Молочные глаза

На следующий день нам высылают проверку.       Приехали они примерно к обеду — мёртвые часы, и даже не постучались в дверь. Любая другая шлюшатня в городе, которую я знал, крылась Хосоком, и спокойно существовала под его покровительством. Получался почти легальный бизнес. Намджун же был то ли настолько жаден, то ли настолько же упёрт. Здание перевернули вверх дном прямо по этажам. Рука Хосока, тем не менее, чувствовалась — ничего не опечатывали и не выносили. Благоразумия Намджуна хватило ровно на то, чтобы смиренно молчать. Полиция ходила под Хосоком и махала хвостиком, а он купюрами обвязывал им бантики вокруг шеи. Намджун тогда разозлился и сказал, что до такого раньше не опускались. Мол, неприязнь неприязнью, а вот это уже шантаж. Я не понял, почему он считает шантаж чем-то недопустимым и поспешил с ним согласиться. Намджуна определенно вывели из себя, хотя по-настоящему злым я его редко видел: просто, злым он был постоянно. Под конец дня он заперся в своём кабинете и даже ленился спрашивать у меня, всё ли хорошо, наверное, устал. В здании они в любом случае мало что могли найти средь бела дня, будь даже проверка и настоящей.       Из правоохранительных органов к нам заглядывали редко, если только не клиентура. На формальные вопросы о том, чем мы тут занимаемся, Намджун с беспристрастной рожей отвечал, что это любовный отель, и не преминул демонстрировать документы. Если не читали — пихал их прямо в лицо. Иногда в его клубах я видел политиков, на которых смотрел до этого по телевизору или читал о них в журналах. Кожа была покрыта экранными помехами, изрешечена ими вклочь. Хосок, как один из основных представителей теневой экономики, тоже, однако, не брезговал, светить ебальником на телеэкранах. Социализация — одним словом. За последние годы я видел много людей, белоручки, а всё равно замешаны в грязи. Действовать всегда следовало крайне аккуратно, и понимать, что это чистой воды симбиоз.       Под вечер Намджун рассмеялся, пытался облегчённо, но вышло напряженно и утомительно. Заволновался за сохранность собственной шкуры и совсем забыл про меня. Его зрение было однобоким, двумерным, а непеременный успех привил ему самодовольство и лишил чувства сохранности. Будь я на его месте, думаю, даже быстрее сошёл бы с ума. На следующий день проверку послали в его любимый одиннадцатый клуб.       Приехали снова днём. Хосок был не любителем шоу и карнавалов. Доказывать никому ничего тоже не любил, потому что не видел в этом смысла. Из клуба с собой они уже вынесли пару особо агрессивных ребят. В ту ночь я оставил Чимину свой номер телефона напоследок. Он принялся написывать мне на следующий же день, рассказывая о своих сновидениях и завтраках, не разу не поинтересовался как у меня дела. После проверки вечером снова написал: «твоя работа?» Я удалил и никогда ему ничего не отвечал. На душе у меня было мерзко и отвратительно. Проверки, что с ними, я верил Хосоку, а он говорил — бутафория. Я не мог заставить себя перестать думать о Чонгуке. Хотелось убивать.       С неизбежности собственного прошлого в его образе меня откровенно подташнивало. Я не любил окунаться в детство, там было нечего побирать. Я пытался забыть это всё, хотел простить мать, структурировано и целенаправленно, думал, что способен заставить себя сделать это, не хочу опять оборачиваться. Сделать этого я теперь больше не мог. Хотелось рыдать. Меня его глаза тогда удивили. Не его смятение, не привычная для местных половых тряпок покорность, не очевидно гнетущая его самого ведомость, как рычаг управления, торчащий прямо из глаз. Удивили, чёрт, скорее напугали — в них было только одно удивление. Он смотрел на меня всё также, как тогда, несколько лет назад. Будто он до сих пор ничего не знал.       Мужчин, похожих на своих матерей отцы часто недолюбливают, могу сказать по себе. Мне казалось, отец считал такую схожесть целенаправленным ущемлением своего достоинства. Женщин всегда выбирал себе исключительно удобных для самоутверждения, и меня пытался также воспитать. Традиционный собирательный образ самца в Намджуне разрушился в моих глазах. В нём была отрешенная самодостаточность, отчего слизняковой потребностью насиловать и принижать, чтобы казаться самому себе царём горы, он не обладал. Насилие в нём было первородным, потому неприятным, максимально естественным. Человек этот сам плохо понимал свою сущность и поэтому легко шёл ей на поводу.       В последующие дни он уже плохо скрывал своё раздражение, и мне стало не по себе от взгляда на его лощеные, перекисшие от нетерпеливости манеры. Намджун рассказывал мне, что рос в хорошей, обеспеченной семье, и в любой своей реакции нарывался лишь на потакание. Потребности сдерживать негативные эмоции у него не было никогда. Поэтому и насильственная его психология была простая и сглаженная, как у животного. Как со рвотой: - просится наружу — значит, выпускай. Ничего, думаю я, могло быть и хуже. Если мне ломают кость, я счастлив, что не сломали все — только даже под их обломками от себя не укроешься. Иногда мне казалось, что никакое прошлое за мной не гонится. Я просто убегал от памяти о капканах, потащив их за собой на своих ногах. Мне просто хотелось сохранить сил на финальный рывок. Органы уже проворачивало наизнанку. В такие моменты я считал себя трусом. Правда, трус, доживающий вместо самой жизни: осталось потерпеть совсем немного — зачем? - осталось немного, немного потерпеть.       Намджун молчал, когда я лёг рядом с ним. Знаю, сегодня даже не стоило пытаться переночевать в отдельно выделенной для меня комнате. Через кончики его пальцев чувствовалась тупая монотонная агрессия, которой он мог порвать на части одеяло. Я закрыл глаза, представляя, что действительно всего лишь сплю, как делал всегда, когда думал, что начинаю наслаждаться. В такие моменты было интересно, это весь мир вокруг сошёл с ума, или только ты.       Он стиснул мне бока, впился ногтями прямо в рёбра, пальцы утонули между костей, и дёрнул на себя так, что меня подбросило, по ощущениям, до потолка. Вжимался он в меня всегда доверительно, заставляя надеяться, что удастся обойтись малой кровью. Во время его срывов я обычно молчал и поддавался, потому что понятия не имел о том, что происходит у него в голове. Конечно, мне хочется тебя неимоверно. Конечно, ты самый лучший, самый, сука, большой, только отцепись уже от меня. Намджун передумал и пнул меня коленом в бок, стоило мне в ответ заластиться. Пнул, сначала, совсем легонечко, столкнув на пол, а потом размахнулся и ударил стопой промеж рёбер, отчего меня в кашу свернуло и размазало об пол. Да мне же поебать, какая мне вообще может быть разница: я сливная труба, живой человеческий туалет, открытый для всех желающих, даже если они не способны выражать свои эмоции словами, пусть сольют их чистогоном прямо в меня. Мне похуй, плевать, как я вообще могу этого не выдержать. Я почувствовал, как органы булькали промеж крови внутри, и от приступа удушья меня заново согнуло напополам. Кем ты хочешь стать, человеческий ящик с помоями? В конце концов, я до последнего был благодарен — могло бы быть хуже. Я так всегда говорю.       Намджун был всё ещё наполовину одетый, в обуви и прибитых к коже брюках. Стоял без привычного пиджака, а рубашка на его вздувшихся мышцах пошла мелкими складками. Он поддел меня носком лакированного пыльного ботинка под подбородком, запрокидывая шею, кожа протёрлась о его мыски и колючий ковролин. Глаза дышали тяжелым, надоевшим ему самому, отчаянием. В них было бессилие от злобы на ситуацию, с которым я за свое существование уже успел примириться, и поэтому заново не понимал. Наверное, такое невозможно сдерживать в себе всю жизнь, это тебе не слёзы. Но лицо его мало походило на лицо человека, готового разрыдаться. Натянутые черты были готовы лопнуть и обрызгать собою всю комнату и, заодно, ковёр. Он пнул меня под подбородком бездумно и отупело, совсем легонько — задел каблуком трахею и сместил её. Видеть и дышать я почти перестал, удавалось от секунды к секунде. Прошёлся каблуком мне по щекам, до лба, приподняв нос у ботинка. Разглядывал сквозь меня, и я понял, что видеть во мне он может не только кого, но и что ему угодно. Облизнул губы, как на лакомство, и тягуче сплюнул мне на лицо. Могло бы быть хуже, конечно. Моя безличность злила бы его куда сильнее, будь она хоть немного осознанной. Могло бы быть хуже, правда. Мне же не пришлось рыть себе путь под землей с места перманентной подставки для ног. Мне повезло, можно сказать. Бля, да пусть делает со мной всё, что только захочет. Я могу убедить себя в чём угодно — я правда могу, смогу убедить себя. Чтобы вытравить гниль, её нужно вырезать из раны, правильно же? Чтобы потом загноилась от этого снова, а потом снова, а ты будешь доставать и вырезать её, пока не изрежешь себя до конца.       Намджун молчал, и это, наверное, было единственным, что действительно пугало меня в его замашках. Не хочу слышать свои мысли, не переношу, когда моя голова разговаривает, и в такие моменты всё, что бы он не сказал — я всему буду рад. Пусть называет меня шлюхой, отбросом, сифилитиком, пусть приказывает есть мне собственное дерьмо, это просто слова: я редко подчинялся, если он начинал говорить. Иногда в ответ на любое его слово я плакал от счастья, так, что слёзы с воем катились по лицу. Он стоял, возвышаясь надо мной, я с готовностью мог признать его богом, так что ему ещё от меня, блять, было надо? Смотрел мне в глаза так, будто ничего не может сказать. И этого мне стало безумно, неизмеримо страшно. Почему он не кричал, пожалуйста, пусть называет меня свинью, плодовитой уродливой тварью, это не больно, только пусть скажет, что ему противно даже дотрагиваться до моей кожи — боже, пожалуйста, пусть скажет, что у меня кожная болезнь — все существующие, сразу, одновременно. Умоляю, я так хочу этого. Лишённый его голоса, я мог слышать только то, что больше всего запомнил, вот что значит убийство без звука. Лучше было сдохнуть прямо здесь и сейчас, пока его лицо разговаривало со мной голосом матери: - Папа первый начал.       Речь перемалывалась, перерабатывалась в голове. Одно пережеванное слово рвало другое на куски и мутировало в лишённые смысла обрывки фраз — все они говорили одиноким, знакомым голосом. Я не выдержу этого, пусть лучше всмятку придавит моё лицо ботинком к земле, я сам им буду тереться об асфальт, пока крови не стечет столько, что её можно будет лакать языком. Пожалуйста, я был готов умолять его об этом, пусть только скажет хоть что-то: - … пожалуйста… пожалуйста! - пусть воспринимает это как угодно, мне поебать, могло быть и хуже, хуже уже никогда не будет, только хуже, господи, как же тебе, всё-таки, повезло!       Намджун поднял ботинок чуть выше от моего лица, снова подцепив за подбородок, заставляя перевернуться на живот и встать на четвереньки, как цирковую собачку. Потрескавшиеся губы защипало, под носом стало мокро, я почувствовал, как из-за давления по губам тонкой струйкой потекла кровь. Он снова ткнул мне поднятой ногой в лицо, как непонятливому зверёнышу, пнул меня прямо в челюсть. Я мотнул головой, даже за неё не хватаясь. Пожалуйста, всего лишь его голос, господи, я так хочу, чтобы он хотя бы сказал: - Лижи. Слова были выжатые насухо, без малейшей человеческой интонации. Что ему надо от меня, бля, да я всё сделаю, мне от этого не избавиться. Зачем вырезать опухоль, которая только кормит тебя? Я высунул язык и послушно пролизал ему по подошве, по всей длине. Во рту скопился привкус мрази, которую он топтал сегодня на улице. Я отполировал ему подошву языком, он толкнулся, пнув меня по глотке, никакого воспитания. Подавившись собственной слюной, я закашлялся, и снова, он сказал мне снова: - Лижи, – какие прекрасные слова.       Наугад, я попытался взять носок его грязной обуви в рот, лицо порвало от этого на нитки, а я всё равно попытался заглотить глубже. Намджун и сам принялся толкать ботинок внутрь меня, не понимая пределов человеческого организма. Человек, знаете, очень возвышенно. Воспользовались и смыли — разве это делает из меня человека? Когда он в очередной раз пихнул мысок ботинка прямо в глотку, организм не выдержал. Рвота полилась со спазмами, толчками, заливая мне края рта и стекая по шее, пачкая его обувь. Пахло, как желчь. Намджун расстроился и выдернул ботинок, ну, да, зрелище малоприятное. Он пнул меня по лицу, в скулу, теперь совсем удручённо, и я снова начал плакать, не в состоянии больше этого выслушивать: Он молчал. Рвало неконтролируемо. Желудок, кажется, проткнули насквозь, содержимое выходило вместе с его стенками и кусками. Видел я плохо, от слёз быстро заболели глаза. На самом деле, я не расстраивался, правда, я даже рад. Могло быть и хуже, и хуже, гораздо хуже. Ведь могло. Он пнёт меня ещё пару раз и успокоится. Может, меня будет рвать ещё, чистую желчь я научился определять по запаху. Она обычно намешана со сгустками крови, как суп, которые лопаются у меня под пальцами, затекая под руки, когда он ударит меня, уже спокойный, из вежливости, по прилипшему к позвоночнику животу. Мне так хорошо, господи, как хорошо, он называет меня шлюхой, нескончаемой сукой. Я знаю, что кого-то ему напоминаю, и я этому так бесконечно, бессердечно рад.       Намджун толкнул меня коленом напоследок в ушибленное плечо. Лужи рвоты плохая подушка, скользкая, а я лежал на спине. Он тихо вздохнул, постоял, закрыв глаза, ещё несколько минут, и сел на кровать, мягко прогнувшуюся под его весом. Даже не попытался убрать свои начищенные мыски от расползающихся по полу потёков. Ну и пижон. - Тэхён, ты бы знал… - он тяжело задышал, уставившись в потолок, поставил руки за собой позади на измятое одеяло, - … знал бы только, насколько я не хочу попадаться. Такое не передать. В пустых его глазах не было ни страха, ни отчаяния, только блики от лампы и уличных фонарей. - Они на меня заводили уже дело однажды, когда я только начинал. Я знал, что Хосок попытается меня снова прикрыть, а сегодня позвонили, и сказали, что в клубе что-то нашли. Копам только повод дай, а ведь там девочки почти все поголовно торчат, - он всё не опускал взгляда, - Не пойман — не вор, говорю, пойми меня правильно… Запах собственной крови из носа постепенно рассеялся. В комнате стоял привычный, гнилостный мандариновый аромат. Гортань прожгло, от его слов я весь непроизвольно сжался. Намджун перекатывал простынь между пальцами, и световые блики потухали в его глазах, потерявших всяческую жизнь. - Я хочу переписать всё, что есть, на тебя. Это временно, но они не утихнут, я этих блядей знаю. Они меня тоже знают, - он вздохнул, - Пойми меня правильно, - в который раз, он начал повторяться, - Я не хочу себя снова подставлять. Я подполз, крепко обняв его колени, и начал в голос рыдать от счастья. Конечно, я сразу подумал, что избавиться от него теперь будет только легче. Он благородно обеспечил меня и мотивацией, и алиби. Конечно, думать то я вообще могу всё, что угодно, только какой был смысл вечно искать себе оправдания: Обойтись с бесчестным человеком также, как он обошёлся с тобой, это всё ещё бесчестие, а не самозащита.