Молочные глаза

      Зал коркой покрылся пчелиным монотонным жужжанием. Перед глазами у меня запульсировали разноцветные пятна, будто наглотался бензина. Я сжал мокрые от пота ладони, будто кто-то пожимал меня за руку, меня такое всегда успокаивало - находить незнакомого человека в себе. Неврозное спокойствие склизко стекало по горлу, окольцовывая. Торги вышли крайне удачные, хозяин будет гордиться мной. Мягко извинившись перед лысоватым собеседником, если мацание моей коленки придало ему такую роль, я подорвался с места, пот всё ещё стекал по коже ручьем, от чего двигаться было мокро и противно. Не видно, не видно в темноте. Побродив по периметру зала, я старательно принялся улыбаться знакомым по фотографиям лицам, в жизни ещё более двумерным и приземленным. Приобщенность к искусству у них нулевая, лишь бы мяса подавай. Правда, мне от этого ни тепло, ни холодно, но потраченных усилий было немного жаль.       Чёрная макушка продолжала неподвижно сидеть на месте рядышком со своей собачонкой, разглядывать которую у меня не было никакого интереса. К еде за всё время он так и не притронулся, хотя его бокал уже давно стоял пустым. Говорить об этом человеке Намджун избегал категорически, и запакованный в мясо подарок, который он прихватил себе домой, был мало похож на жест доброй воли. Пахло это дурно, пахло гнилью. Но не мог же я рыскать весь вечер вокруг него, как оголодавший пёс — со спины морда его самого представлялась крайне звериной. Подлить бокалы я успел ещё несколько раз, и несколько раз улыбнуться, в попытке натянуть дёсна себе на затылок. Конечно, это неплохо работало, и они всегда смотрели мне на лицо, и спрашивали, вроде как заигрывая: - А ты сегодня тоже выступаешь? – на самом деле, они пытались унизить меня. Выступления эти — так, рядовая программа, моими руками было сотворено гуро сегодняшнего вечера - они об этом знали, и всё равно продолжали спрашивать. В чужих аппетитах моей вины нет, им нет дела до моего голода. Так что улыбайся, улыбайся, и, сука, дыши. На выступления, фу, мне не хотелось смотреть даже. Намджун почему-то сообщил лично мне, что выпустит на сцену только самых холёных, мне особо слаще от этого не было. Проституток я не любил, хоть и переносил с лёгкостью, на самом то деле. Лицемерием пасёт за километр — чем лучше выглядит и берёт за вечер, тем выше вероятность, что где-то дома в морозильнике спрятан пистолет. Не люблю лицемеров, я и сам лицемер, хотя, даже оглядываясь в прошлое, понимаю, что сейчас сделал бы ровно всё то же самое. А мои воспоминания всегда работали как пищеварения, и загнивать начинали только на стадии усвоения.       Зал моргнул грязно-белым последний раз и замер. Тактично уебать домой в присутствии Намджуна не было вариантов, так что я удручённо прислонился боком к стене, вблизи ко сцене, купавшейся в мокром серебряном цвете. Такой же серый костюмчик на стуле рядом со мной доверительно прошептал собеседнику: - Сегодня же выступает Венера? Выступления начались.       На сцене появилась тощая, с аккуратно небрежными короткими волосами, поблескивающая от хайлайтера, разбрызганного по всему телу, девочка — типичный образ товарной нимфы, глаза у таких стеклянные, и поэтому слезам больше неоткуда течь. Что же, это было красиво, но избитая формула, мне захотелось уйти домой только сильнее. Перед её выходом на сцену меня парализовал страх, знали бы — посмеялись. Внезапно мне стало до одури стыдно перед самим собой, а потом я почувствовал, будто мне по глотке прошлись ботинком: Венера. Они выдавали его за девочку.       В смысле, в Намджуновских клубах часто применялся кроссдрессинг, гостям нравилось — выглядело принижающе, а потому было удобно окликать. Тем не менее, все это оставалось на уровне дешевого извращения – хочешь потискать мальчика в женских чулочках – пожалуйста, никто не запрещает. Нимфетка на сцене — другое дело, мне стало откровенно не по себе. Он был одет, да и выглядел в точности как женщина, из тех, что называют «настоящая женщина». С мягким блестящим макияжем, в облегающем изможденное тело, с остатками мышц, купальнике, короткими волосами до ушей и жестокостью в раскосых узких глазах — он выглядел, как тип сук, которых я всем сердцем ненавижу. Симпатичная внутренняя бестия, наслаждающаяся тем, что наебывает своей красотой буквально каждого в этом зале. Красотой, вседозволенность которой сводит его с ума. Он стоял в центре сцены, покачиваясь под джазовые гармоничные аккорды – оболочка, выжранная отупевшими взглядами, будто сам прыгнул в аквариум с пираньями. Шею облегало густое кольцо почти чёрной искусственной крови, стекающей каплями прямо по ключицам на купальник, вниз до ног, он, казалось, в ней купался. Рука неспешно оглаживала микрофон, прикреплённый к стойке, он шумно выдохнул, и я услышал его больной голос: - Позволь мне любить тебя… Конечно, он хотел, чтобы его лицо выглядело именно так, что сразу было видно, сколько на него было потрачено денег. От такой откровенности в человеческом облике мне стало не по себе. - Пожалуйста, люби меня…       Зал надломленно молчал. У мальчика на сцене был странный, высокий, будто срывающийся тембр, и пел он в свистковом регистре, так что его роль не была удивительна, только унизительна и для него, и для зрителя в любом случае. А я никогда не задавался вопросами, почему человек оказался в том или ином месте — по себе знаю, придти можешь только туда, куда тебя заведет. Его инвестиционный образ вызвал у меня странные эмоции, близкие к отравлению — сам я так никогда не умел. Людьми я манипулирую напрямую, грубовато, недостаток терпения сказывается на моей откровенной подростковости. А эта тварь была похожа на конфету с начинкой из канцелярских кнопок.       Песня подошла к концу, и он прекратил извиваться у микрофона. Лицо было поделено по каннамскому стандарту — я впервые видел мужчину с такой странной очевидностью пластических операций. Сам я тоже сделал себе филлеры в лоб вместе с контурной пластикой, пока жил с Господином Чоном, скорее из любопытства и желания приучить себя бросать деньги на ветер. Большинство Намджуновских шлюх подрезали веки, чтобы ты не нависали угрюмо над глазами и не раздражали клиентов. Особо не помогало, и к концу дня они едва могли держать свои подрезанные глаза открытыми. Лицо у девочки на сцене было полностью переработанное, казалось, лепили его по новой, с нуля. Будто красота эта действительно являлась только лишь сумасшествием.       Похлопали ему жадно и бездумно, хотя, для терапевтического эффекта вполне сгодится. Чужие пустые глаза налились нескрываемым самодовольством. Он на цыпочках спустился в зал, оставив сцену на растерзание танцовщицам и на своей спине утащил свет. Я тихонько подглядывал, а он лавировал между гостями легко и самоуверенно, и по фамильярным обращениям в его сторону я с неприязнью понял, что одурачили на самом-то деле меня одного.       Свой скрытный интерес к нему я успел потерять буквально на секунду, за которую он успел подлететь к чёрной лакированной макушке и уселся ему прямо на колени. При этом зачем-то растолкал всех локтями, но приобрёл человеческий вид. Темноволосый человек посмотрел на него спокойно и безразлично, оставив раскинутые руки лежать на спинке стула за собою и даже не шелохнувшись. Мальчишка удобства ради закинул ему локти на шею и принялся ёрзать, пачкая чужие брюки искусственной кровью. - Извиняюсь, - я огляделся в поисках Намджуна, злить которого совсем не хотелось, и только потом улыбнулся, - Нам пора готовиться к следующему выступлению, - неожиданно для себя я полностью растерялся в его присутствии, - Разрешите одолжить вашу спутницу? Я поклонился ему, ещё раз улыбнулся, и понял, что сказал полный бред. Человек на стуле быстро оглядел меня в своей холодной манерности, а голос у него был елейный: - Я и не держу, - сердце забилось у меня глубоко в горле.       Протянув горе певичке руку и утянув его с чужих колен, я вывел его за собой из зала, не уловив при этом ни запаха алкоголя, ни шмали — зрачков не рассмотрел. И зачем нужна была эта выходка? Его ладонь внезапно потяжелела на несколько килограммов в моей руке. Кожа была скользкая от блёсток, холодная и гладкая, в приглушенном освещении показалась мне не тонкой, скорее прозрачной. Сразу на лестнице, ведущей на рабочий этаж я скинул его руку и придержал за оголённое плечо. Находиться с ним рядом было неприятно, даже хуже, чем издалека. Меня потянуло к земле и совсем разморило, какой уж там выговор. Со стороны всё казалось так просто — поругался, ушёл. Даже когда я отпустил его плечо, он продолжил виснуть на моём локте, и тащился совсем неохотно, запинаясь в ступнях, так что у меня появилась мысль, что он всё-таки вмазанный. - Есть у тебя сегодня ещё выступления? - дверь гримёрки за мной закрылась со всхлипом умирающего таракана. Правая стена была уставлена несколькими столиками для макияжа и зеркалами с подсветкой, в которые можно было разглядеть себя в полный рост. Он лениво кивнул мне головой, но в глаза посмотрел на удивление заинтересованно. А меня поразило то, сколько ненавидящий себя человек способен приложить усилий на то, чтобы стать одноразовым. - Ну и зачем ты на Хосоке виснешь? - его голова наклонилась в движении близком к флирту, я усердно старался не злиться, - Намджун ведь предупреждал, правда, а? - Предупреждал, ага, конечно, - он расслабленно потянулся, застывшие капли крови с шеи осколками посыпались на пол. - Ну и зачем виснешь? - плечи были настолько худыми, что о них можно было поранить подушечки пальцев. - Захотелось привлечь твоё внимание. Вот оно, да! Разговаривать с ним было невыносимо тяжело. Повадки бляди не вывести — пережитое не отстирывается с кожи, как бы ты не пытался себя в этом убедить. В разговоре с ним я откровенно ожидал подвоха. Я своё прошлое не люблю: - Какие у тебя отношения с Намджуном? – как и не люблю, когда в нём копаются. Детская скалящаяся улыбка выдавала в нём полного уебка. Он раздражал меня всё больше, такой залезет прямо под лицо, и сделает вид, что неосознанно. Зачем же идти туда, куда не приглашали. - Ебёт он меня, - я посмотрел на него быстро, раздраженно. Человек он был очевидно противный в сложившейся ситуации, но спускаться снова вниз мне совсем не хотелось. - Ну, это и так понятно, - он оглядел свои ногти и пару раз на них дунул, - Ты просто это, знай: он конечно волевой, но тиран, его здесь мало кто любит. А большинству вообще без разницы, под чьим каблуком плясать, - прищуренные глаза были понимающие и терпеливые, лишённые животной апатии, и яростно настороженные. Он заправил чёрные волосы за ухо, бледные пальцы мелко подрагивали, а из напускной манерности осталась лишь размазанная по буквам надменность, которая, казалось, тяготила его самого: - Я не слышал, чтобы Намджун много про тебя говорил. Если ты ему действительно так важен — успей, пожалуйста, этим воспользоваться, босс. Надо же, да у нас тут представительное лицо измотанных жизнью и жаждущих любой возможности перемен. Тем не менее, попал он относительно в точку, последствия меня мало на тот момент волновали. Я смягчился и попытался спрятать свою раздражительность в карман. - Тэхён, - я протянул руку, а в ответ он визгливо рассмеялся. С выводами, я, конечно, погорячился, манеры у него были вычурные и странные. - Да я знаю, представь. - Ты у нас, значит, Венера? - лицо его в момент почернело. - Не говори так со мной, - он помрачнел ещё сильнее, заметив моё непонимание, - Думаешь, они меня Венера из-за красоты зовут? - и грустно усмехнулся. Я неосознанно шарахнулся в сторону, словив малоприятную догадку. Зато стало понятно, почему в зале его совсем не трогали. - Да не больной он на самом деле, - скрипучий голос, раздавшийся из угла комнаты, заставил меня вздрогнуть от неожиданности. На полу свернулось человеческое тряпье, которое при входе в гримёрную я даже не заметил. Коричневые тени были неумело, но усердно обмазаны вокруг глаз, и только усиливали видимость истощенности и незавершенности чужой внешности, - Не больной он, не бойся. Клиентуру берёт штабелями, постоянники ревнуют, вот и обзываются так. Хотя, приятного то всё равно мало. Слышишь, Чимин? Получивший, наконец, имя, Чимин, отмахнулся от странного голоса, звучавшего, как зажеванная диктофоном плёнка: - Ой, да отъебись ты от меня. Кто из нас ещё больше на больного похож, ну, скажи? - он снова приблизился вплотную ко мне, похоже, действительно ожидая такого же риторического ответа. Под давлением чужого взгляда я перевёл взгляд на человеческую кучу, свернувшуюся на полу, и мысленно, всё-таки, согласившись. Может, дело было в том, что он просто напугал меня. Этот перебитый, какой-то пережеванный мальчик, спрятавший свои звериные глаза в воротнике ворсистого свитера, из-под которого выставлялись кожаные стриптизерские шорты. Весь он был какой-то шарнирный, кукла тряпичная: - Как там твой кишечник, долли? - с атрибутикой в виде дурацких кличек как с необходимостью я давно свыкся, но в голосе Чимина резанула неприкрытая злость, слова звучали, как разворошенный муравейник. Пацан вздрогнул, будто его толкнули, и завыл: - У меня желудок сгнил, – лицо у него покрылось темными жесткими разводами, слезы потекли по слою макияжа. - А кишечник? – едко поинтересовался Чимин. - Кишечник тоже сгнил. Гнильё! – тот заныл пуще прежнего, обхватывая свои ободранные колени тощими руками и принявшись покачиваться вперед-назад. - - Синдром Котара! - Чимин доверительно прошептал мне на ухо и стал в момент неинтересен. Я только кивнул, задумавшись о том, каким образом увести эту компанию в зал. - Он у нас тут вроде ящика с кошмарами местного разлива, - Чимин снова ко мне повернулся, а обделённый позади него окончательно провалился в себя, не прекращая подвывать и уткнувшись лицом в коленки, - Понимаешь, Юнги любят брать как садисты, так и мазохисты, а это большая редкость, - тем не менее, за плечо Чимин покосился весьма презрительно, - Знал бы ты, что он с клиентами вытворяет.       Я подошёл поближе к пареньку, на вид ему было лет за двадцать, молодые состарившиеся лица все выглядят на один возраст, так что точно трудно было угадать. Подхватил его за локоть и заставил встать на ноги, всхлипывать при этом Юнги перестал, выглядя абсолютно позабывшим о своем горе, происходило которое всего минуту назад. Тельце у него было ещё более тощее, чем у Чимина, совсем хиленькое, глаза кукольные и застывшие, по таким можно постучать пальцем и услышать хруст. Кожа была пережиточная, испещрённая натуральными шрамами. Юнги, значит, хотя эти безвкусные клички подходили им куда больше, чем настоящие имена. - Берут его наглухо ебнутые, яблоко от яблони, в общем, - Чимин дышал мне прямо в позвоночник, подойдя со спины, - Знаешь, есть такая тема, очень популярная, некоторым до одури хочется почувствовать себя виноватыми. Тут клиенты разные бывают — одни вот ещё в зале показывают фотки своих тринадцатилетних, дай бог, детей, а потом зовут тебя по их имени, просят называть их — даже не папочка, «папа!». У них Юнги всегда любимчик, одним словом, - Чимин злобно усмехнулся, - Говорю же, я подслушивал, он такой бред проворачивает! Особо не стонет, только кричит: «Бог тебя накажет!», а отбивается и когда надо, и когда нет. Да ты бы знал, насколько людей, уверенных в собственной неправоте и пытающихся доказать себе обратное, легко выбить из колеи. Попадёшь в точку — они озвереют. Только извращенцы у нас Юнги и берут, - он почти прильнул к моей шее, - только платят за это точно также. Затылком я почувствовал его оголодавший взгляд. - Хотя, тебе следовало бы брать подороже, - кожу на хребте стянуло в комок, а Чимин уже откровенно развлекался. Прервав монолог, грозившийся перерасти в исповедь, в гримёрку ворвался рабочий пёс, недовольно хмыкнув, и торопливо разгоняя сборище: - Долли, Венера, костюмы, в зал, бегом.       Пока мы спускались по лестнице, Чимин насильственно прижался к моему боку, окончательно настраивая против себя. Его слова обо мне и Намджуне почему-то задели за живое, я страшно разволновался. Неужели всё действительно было настолько очевидно? Не такой уж я и плохой актёр. Снова покосился на безразлично слепленное лицо Венеры, пересилил себя, подумав, вот что значит язык и мозги, которые лучше держать при себе, и сполз ему рукой с лопаток почти до задницы. Самодовольная выжидающая усмешка изуродовала его лицо. Чимина снова отправили на сцену, он разметался по залу, Намджуна нигде не было видно и оказалось, что здесь снова жутко темно. Человеческие вешалки с одеждой разобрали в машины, публика обнищала. Пара менеджеров подошла несколько раз, сообщив о дополнительных выкупах на всю ночь. Юнги почему-то не рвался на сцену, среди гостей ему было не место, он прижался к моему боку и схватился за рукав рубашки. Звериное его лицо было изувечено страхом.       Черноволосый худощавый мужчина смотрел прямо на нас, поднял руку, и подозвал жестом, на себя, как собачку. За столиком он остался совсем один, охранников не было видно по сторонам. Запуганный Юнги врос в землю, мне захотелось отпилить его ноги и я понял, о чём Чимин мне пытался тогда рассказывать. Он подозвал нас ещё раз, всё также индифферентно, неторопливо, а я всё пытался почувствовать, глупость это, предчувствие, или азарт. Чон Хосок, правая рука мэра города, был бывшей псиной полицейского управления, за что Намджун его и недолюбливал. Репутация незавидная, но безоговорочная в таких кругах. - Специфичный у вас вкус, Господин, - я склонился, в сотый раз за этот вечер, но впервые перед его столиком, и подтолкнул Юнги, почти кувыркнувшегося, вперед себя. Он взял Юнги тогда на всю ночь. Раскосые блеклые глаза были ослеплены пренебрежением. Юнги взглядом молил меня о чем-то, от волнения неспособный произнести ни слова и сжавшийся в месиво неосознанно. Он пробудил во мне дикий интерес: - Ну, гарантии требуются с обеих сторон, так ведь? - в глазах Юнги вспыхнул отчаянный страх за свою жизнь. И Чон Хосок протянул мне ладонь для рукопожатия.