Молочные глаза

Намджун направил меня ехать разбираться незамедлительно.       Вопросов у посторонних это никаких не вызвало. Специфика отношений Хосока с хозяином — была делом больше общественным, чем сугубо личным. Хосок был нацелен на поглощение самых прибыльных ветвей синдиката и их монополизацию, и поэтому Намджун, с его понятиями исключительно частного подпольного бизнеса, стоял у него, как кость в горле. Личные мотивы двигали Намджуном слишком во многих вопросах. Это здорово мешало моему, периодически возникающему, к нему уважению, как к человеку. Его грузная меланхолия всегда была настолько лишней и неуместной, что мне хотелось выть от стыда и бессилия. Я правда утомлялся от его необъяснимой человечности.       Намджун сразу предупредил меня, ни разу не усомнившись в моей лояльности. Хосок уже предлагал ему слияние несколько раз, и несколько раз получал отказ. Намджун владел второй из крупнейших нелегальных оружейных жил в Корее, не говоря уже о его развлечениях с проституцией — клубный бизнес имел всю необходимую документацию и был официально зарегистрирован. Охраняя его спину, было очень удобно ударить в тыл.       Поехать он мне приказал без Юнги. Больница до сих пор предпринимала попытки восстановить его кожу и разверженное лицо. На самом деле, на мой вкус, всё это только добавляло что его внешности, что образу, только большей лаконичности. И его ободранный взгляд больше не выглядел таким диким на обвисшем клочками лице. То, что Юнги молчал, поначалу меня удивляло. Не в том смысле, что говорить ему было больно: для человека такой болезненной ауры болтал он до нелепого, и ужасающе много. Болтал со всеми подряд, несмотря на то, что с ошмётком языка во рту у него это с трудом получалось. Речь была невнятная, шепелявая, и её смысл он глотал вместе с буквами, бесконечными монологами пытаясь сместить спектр внимания подальше от своего лица. Речь не об этом. Меня поразило то, что до сих пор он никому не сказал ни слова ни про меня, ни про Чимина, ни про ту ночь, когда я продал его. Видимо, понимал, что лучшего положения у него уже никогда не будет. Получается, что его верность я вынужденно купил. К Хосоку я поехал один.       Жил он в массивной резиденции за городом, куда меня и направили. Ещё примерно за полчаса остановки перед самой усадьбой, я въехал в ворота территории, которая принадлежала ему. Территория поместья была несуразно гигантской, ухоженной и вычищенной — такими карикатурными бывают только дома, оставленные в наследство. Через открытое окно машины влетел порыв ветра, заполненный запахом дождя. Я включил фары, освещая внезапно сгустившуюся дорогу и слушая костный хруст листьев под колёсами. Предчувствие у меня было странное, диковатое, а интуиция меня редко обманывала. Весь оставшийся путь я провёл как по дороге в капкан. Ворота перед поместьем открыли дистанционно, и когда я припарковался рядом с каменным зданием, кислый запах в воздухе наконец рассеялся, и пошёл первый за неделю дождь.       Родители Хосока были из правительственных кругов уже не в первом поколении, сам он был акционером нефтяных компаний, владел частными скотобойнями и заводами по производству металла, так что количество прислуги в доме и его мраморная вычурность не удивила меня. То, что он непосредственный племянник мэра — ходили только слухи, но я был в этом уверен. Конкретная его должность никому не была ясна, но присутствовал он всегда и везде, так что его просто называли «правая рука». Образ у него был безупречный, отточенный, а оттого безличный, поэтому к нему клички и липли. Такие люди всегда олицетворяются в первую очередь со своей маской. Не могу сказать, что я сильно боялся встречи с ним, хотя определенно опасался, и радовался этому — это заставляло меня верить в собственную адекватность. Хосок был похож на человеческое лезвие, и явно не из тех ножей, которыми только режут ингредиенты в рагу. Я не знал, чего можно было от него ожидать. Он был спрятан и запечатан под своей скорлупой холодной выдержки так надёжно, что я бы просто сломал себе пальцы, пытаясь её расколупать. Крысолов, крысобой, я всегда завидовал подобным прозвищам. Своё не любил и давно уже не слышал со стороны. Названием обладать удобно, именно потому, что это не имя, и ты можешь его выбросить в любой момент.       Меня проводили на второй этаж. По обеим сторонам широкой, белого гранита, лестнице, с бронзовыми перилами, растекались к полу панорамные окна, тени с которых стелились по моим стопам. Дождь забился в выпученные стёкла, припадочный звук шёл нога в ногу с моим сердцебиением. Пришлось признаться себе, что я, все же, разволновался. Шёл к монстру в пасть, надеясь выйти насквозь. Всего в доме на несколько тысяч квадратов было два протяженных, длинных этажа с множеством комнат, и большим, почти бальным, залом, на первом. Я дошёл до конца лестницы, почему-то больше не поднимая головы, и принявшись следить за фирменными ботинками, которые цокали передо мной, затормозили, и освободили мне дорогу. Взгляд оборвался о невысокие домашние каблучки, расположившиеся на верхней ступеньке длинной гранитной лестницы.       Передо мной стояла выдержанная стандартами красоты высокая стройная женщина, лицо которой было закупорено в знакомом мне выражении ненамеренной жестокости, буквально сочившемся с тонких чёрт. Несмотря на высокий рост, ножки у неё были маленькие, почти детские, видно это было даже в туфельках на каблуках. Она, казалось, не только не выходила из дома, но и почти не передвигалась по нему. Странная у неё была, ненормальная и отрешенная какая-то красота. Благородство в девушках мне было неприятным, но подсознательно я сравнивал её со всеми теми женщинами, думая о том, что она не походила ни на одну из них, ни на всех их вместе взятых. Она была рептилоидная, ящероподобная, знакомые мне женщины свой змеиный типаж обычно втискивали в ужимки, что он становился еле заметным, и я впервые видел, чтобы человек с таким достоинством его нес. Красивая, конечно, даже очень, таких обычно легко свести с ума. Они повёрнуты, как правило, на жажде внимания, сами зависят от своей внешности и заставляют зависеть окружающих. И мне кажется, что очень любят вызывать чувство вины. Такая красота толкает на вседозволенность. Впечатление она на меня произвела крайне неприятное. Кроме странноватой, первочитающейся надменности, взгляд у неё был такой, будто наелась гвоздей. - Госпожа, - я мягко улыбнулся ей, намеренно избегая её мучительного взгляда. Рассматривать это лицо больше не осталось никаких сил. Лёгкое её платье открывало тонкие, костлявые, и покрытые подростковыми синими прожилками руки. Кожа была нетронутая и по-детски молочная. На вид ей было можно было дать не больше двадцати двух лет. - Я сама провожу его дальше, - голос у неё оказался низковатый и сиплый, как при несмыкании связок. Красивый голос, на самом то деле, который только подчеркивал уродливость выражения красивого же её лица.       Я поклонился ей на тридцать градусов в выражении легкой благодарности. Она пошла в коридор, слегка пошатываясь на своих невысоких каблучках. Будь это другая женщина, выглядело бы даже трогательно, а в наших клубах девочки ходили на двадцатисантиметровых платформах по десять часов. Пластика у неё была смазанная, не укрепившаяся, буквально всё говорило о том, что она ещё ребёнок. Только лицо было странным и взрослым, будто пересаженное на голову и абсолютно отдельное от всего её остального существа. Не знаю, была она его жена, содержанка, или дальней родственница, но в энергетике у них было нечто похожее. Тяжелая, вынуждающая к заискиванию манера общения и змеиный, жрущий белки взгляд. К Хосоку меня тянули его возможности, с этим было легко смириться. Эта женщина лишь отталкивала, преимущественно, видимым сходством с ним. Она указала мне на массивную дверь, когда мы подошли к концу коридора, легко кивнула головой и произнесла: - Скажите, пожалуйста, Господину, чтобы позвал меня, когда вы закончите, - я заметил, что платье её было сшито на традиционный манер. Уже приоткрыв дверь, я замер на пару секунд, кровь в венах свернулась, и я понял, что не почувствовал от неё абсолютно никакого запаха. - Хватит стоять на пороге, - голос у него был размеренный, насмешливый, - Раз уж пришёл, то проходи.       В кабинете у него было светло. Первым, на что я обратил внимание, было большое, не обрамленное, во весь потолок зеркало. Такие мы вешали в некоторых номерах: это для тех, кому нравится наблюдать. Фетишей, связанных с вуайеризмом, я не понимал — не люблю, знаете ли, когда за мной подглядывают. Зачем Хосоку зеркало прямо в кабинете, я не знал, но по безвкусному расположению приходилось догадываться. Я поклонился ему на сорок пять градусов, и дверь за мной глухо захлопнулась. Ящериные глаза безжизненно впились в меня, выкачивая информацию. - Ты ведь не за шлюху пришёл просить? - его голос слегка отдавал разочарованием. Сидел он на тёмно зеленом диване ко мне лицом, закинув ногу на ногу. Перед ним, на точно таком же диванчике напротив, спиной ко мне, сидел натянутый посторонний человек. - Господин Намджун послал меня именно за этим, - ответ прозвучал сухо, хотя я и старался смотреть ему в глаза без малейшего на то желания. - В таком случае твой Господин может смыть его в унитаз, - Хосок халатно махнул рукой, - Заплачу полный выкуп, но забирать его я не собираюсь. Куда тут его девать? Глаза Хосока слегка потухли и он развёл руками, демонстрируя мне, мол, совсем нет места. Он посмотрел на меня со смесью жалостливой скуки и перманентной агрессии, присущей подобному взгляду. То, что я пошёл наперекор его желаниям, придавало уверенности. - Тогда, если позволите, заберу Юнги с собой, - на его отточенном лице отразилось лёгкое непонимание, - Простите, я всё ещё не поблагодарил вас за подарок, - и я поклонился, наблюдая за тем, как его рот перетёк в благосклонный оскал. - Так не такой уж ты и тупой, всё-таки, поразительно! - Хосок рассмеялся, демонстрируя выбеленные искусственные зубы. Такие обычно ставили те, кому челюсть выбивали не раз, - Знал бы ты, Намджуновы собаки меня уже порядком заебать успели. Глаз у него намётан на тупых, исполнительных, и верных, - Хосок перестал смеяться, - Но за лицемером, оказывается, нужен глаз да глаз. Я склонил голову в ответ на его жестокий комплимент, будто действительно был ему рад. - Присаживайся, Тэхён. Мне очень понравилась коллекция твоей одежды, - когда он улыбался, лицо его разрезало напополам. Хосок подлил себе нечто мутное из графина, и обратился к человеку на диване: - Это та дешёвка. Тот торговец кожей, я тебе про него говорил. К горлу подступила тошнота. Я подошёл к дивану, медленно на него опустившись, и под моими брюками заскрипела кожа, почти крича. Хосок задумчиво крутил между пальцами бокал, и спросил меня тягуче, слова из себя выжимая: - Ты разве не сам захотел сюда приехать? Человек слева от меня резко вздрогнул, когда наши бёдра нечаянно соприкоснулись, и я непроизвольно поднял на него глаза. Воздух вокруг вонял скисшим молоком.       Когда я увидел его лицо, мне стало даже смешно. Судьба будто водит меня по кругу, по всем девяти ада, и я просто перехожу из одного в другой, рано или поздно возвращаясь в каждый из них, и живу только надеждой на то, что сам не понимаю, где оказался.       Большими испуганными детскими глазами на меня смотрел сын Учителя Чона, за прошедшие годы не растерявший своё обреченное быть втоптанным в грязь выражение лица. Только наивность на нём стала какой-то забитой, припрятанной. Как его звали то, Чонгук, кажется? Не хочу вспоминать имя своего прошлого, я бы спустил его вниз по лестнице прямо сейчас, чтобы переломал себе всю шею, не стал бы даже объяснять Хосоку. Он меня тоже звал Молочные Глаза там, тогда. Думал, что это что-то хорошее. Малолетнему ублюдку хватило ума быстро взять себя в руки, чтобы не показывать, что мы знакомы, и он сконцентрировал свое лицо в безразличную маску, отвернувшись от меня также быстро, как повернулся. От Хосока, правда, жест не упрятался: - Что, Чонгуки, красивый, скажи? - выражение лица мальчишки никак не изменилось, только кончики ушей чуть загорелись красным, а я почувствовал от него жар, - Личные предпочтения в охране не помеха, я, Тэхён, человек без предрассудков. Лишь бы работу хорошо выполняли, - кончик носа у Хосока помутнел. Пил он слишком заполошно и быстро, будто я намеревался отобрать у него из рук стакан. Ну, конечно, нетрудно было догадаться. Физиономия рядом сидящего мальчика стянулась пленкой в моих воспоминаниях и была выблевана прямо перед моим лицом. Первый раз вижу, как человек из охраны может смущаться. Смотреть на него от этого расхотелось от слова совсем. Смысл бежать, как обезумевший, постоянно забывая о том, что у тебя нет ног. Может, в этом и было моё предназначение? Возвращаться всё время к начальной точке, назад и назад, жизнь на ебаном батуте. Прыгай, солнышко, ты только прыгай. Надеюсь, однажды, ты прыгнешь так высоко, что когда тебя отбросит назад, ты расшибёшься в мясо. - Почему Намджун сам тебя послал? - даже в своём потерянном состоянии Хосок умудрялся не терять нить разговора. - Я ему нравлюсь. Я продам ответственность за тело Юнги и откажусь от сделки, от слияния, от крыши, которую вы в очередной раз собираетесь ему предложить, он уверен. И во мне он уверен тоже. - Что же нам остаётся делать, раз он так уверен? - Хосок рассмеялся, - В таком случае, прощай, Тэхён. Я не люблю отказов, категорически их не перевариваю, я на такое не способен. Правда, очень приятно было познакомиться поближе с тобой. Свободного времени у него, по всей видимости, было много. Конечно, я подыграл, пока он развлекался со мной. - В скачках вы ведь делаете ставки, чтобы одержать победу. Нельзя победить, просто приняв решение это сделать. А на что ставить — решать уже вам.       Он потакал мне, улыбнулся, махнув кистью помощнику. Я был благодарен ему за то, что могу выражаться пространно, повседневные разговоры всегда давались мне с трудом. Чонгук поднялся и налил мне алкоголя в толстый стеклянный стакан. Лицо Хосока восстановило прежнюю свою индифферентность, он наклонился ко мне, сложив руки на коленях, лимит его времени и терпения был исчерпан, и он, наконец, заговорил со мной, впервые меня разглядев. Точный и импульсивный — конченый психопат, я это сразу понял. - Скоро будет готова экспертиза — не серчай, но, одёжка, всё-таки, сделана из человеческой кожи. Я смогу послать проверки к Намджуну как только получу результат, - он внимательно изучил выражение моего лица и только потом добавил, - Мясо не хранит отпечатки пальцев, это ты, наверное, и сам знаешь. Сомневаюсь, в конце концов, что шил ты голыми руками, - правда, я эти трупы разве что зубами не жрал. - Что делать с полицией? - он почти искренне рассмеялся. - Последняя вещь в этом мире, которую тебе теперь следует бояться — это полицейский департамент, Тэхён. Где ты, думаешь, я нашёл Чонгука? Максимум, который они сейчас будут способны тебе сделать — это снять перед тобой шляпу. Я наконец понял безмерную жестокость в его лице. Это было лицо человека, считавшего себя богом лишь потому, что других он за людей не считал. - Так что проверки — это вещь скорее демонстративная, бутафория, короче говоря. Вязать они никого, конечно, не будут, его это не напугает, я знаю, но образумить должно. Если у Намджуна ещё остались в голове мозги, он заляжет на дно, помяни моё слово. Он всегда страшно трясся за документы — заставь его переписать всё на себя. Скажи, что временно, скажи, что для безопасности, чтобы не светил именем, изобрази заботу, послушание, подражание, что ты там обычно делаешь — мне абсолютно без разницы, как. После проверки у тебя будет неделя, чтобы выйти со мной на контакт с подписанными документами. Не сможешь — Тэхён, я обижусь, и прихлопну обоих, как насекомых. Что же, выиграть никогда нельзя, просто приняв решение это сделать. - Ну, что же скажет Господин Ким в ответ на мою очередную благосклонность? - Хосок оскалился. - Думаю, ответ Господина Кима вы знаете. На что ставить – каждый решает сам. - И мой вы знаете тоже.