. Они же уроды, поэтому и воняют, уродство всегда сопряжено с запахом. Потому деньги и не пахнут — просто, очень сладкие на вкус.       Первую девочку из-за кулисы вытолкнули, пихнув под рёбра, из-за чего она стала запинаться в своих ногах. Даже когда распрямилась, походка у неё осталась всё равно шатающаяся, а глаза прикрыты. Побледневшие губы она поджала, и казалось, что её сейчас стошнит. Стоявший с другого края сцены человек объявил первый лот. Они молчали, сканируя её глазами. На тёлке была шуба чуть короче колена, надетая на голое тело, выделанная выкрашенной плотной сбористой кожей изнутри – типичный кич, на первый взгляд, стандарт чеболей. Было бы всё так просто. Когда она дрожащими пальцами приоткрыла полы шубы, демонстрируя кожаный, не выкрашенный подклад, в глазах у меня потемнело. Мои руки ещё помнят, как я эту кожу снимал.        Намджун периодически занимался чисткой. Отрубал сгнившие ветки, а расходный материал превращал в чистую прибыль. С голых плеч шлюхи, на подкладе, свисал наш китайский партнёр, Намджун назвал его «хорошим другом». По своим выставкам он сходил с ума, посчитав их лучшей демонстрацией вынужденного авторитета. Авторитета, за который отдают бесноватые деньги. Девочка впилась ногтями в мех, по всей видимости, стараясь не касаться подклада, будто человек в её одежде все ещё был живой. Расширенные зрачки грозились выпасть из глазниц и покатиться мимо её каблуков по сцене, беднягу качало во все стороны. Меня это успокоило, как с половины блистеры ксанакса, и даже веки начали тихонько слипаться. Намджун перед выступлением меня предупредил, что любой из покупателей может подойти ко мне после, чтобы с удовольствием выслушать, как именно товар изготавливался. От степени жестокости непосредственно зависела цена. Да та же шубка, непримечательная на первый взгляд — с китайца я буквально сдирал шкуру, пока тот ещё был в сознании, подклад пропитался его криками и был засален в них.       Во время свежевания экспонаты периодически отключаются, истощив остатки сил собственными криками. Я раздевал их аккуратно, продольными полосками, как куски бекона, чтобы не отрубались сразу от болевого шока. Делал это скорее по собственному желанию, чем по просьбе Намджуна – ему главное, чтобы на момент начала они были живы, иначе стоимость резко падает. Накрываю голову полотенцем, и могу представлять, кого захочу. Это почти как секс с незнакомцами от неразделенной любви. Иногда я представляю Учителя Чона, иногда Намджуна, отца, потому что не хочу представлять мать, но на самом деле только её и вижу. Я хотел снимать им скальп тоже живьем, но они до этого не доживали – казалось, если я подниму полотенце, там будет её лицо, её глаза, уставившиеся на меня в немой злобе. До конца они не доживали – полотенце промокало от крови – я дробил им лица молотком и плакал, боясь увидеть в них знакомые черты. В паре столиков от меня вскинулась рука, и ещё пара ладоней по всему залу. Лот сошёл плавно, почти без торгов, и девочка на дрожащих ногах выплыла со сцены в просторный зал, по пути подвернув лодыжку, и остановившись за спиной купившего шубу из китайщины человека, как верный охранник.       Одежда расходилась, как и ожидалось, неспешно и стабильно. Брали её преимущественно сидевшие рядом с натянутыми жёнами осоловевшие свиньи, кожи на которых было столько, что хватило бы на несколько плащей. Шубы, куртки, сумки, сапоги – странного цвета, местами коряво сшитые, будто демонстрирующие специально, откуда они вышли – стандарт высшего света, что сказать. Предназначенные исключительно для домашнего использования – способ потешить своё самолюбие. Девочки одна за другой спускались в одежде на голое тело, в одной обуви, а на лицах больные улыбки, будто сдерживают за оскаленными зубами рвоту. Относительно безродные шмотки расходились неохотно, но спрос рождает предложение. Товар есть товар. Я снова перевёл взгляд на чёрную макушку, неизменный безразличный профиль, демонстрирующий, что находится здесь этот человек исключительно из приличия. Вся его выдержка говорила о вежливом одолжении, несущем в себе унизительный для окружающих посыл. Рука на моем колене сжалась. На сцену поднялся очередной лот. Наконец.       Шлюхи на сцене стояли рядом, как солдаты, линией из пяти-шести девочек, волосы были собраны наверх в тугие хвосты и давали возможность разглядеть их с ног до головы. Колени у них подгибались, как у новорождённых оленят, и дрожали. Они были одеты в вывернутую наизнанку кожу, сшитую нарочито неаккуратно, как уж получилось, ссохшуюся, всё ещё испещренную прожилками и запекшейся коркой крови, одежду, прилипшую к их телам, на которых сочился и хлюпал пот. В такой одежде большинство шлюх плакало. На сцене они стояли молча, с перекошенными лицами без макияжа, по которым текли слёзы, в своих мясных платьях, в которых трудно было даже пошевелиться. Публика замолчала, и я увидел, как спереди меня над чёрной макушкой поднялась рука, повышая ставку.       Ещё одна, и ещё одна слева от меня, исчезла с моего колена, взметнувшись в воздух. Зал оживился, выкрикивая повышенные ставки, поднимая руки, и повышая снова, не опуская их вниз. Через три минуты я отключился на сумме, даже обещанные тридцать процентов которой покрыли бы мне любые апартаменты на Каннаме. Руки задрожали, пришлось смять штаны на ляжках, чтобы не затрястись полностью, кажется, даже поднялась температура, нет, озноб, тело продрало от напряжения. Я выдохнул, сплюсовал в своей голове поднимавшиеся ставки с собственным счётом, насколько его помнил, пересчитал в уме несколько раз. Голоса шумели сильнее, и я пересчитывал снова — деньги, деньги, деньги — блять, как же мне хорошо…       Шлюхи, наконец, сошли со сцены, я проводил их мутными глазами, залитыми плёнкой. Мне казалось, они танцуют, кружась по залу, шатаясь в разные стороны к пяти крупнейшим ставкам. Правда, стоило им разделиться, они окончательно потеряли человеческий вид. Одна из разодетых проституток приближалась в мою сторону. Взгляд у неё, будто это ей кишки наружу вывернуло, переработанный и загнивший, слепой к происходящему на оба глаза. Я вжался в спинку стула, зацепившись за край руками и готовый упасть, а она всё стремительнее шагала ко мне, не смотря никуда конкретно, но могла бы своей траекторией запросто вскрыть мне голову. В паре метров от меня она затормозила, остановившись рядом со стулом чёрной блестящей макушки. Качало её во все стороны, словно ноги были бумажные, да и те сломаны пополам.       Новый покупатель небрежно махнул охране ладонью, так и не повернув головы, и те, взяв девочку под руки с обеих сторон, потащили её к выходу, как мешок с мусором, а мешки с мусором не сопротивляются, как и не ходят самостоятельно. Он единственный сразу вывел её из зала, меня это слегка насторожило. Остальная клиентура так и оставила стоять пакеты с покупками позади себя, и просторный зал постепенно обдался присутствием озлобленных голых шлюх, в одежде из человеческой кожи. По условиям выставки, девочек, уже без одежды, нам должны были вернуть на следующий день, нетронутых и уж, тем более, не покалеченных — либо за дополнительную плату. Сообщить о таких вещах следовало заранее либо мне, либо, в худшем случае, Намджуну. Гости об этом были прекрасно осведомлены.       Я сторговывал ампутированные конечности, извлекал органы, преимущественно легкие и желудки, глазные яблоки, зубы, кости, костный мозг – все те же тридцать процентов прибыли Намджун отдавал мне. Что бы он во мне не видел, но очевидное из поля зрения упускает, клеймо мне по определению невыносимо. До его аукциона я к коже и не притрагивался, а он всё смеется и зовёт меня Дешевкой.       Деньги за аукцион суммировались в моей голове и я чувствую, что как пёс, задыхаюсь. Проданные экспонаты были развешаны по залу над покупателями на живых вешалках. Я правда, жадный, не совсем тупой, и свои произведения из кожи за искусство считать никогда не был способен. Просто счастлив, что находятся те, кто считают иначе и готовы мне оплачивать это. Моя радость всегда ощущалась болезненно, будто сильная и неконтролируемая тошнота. Последний раз я обвёл взглядом девочек в одежде буквально с чужого плеча. Всё. Свет тихо загорелся, а шлюхи манекенами остались стоять за спинками стульев. Аукцион закончен.