Молочные глаза

Хосока называли крысоловом. Репутация у него была гнетущая. На своем пригретом месте и в правительстве, и синдикате чёрного рынка, выходил он змеёй с головами на обоих концах.       Сам Хосок был официальной крысой, признанной обоими сторонами. Благодаря его щедрым подачкам правительству и удавалось так долго сохранять относительную целостность синдиката. Ветки, правда, он закладывал не под чистки, а как его душе только было угодно. Отламывал по кусочку и угощал, когда чувствовал урчание в животе. Проще говоря, занимался тем, чтобы уводить глаза и уши от общей картины на периметр. Правда, с его лёгкой руки в подарок на повышение копам мог попасть каждый, поэтому откровенно недолюбливали его только особо отчаянные, вроде Намджуна, с перекошенным комплексом бога, которым будто и нечего было терять. Собственно, в синдикате это и было основной деятельностью Хосока — опускать таких с небес на землю. Буквально зарывать в неё. Пообщавшись с ним лично, его место становилось неудивительным. В Хосоке чувствовалась обременительная для окружающих расчетливость, спокойная, выверенная жестокость, которой он умел неторопливо манипулировать. Большего о нём я не знал, зато сразу понял, что голову перед ним склонять придётся — или погладит, или пустит на отсечение, как сам решит.       В правительственных кругах оказалось не так много откровенных дыр, как мне сначала думалось. Крыса есть крыса, и в особенности, если она приносит доход - значит, и мышеловка будет позолоченная. Тайные полицейские агенты канули в прошлое, потеряв свою значимость, и благодаря Хосоку синдикат задышал почти полными лёгкими. Бандитская натура властителя была подарком Хосока чёрному рынку. Чон Хосок был правой рукой и племянником мэра города, благодаря чему чёрным рынкам сбыта и была открыта относительно свободная дорога. Все дружно пригрелись в комфортной нише почти бартерных условий: фармацевтические поставки, проходившие через правительство, и позволявшие им отслеживать ситуацию, значительно облегчали наркоторговлю. Прибыль прибирали в процентном соотношении к рукам. Залог безопасности — умение делиться. Дорогу наверх следовало расчищать аккуратно, затем, чтобы всегда иметь дорогу к отступлению. Хосока звали крысоловом, и мне жутко не нравилось это прозвище лишь потому, что оно соответствовало действительности. Честно говоря, мне никогда не хотелось прыгнуть выше головы, мне не нужны были правительственные бунты и новый режим ни в одной из веток власти, не нужно было наработанное в поте лица для будущих поколений место. Знал бы я сам, чего мне хочется - разве что заработать побольше, а потом ещё больше, чтобы никто не смел думать, что от бедности моя кожа больна. А потом ещё больше, и ещё, чтобы в корне сменить причину, по которой никто меня больше не посмеет тронуть.       Всю ночь я провёл в зале клуба, гуляя в ожидании Намджуна от сцены до бара, к рассвету тут почти окончательно опустело.       Венера выходила на сцену снова, удручённо петь перед полупустым залом. Почему-то его отчаяние дико меня возбудило. Он был красивый безмерно, бездумно, конечно, меня привлекало его бесполое вылепленное лицо, преимущественно своей полной неадекватностью. Намджун делся непонятно куда, когда, и на сколько, это меня останавливало. А певичка на сцене говорила мне о любви через свой микрофон, и я потакал ему, лениво сжимая себя через брюки. На последней песне, он, казалось, готов был расплакаться. Под утро я остался в зале совершенно один.       Намджун всё не забирал меня, до него было не дозвониться. Когда пьешь после бессонницы, сразу начинается похмелье, я не спал двое суток, но не представлял, как ещё могу сам себя развлекать. Прошедшая ночь смешалась в голове в вязкую кашу. Я пожелал себе приятного аппетита. Входная дверь заскрипела на петлях, и я повернулся, перебарывая удручающую головную боль. Ну конечно. Только въебанной проститутки мне не хватало. Редкие официанты, собравшиеся убрать зал, подняли головы, проследив за пошатывавшейся фигурой, неизменно плетущейся в мою сторону. Почему-то я закрыл глаза, хотя зрение меня редко подводит. При взгляде на лицо Юнги, становилось понятно, что имел в виду Хосок под гарантиями.       Он подошёл чуть ближе, и только по тихим шаркающим шагам я заметил, что обуви на ногах у него не было. Он был босой, волосы смяты, запеченные трубками вместе с какой-то липкой коричневатой грязью, которая по запаху оказалась кровью, стоило ему приблизиться. Короткие чёрные шорты, вместе с полупрозрачной рубашкой, сбившейся с плеча, приобрели асфальтный оттенок, будто по нему Юнги и катали, почти забетонировали туда. Его женская блузочка прилипла к телу, помявшаяся и заскорузлая. На воротнике клейкие разводы, а ключицы у него до сих пор были мокрые от пота — я не смог протянуть ему руку, хоть и видел, как он дрожал, втопив взгляд в то, что Хосок сделал с его лицом. Юнги плакал. Судя по опухшим глазам, которые были красные, как у больных животных - кажется, можно нажать, и белок упадёт на пол - плакал он уже часов несколько без перерыва. Ну, как по глазам. По глазу. Потёки косметики на его лице смешались с коркой кровавых брызг и протёршейся кожей, щёки были ободраны, как если бы он прокатился ими по металлическое горке. От него пахло железом и сорняком. Поле боя щипало, он не переставал безмолвно выть, а кожа его от этого краснела и распухала всё больше прямо у меня на глазах, будто это лицо сейчас задушит его.       Очередной приступ его плаксивости резко оборвался на крайней ноте. Юнги шелохнулся, моргнул, и нашёл в себе силы подтащиться ко мне ещё ближе, светя перед моим носом своей пустой, раскрасневшейся глазницей. Он остановился в полуметре от меня. Даже сквозь тусклое освещение я увидел оборванные тощие нервы, бахромой свисающие из остатков глаза. Юнги молча поднял трясущуюся ладонь и начал перебирать их пальцами, шевеля губами, что-то считая про себя. Ящик с кошмарами местного разлива, говорите? Кожа на ляжках обвисала с него лоскутами. Изувеченная и ободранная, по сырому запаху, сочащемуся с обрезков, я предположил, что на него спустили собак. Думая о том, как бы сделать уместно, я спросил напрямую: - Тебе что-нибудь передали? - Юнги попытался наклониться ближе, заставив меня непроизвольно дёрнутся. От видимого неприятия он снова яростно начал хныкать, и только потом отвечать. - ...ч-что след… следующем-м-уу… - мешанина из человеческих зубов и звуков. Я приблизился к нему, поджав челюсть, подстрекая его на связную речь, - … следующему он язык отрежет уже полностью. Он вытянул вперёд две ладони. Между линиями жизни лежал пакет с подарком. Полиэтиленовый запревший пакет с маленьким обрубком склизкой розовой плоти. Рядом с куском языка, на дне запотевшего пакета, положили фотокарточку. - Чимин… - я хотел закричать, но почему-то шептал. Даже не понял, почему произнёс его имя, - Ну, чего встали, долбоёбы? Позовите его и убирайтесь. Убирайтесь, кому говорю… - голос сорвался на хрипы, - … пожалуйста! Обслуга Намджуна, по рабочей этике привыкшая к беспристрастию, скукожила лица и, в особенности, носы. По лестнице вниз со второго этажа раздались суетливые глохнущие шаги. Кишки скрутило в трубки, паника меня выворачивала. Колотить без остановки меня начало ещё при взгляде на корки грязи. Да когда там приедет Намджун?! - Вот этого его испоганили, конечно, - Чимин, переодевшийся в голубую струящуюся кофточку, обошёл Юнги вокруг оси несколько раз, и остановился вплотную перед лицом, непонимающе разглядывая и даже не морщась, - И за что его только так? - натужное сочувствие, которое он счёл должным демонстрировать перед едва знакомым человеком, звучало крайне раздраженно. - Хосок, - я едва услышал собственный голос. Чимин повернулся на меня, открыл рот, закрыл, и замолчал. Сопение из носа Юнги, забитого струпьями, было громче, чем моё собственное дыхание. - Почему… - Чимин совсем растерялся, - Почему? А потом стал звучать исключительно осуждающе. - … и как ты предлагаешь мне это ему объяснить? - Чимин в ответ замахал руками перед лицом, выражая свое полное беспристрастие. - Зачем ты меня об этом спрашиваешь? Намжун — это твоя проблема! Да отпусти ты меня уже, - только из его слов я заметил, что схватил чужое запястье, - Выкручивайся сам. От себя скажу, я ничего не видел и ничего не знаю, - и развернулся по направлению к лестнице. - Я скажу ему, что идея была твоя, - голос всё ещё звучал унизительным шепотом, - Ты, похоже, с этим огрызком, - я мотнул головой в сторону останков Юнги, - И так не в ладах.       Чимин раздражённо обернулся и даже топнул ногой. Лицо всё такое же полумертвое, но тело колотило сквозь ткань. Он подошёл ко мне, замахнулся, зажмурился, снова развернулся и от бессильной агрессии ударил Юнги по щеке. Тот издал визг, с которым лопаются двухдневные воздушные шарики. Такая выходка здорово подчёркивала неполноценность его личности. Хозяин ведь был не тупой, и если врать будут все — значит, виноват тоже каждый. Чимин гадливо дёрнул ртом и принялся теребить свои волосы. - Как можно было так сразу попасться крысолову? - его голос был полон глубокой обиды, - Что делать, Тэхен? Выбирай между повешением и четвертованием, - огрызаться он никак не мог перестать хотя и сам, видно, от этого утомился. Я ожидал истерики. А он зарылся в себя абсолютно целенаправленно, будто действительно почувствовал вину за произошедшее, и никак не мог оторвать руки от своего тела, даже не поглаживая, а то и дело щипая себя. Я посмотрел на неподвижного Юнги, замершего в пространстве памятником, ещё раз, и облегченно вздохнул, высказывая предположение: - Тупица. В руки ему посмотри, внимательно. Чимин перевёл на меня застывший взгляд, и в стекле глаз неожиданно расширились зрачки. Даже не посмотрев в сторону Юнги, он сначала доверчиво улыбнулся.       На дне пакета с отрубленным куском языка лежала смазанная полароидная фотография. На ней — протянутая мужская ладонь с ошметком плоти, зажатом между пальцами. Фотография была запакована в отдельный файл. Дыхание к тому моменту замедлилось, изживилось. Я начал слышать чуть больше. Неразговорчивый Хосок сделал мне комплимент, рассчитывая либо на мою полную тупость, либо на мою смекалку — конечно, отпечатки пальцев, сохранившиеся на фотографии, было бы невозможно снять, даже уже к этому моменту — но Чимину я предпочёл об этом не говорить. На мясе отпечатки так вообще почти не сохраняются. Но мне захотелось его успокоить. Фотография улыбалась мне из пакета. Действие крайне символическое. Я надеялся, да я был уверен, что понял то, что мне пытались мне этим сказать. Крысолов послал мне гостинцы, даже если это и было приглашение в ловушку. - Зуб за зуб. Наверное, - Юнги, посчитавший, что фраза относится к нему, старательно попытался улыбнуться. Я вырвал, наконец, пакет из его рук, и бедняга снова зашатался, - Он же на торгах одежду купил, - Чимин снова напрягся, - Вот если бы он эту очаровашку, - Юнги раскрыл глаза и снова улыбнулся, уже почти искренне, - Не изувечил, вот тогда и следовало бы обосраться. Запотевший целлофановый пакет с языком я положил себе во внутренний карман пиджака. Хосока зовут крысоловом. Человек дела, что сказать. - Он же послал мне свои отпечатки, это почти, такая честь, понимаешь? Да и Намджун не без подарка, эта покалеченная дойная бедняжка теперь у него будет, как бельмо на глазу. Уверен, конечно, что это предупреждение, но зависит это только от благоразумия Намджуна, - почему-то я почувствовал дикое самодовольство за свои слова. Чимин посмотрел на меня уже полностью осознанно. Лицо лопнуло от корки и освободилось ото сна. В красной зашоренной темноте его глаза, казалось, очень медленно пережевывали. На дне мутного варева, наконец, появилось облегчение, но это не удивило меня. Такие люди поджидают свою судьбу годами. Я посмотрел на искалеченное, провернутое мясом наружу лицо Юнги. Мой счастливый билет, самое красивое, что я видел в своей клетке: - Кому в голову придёт винить палача… - я и сам рассмеялся. В удачу я никогда не верил, потому что работал слишком много для человека, которому в жизни могло бы повезти. Меркантильность была моим самым большим несчастьем — работать я всегда искренне ненавидел, не любил. Только правда, кому в голову придёт винить палача. Чимин бросился обнимать Юнги, смяв сочащуюся освежеванную кожу, и от боли тот заново начал рыдать.

***

Люди меня не любили. Всегда не любили, даже когда я про это не знал, и поэтому почувствовал на своей шкуре, как клеймо. Вся моя кожа была этим пропитана, к этой неприязни я был привычен и вымочен в ней, сам же и утопая. Люди вставляют тебе нож в спину именно тогда, когда ты решаешься доверять им по вполне простой причине — решение ты путаешь с решимостью.       Я думал про это много, и, всем, наверное, кому любви недодашь, вырастают недокормленными, и сколько их не корми, навсегда голодающими и останутся. Только дело не в этом. Судьба – это всего лишь игральные кости, выпадающие кому угодно и как угодно, формирующие, конечно, базовый образ. Психика у меня самого была изначально нестабильная и менялась беспрерывно. Когда я говорил, что люди меня не любят, я не это имел в виду. Своим прошлым я не был способен угнетать окружающих. Не умел развлекаться самоистязанием, выводя себя на сочувствие. Происходящее со мной всегда оставалось внутри моей головы, и там ему и суждено было сгноиться. Всё было проще, на самом то деле: Я был магнитом для человеческого дерьма.       В школе у меня не было друзей. Но если я разговаривал, то рассказывали мне всё, от слова абсолютно. В разговорах со мной люди часто удивлялись своей откровенности, хотели они того или нет. Сболтнул лишнего — а остановиться уже не сможешь, и всё больше зарываешься в эту ловушку отвращения к самому себе, которое постепенно перетечёт на того, кому ты свои страшные сказки рассказываешь. Это и есть то, что называют избавлением. Сбросить свою изгнившую шкуру на постороннего, и ненавидеть его за то, что видел, как ты её менял. Я хороший слушатель, неплохой лицемер, эмпатичный ровно настолько, как сквозная дыра. Люди тянутся к такому поначалу жадно, как к сливной бочке, а когда из них всё выходят, то видят во мне только свои переработанные куски. Рассказывали мне всё и постоянно, хотел я того или нет. Только ответная боль может помочь разделить боль, а у меня её в запасе было достаточно. Вот ко мне и тянулись, как к спасению, превращая в одноразовую туалетную бумагу. Использовали раз за разом, всё быстрее, чем больше чужих историй оставалось на моих плечах. Я никого не винил: Я всех вынуждал себя бросать и прекрасно об этом знал. Проблеваться своими страхами, пережитками и отвращение, всем, что только успело в человеке накопиться, оставить в себе чистую кровь и поэтому больше не видеть в тебе нужды. Такое общение – подобие живого человеческого туалета. Круг знакомств у меня был постоянно новый. Даже если тебе не скажут напрямую, я знал, почему люди от меня отходят, и делают это всегда с отвращением, почти убегают. Кому захочется смотреть на остатки самих себя? Это почти некрофилия. Вот они и бросают. А что им ещё остается делать?       Чимину я не доверял ни на каплю, но встретил его совсем недавно, что уж говорить про Намджуна. Своей самоуверенной жесткостью он подначивал людей использовать его. Я не любил быть обузой, хотя это всегда неплохо у меня получалось. Моя мать была паразитом – ей хотелось, чтобы людям было тяжело также, как, казалось, было ей самой, и она висла на них, притягивая к земле. Хоть в чём-то я оказался ей противоположен — люди сами тянулись ко мне только затем, чтобы поставить меня на колени. Я считал, что во мне не было жертвенности, от традиционных манипулятивных идеалов я был далёк. Людей я зеркалил неконтролируемо — обречённый всю жизнь терпеть их отвращение к самим же себе. Я сразу подумал, что Чимина тоже вынужу себя бросить. Это был мой способ сближения.       Мне симпатизировало то, что он не побоялся даже шанса риска, хотя место под ним было теплым и нагретым. Мотивы личной симпатии мне импонировали. Я сразу подумал, он меня уже раньше видел. Намджуну я помогал почти со всем процессом курирования точек, и со скандалами, тоже, разбирался часто сам. Намджун лаконично обзывал свои клубы по номерам, хотя я и был уверен, что он помнит все до одного названия. Номер одиннадцать был самый прибыльным — родина Венера. До вечера аукциона я уже бывал там пару раз, ласково беседовал с руководством по поводу списка гостей на вечер, заезжал посмотреть материал к выставке, с девочкой пришлось разбираться только один раз — не возить же нам по всему городу трупы на тележках. Поэтому я сразу заметил, что взгляд у Чимина был как у человека, уже со мной знакомого. А, похуй – взгляд, как обычно - как на сливную дыру.       Когда я зашёл в кабинет к Намджуну, на столе у него уже скользило синее утреннее солнце, и в холодном свете меня ждал не самый приятной сюрприз. Человек-амфибия сидел, проволокой вжавшись в кресло, будто насаженный на металлический штырь. Изогнувшись в своей квадратной пластике, Джин повернул голову и посмотрел на меня. Обстановка была не самая располагающая. Намджун посмотрел на меня тягуче и напряженно, давая мне последний шанс перед тем, как достать пушку и обмазать стены кабинета моими мозгами. Наверное, ему было неудобно делать это перед гостями. - Юнги отвели к врачу, и… - я запнулся, сам не зная, как хотел продолжить фразу. Намджун молча поджал губы и внимательно изучал моё лицо, которое под его взглядом начало пузыриться. Дышать, сука, главное, дышать. Физиономия его внезапно немного расслабилась, он убрал залом между бровями, глубокий настолько, что туда можно было положить указательный палец и откинулся на спинку стула. Кивнул мне: - Ну? Продолжай. - Лицо раскромсали страшно. Вряд ли кожа срастется заново, щёки будут подшивать, рубцы — это в лучшем случае, что останется. Ну, и глаз… - я отрапортовал уже спокойно, почувствовав, что холодный рассудительный гнев хозяина ко мне мало относится, - Шепелявит без языка очень сильно, звучит ужасающе, но говорить сможет. Нёбо загноилось, я когда приходил, он сидел с щеками, напичканными ватой. Сказали, его знобит, температура уже под сорок, но в общем-то… В общем-то что? Ситуация непритязательная. Я сказал то, что показалось мне хорошей идеей лишь в тот момент: - Думаю, следует попросить Господина Хосока оформить на него полный выкуп. Даже в качестве ящика пандоры работать бы Юнги уже больше не смог. - Господина Хосока следует попросить удавиться, - глазницы Намджуна стали скользкими от отвращения, - Вот же крыса хуева, - он увёл взгляд от моего лица, видимо, не хотел обзываться, - Не знал, что он ещё и извращенец. На этих словах выглядел он уже не презрительным, а крайне задумчивым, а я только согласно кивнул, потакая ему. - Намджун, он даже за избиение не доплачивал. Могу съездить, разобраться, - он помрачнел, - Если захочешь. - Кто ему выдал Юнги? - Джин обернулся ко мне, буравя текучими пространственными глазами, его голос я решил игнорировать. Кайма его век натянулась и подрагивала при этом, как на ветру. - Вот же тварь самодовольная. Какой мразью надо быть, чтобы покупать из своих же дружков шмотки, - Намджун поводил туда сюда челюстью, скрипя зубами. Сконцентрироваться он был способен исключительно на одной умственной активности, и я почувствовал облегчение. - Кто ему Юнги сбагрил? - Джин развернулся назад к Намджуну, обращаясь уже непосредственно к хозяину и голос его звучал в два раза тише.       В резиденции он появлялся периодически. Приходил по поставкам товара, можно сказать, на чай, и вертелся у меня под носом всем своим видом пытаясь заставить испытывать чувство вины. Не сказать, чтобы у него совсем не получалось, раз уж я это заметил, но его обиженность выводила меня из себя. Это был мой пройденный, промежуточный этап, их я привык выбрасывать на помойку. Взаимодействие с доктором вызвало в моем мировосприятии раскол. Джин, в своём видении реальности, был человеком весьма посредственным, но не сказать, что глупым. Наверное, поэтому всё и подмечал. Я на него не злился, много чести. Но его появление в моём доме знатно расшатывало самоконтроль. Вот и сейчас. - Зачем ты лезешь? Тебе же больше объедок со стола, на что жаловаться? - Намджун едва заметно улыбнулся, заставив меня ликовать и остановиться вовремя. Джин посмотрел на меня ещё раз и перестал замечать. Тело его походило на тонкую оболочку, балансирующий в пространстве взгляд был искусственным, похожим на мыльный пузырь. Спорить со мной, по крайней мере в резиденции, было абсолютно бессмысленно. Я был у Намджуна в любимчиках, на особом счету. Джин почему-то спросил ещё раз, правда, уже спокойно, почти доверительно: - Почему он взял именно Юнги? Наверное, мне всё же следовало объяснить. - После первого выступления я поднимался в гримёрку, чтобы их проверить. Юнги и его дружок на тот момент оба были там, - Намджун кивнул непонимающе, но терпеливо, - Потом их отправили выступать в зал, а я ещё минут пятнадцать проверял на втором этаже оставшихся девочек. Только когда спустился вниз, мне сообщили, что на Юнги выкуп записали. Ни его, ни Хосока в зале уже не было тогда. - Ох малыш, извини за формальности, меня это самого утомляет. Было бы только, кому всё это подтвердить. Я кивнул ему, разговаривающему непривычно ласково, и завился под ногами привычной собачкой. - Тот, второй, видел всё. Может, даже сможет сказать тебе имя менеджера, который переписывал выкуп. Ты называешь его Венера, вроде, да? - лицо Намджуна неоднозначно покосилось, и особое положение Чимина кольнуло меня по щеке, - Он почти всю ночь выступал, мне же утром и передал, что Хосок с Юнги уехал. Сказал, правда, ещё до того, как я спросил. Намджун кивнул, показал, что поверил. Потёр виски устало, будто пытаясь слепить их в новую форму, и махнул Джину рукой: - Увидимся, солнышко, - обращался он к Джину. Меня покоробило и стало непереносимо жутко, - Проводи его и возвращайся. Возвращайся, солнышко. Давай. На лестнице в коридоре Джин сказал мне, даже не повернув головы. В словах его не было обиженности, как не было и жалости, только сухое, понятливое презрение: - Такие, как ты, никогда не пойдут далеко, Тэхён. Ты считаешь, что из всего сможешь выкрутиться, что бы с тобой не делали, а в итоге погубишь себя сам. Акула со вспоротым брюхом будет жрать собственные кишки лишь потому, что почувствует запах крови. Я молча посмотрел ему в затылок, сдерживая порыв столкнуть его с лестницы. Хотел бы я сам считать, что он неправ.