Молочные глаза

      Оставшиеся дни я доживал на дне. Пытался не высовываться и не провоцировать, везение мне бы понадобилось, как никогда ранее, а за любой шанс приходится платить десятком отобранных. Я так для себя решил и был к этому почти готов. Чувствовал я себя омерзительно, даже грязно, а во рту прятал бомбу. Говорить с Намджуном мне не было стыдно, но крайне не по себе от того, насколько затяжным стало осознание его неизбежной кончины.       Служил я живому трупу. Любые его просьбы, тем не менее, выполнял исправно, поставив свою способность потакать на конвейер. Ни о какой работе пока и речи быть не могло. Трансплантологический материал он спешно развозил по больницам за бесценок, говорил, что временно, на сохранение. Я помогал ему с расфасовкой и курировал игру в прятки. Намджун оказался куда благоразумней, чем было рассчитано. Способный испытывать чувство страха, он спешно залёг на дно и принялся избавляться от того товара, который не смог сбыть за сутки. Неслыханная для него щедрость. Предел терпения Хосока был почти исчерпан. Он говорил, что это нормально, что не все сразу понимают, что в угол гадить нельзя, если их туда тычут носом — некоторым, чтобы поняли, остается этот нос только разбить.       Всё это время я просидел на неприятном предчувствии. Тревога всегда сопутствует надвигающимся изменениям, но на душе у меня было скользко, и казалось, что в общей картине я упустил какую-то важную деталь. Не сказать, что боялся я чего-то конкретного, даже не могу сказать, что вообще боялся. Меня не пугало быть использованным или преданным. С мыслью о поражении я смирялся также легко, как смирялся с возможностью победить.       Хосок так и не вышел со мной на связь. Я ждал этого нетерпеливо и нервно. Намджун даже пару раз поинтересовался, не температура ли у меня. Хосоку я не симпатизировал, это было очевидно, в особенности за его перманентной улыбкой. Играть и издеваться он любил в силу дурного характера. Политик, что тут сказать. Намджун тем временем принялся носится с документами, однако, подпуская меня к ним только подписи ради. Я открывал и закрывал дверь его кабинета, встречая юристов, и затем поспешно провожая их на лестницу назад. Люди эти были такие же сухие, как те бумаги, которые Намджун складировал в ящике своего стола по несколько экземпляров сразу. Лицо Намджуна было истощено, и выглядело, как обглоданная собаками кость. Человек в его чертах висел ошмётками, лишь частично. Наблюдать за тем, с каким уверенным упорством он боролся за свою жизнь было даже приятно. Я готов был сделать всё, чтобы это старание ни к чему не привело. После той ночи меня он больше не трогал. По сути, я не был так уж и против — приятно, неприятно — мне было всё равно. Только вот лицо щипало, и есть я не хотел уже несколько дней. Когда пытался что-то положить в рот, только чувствовал вкус и запах его обуви. В своей бездарности я убеждался всё больше. Стоит склонить меня на колени, я сам же себе их гвоздями к полу прибью.       К концу обещанной мне недели, проблемы с переписью документов были полностью завершены, но спокойствия мне это не придавало. В связи с появившимся свободным временем, я стал задумываться о своих мотивах, и жутко расстроился, так их и не осознав. Вполне вероятно, это угнетало меня даже больше всего остального. Хосок оказался достаточно проницательным и терпеливым, чтобы загнать меня в рефлексию, в которой я уже загоню себя сам. Ждать, как всегда, только ждать, что мне ещё оставалось. Параноидальность дошла до той точки, когда стала похожа на несварение, распространявшееся по всему телу. Когда всё было улажено, Намджун стал ещё более непривычно тихим, совсем зажавшимся. Я такое уже наблюдал однажды. Люди, морально неготовые к тому, что неверное движение может свести их с пути, обычно сводят себя им с ума.       С Намджуном мы почти не разговаривали. Чимину я всё ещё не писал и не отвечал, пытаясь осмыслить в нём необходимость. На эти дни впервые пришлось остаться одному, хорошо, что в здании мы жили не в изоляции, неплохо помогал фоновый шум. Думать я старался мало, работы почти не было, поэтому если и думал, то преимущественно о Хосоке. Он со мной играл, и играл по плохому. Крайняя унизительность уязвимости положения, но мне оставалось его желанию развлекаться только, стиснув зубы, потакать. Мною часто пользовались, знаю. Не моим всеприятием, так готовностью сразу идти туда, куда поманят, а зачастую руки у них вообще не доходили дальше тела. Меня это не оскорбляло и не угнетало, справлялся я с этим легко, хоть и было противно, что никак не мог избавиться от ощущения, будто виноват в этом был я сам. Возможно, что так оно и было. Не на меня же одного эта тварь липла. В силу комплекса превосходства у меня хватило смелости с этим жить, сделав вид, что это именно, чего мне хотелось. Избавляться оказалось, как всегда, мучительнее, чем сложить руки на стол. То, что раньше казалось проблемами, я стал считать неотъемлемой частью себя, и казалось, что без них я ничего как человек и не представляю. Моя личность была сформирована у подножья, я это понимал, а поэтому снова, опять смирился. Говорю же, из грязи может получиться только лишь грязь. Хосок позвонил в самом конце недели, вечером.       Услышать его надменный голос я уже было отчаялся, так что это было почти подарком, только ленточки не хватало. Мерзкое предчувствие полилось по гландам опять. В комнате я был один, и всё равно, проверил и дверь, и ванную комнату, прежде чем поднять трубку: - Слушаю, да? - Как дела, Тэхёни? - звучал он предрешено, ласково. Я вздохнул ему в трубку. Я так этого момента всё время ждал, а теперь действительно не хотел с Хосоком разговаривать. - Вы же и сами всё знаете, - я сморщился, и зачем-то добавил, - Господин, - сразу стало немножечко стыдно. Хосок сухо усмехнулся в трубку. - Намджун тут ходит везде по дому, как призрак, ей богу, мне не по себе… Вы бы мне хоть сказали, что делать, мне ведь правда не по себе, будто это я же его голыми руками ещё неделю назад прирезал. - Убей его. Я понадеялся, что ослышался. В трубке наступило обоюдное молчание — я пытался переварить сказанное. Заставил себя поверить и прокрутил его слова в своей голове как в мясорубке, здорово помогало держать себя под контролем. Я всегда пытался помнить, где я, кто я, и на что имею право — а дешёвка, пока что, не имела права почти ни на что. Поэтому я только ответил ему тихо, даже просяще, почти жалобно: - А когда? - Твоя главная задача, это выманить его подальше от резиденции, - Хосок продолжал начатое, - У Намджуна по всем комнатам и вокруг дома напиханы камеры. Ты, кстати, знал, что он увлекался рэкетом? А, да по лицу видно, скажи! - на том конце трубки совсем беззаботно рассмеялись. - Когда? - я повторил, уже едва слыша собственный голос. - Да когда только захочешь, боже, вот тебе драма, - манеры у него, несмотря на общую выдержу, были в целом весьма вальяжные. Избалованность чувствовалась в небрежной манере говорить, - Хоть сейчас, только предупреди. Хосок мне не доверял, я это сразу понял. Никогда до этого я не убивал людей голыми руками, и он, он откровенно издевался надо мной. Убить, звучит не так уж критично. Нет, наверное, он и правда поиздевался надо мной и моим мышлением в придачу. Скорее рано, чем поздно, я бы согласился с ним, мне нужны были считанные минуты, чтобы признать это необходимостью, проверкой на верность: Хосок неплохо разбирался в породах людей. Озлобленность на Хосока была непереносимой на вкус. Она держала меня на грани адекватности. Вот же глист, только и знает, что ползать по полу, и расчищать себе дорогу языком. Я посмотрел на потолок. Он упал, и прибил меня к полу. В трубку ему я ответил: - Хорошо. Очень хорошо. Тем вечером Намджун сказал мне, что согласен слиться с правительственным синдикатом. Отчаяние его подтолкнуло к самому краю и заставило балансировать там. Завтра мы должны были поехать на встречу с людьми Хосока. Я почувствовал, как за моей спиной оборвались все дороги к отступлению.

***

      Я нередко казался себе чем-то большим, чем в действительности являлся. Хотя мои способности к саморазвитию и застряли где-то на грани рефлексии, я был склонен себя переоценивать. Такие, как я, просто так сублимируют — на самом деле, я бы хотел разбить этому миру лицо. Я сам себя загнал в эту формулу неизбежности — пережить можно всё, что угодно. Вот я и переживаю, убедив себя в том, что иначе меня просто пережует. На Намджуна смотреть мне не хотелось.       Я не испытывал особо стыда, отголосков совести или здравого смысла, глядя ему в глаза. Смотреть на него было отвратительно потому, что он уже покрылся трупной вонью. Намеренно я его не избегал, но видеть переставал, стоило только на него заглядеться. Сам Намджун лоснился и преисполнился неожиданной и неуместной решимостью, что совсем ему не шло, в сложившихся обстоятельствах, как неудачно подобранный галстук. Его ожидания меня раздражали, хотя я почему-то был уверен, что он и сам прекрасно всё понимал. Быстро, как пластырь, а исход уже был не так уж и важен. Русская рулетка была бы моей любимой игрой. В виде очередной особой привилегией под крышей и крылом Намджуна, мне было разрешено таскать с собой пушку. Не везде, конечно, пистолет я мог брать в руки только когда ездил с ним по вопросам, вроде этого. Он, может, и доверял мне в определённой степени, но всё же был в своем уме. Выехали мы ночью. Только вдвоём.       Я был за рулём. По пальцам слабо прорезался тремор, мигающий желтушный свет фар обгладывала темнота и дорога вокруг. Намджун приоделся в свои отглаженные, лучшие, чёрные брюки, которые сидели на его ногах свободно. Обычно он предпочитал яркие, исполосованные узорами костюмы, делавшие его похожим на комиксного злодея. Я заметил, что в своей голове я говорил о нём прошедшем времени. Ну и эпитафия бы вышла. Тонкие жилистые пальцы хозяина беспокойно лежали на коленях, подушечки он тёр друг об друга беспрерывно, и выходил сухой, неприятный звук. Пиджак Намджун откинул на заднее сиденье, хотя в машине был щемящий, почти ледяной воздух. Я даже потрогал свой лоб, на всякий случай, испугался, что это меня колотит озноб. Свет редко проезжался по его лицу, оставляя мокрые раны. Куски его черт посыпались мне в пасть. От безмятежности человека, потерявшего в жизни если не всё, то последнее, его выражение было далеко. Тело было натянуто и готово к удару каждой своей частью. Несгибаемая тварь. Я посмотрел на его лицо боевой собаки, и впервые понял, насколько красивым оно мне казалось. Ну, как, красивым. Просто я впервые разглядел человека в его денежной роже. В заднем кармане брюк у меня лежал пистолет, дуло я ощущал прямо под задницей. Пока мы ехали, он провернулся, и направился мне в поясницу. Я вздрогнул, но ничего по этому поводу не посчитал.       Мы проехали по обглоданной ночью безлюдной набережной, бордюрные помостки были скрыты от посторонних глаз, спускаясь к воде. Озеро выглядело чернушным, покрытым коркой грязи, город на дне отражения затапливало бензином. Да и какая разница, на окраине в это время не встретишь прохожих: район был бедствующий и копошился и прел в своих домах. Дыши, солнышко. Меня здорово успокаивал процесс словообразования. Откинув за окно голый смысл, я затормозил чуть вдали от мигренного света фонаря.       Намджун просидел ещё некоторое время с прикрытыми глазами, уснул, видимо, и не сразу заметил, что машина уже пару минут как стоит. Сердце истерично заколотилось в груди, тело задыхалось. Он разлепил глаза, веки сухие, скрипящие, и во взгляде отразилось ненапряжное лёгкое удивление, словно он не до конца понимал, где сейчас находился. - Отлить захотелось? - он спрашивал очень тихо. Я молча потянулся себе за спину, Намджуну этого видно почти не было, осколки света попадали только на него, - Тут стоянка скоро будет. - Вылазь, - обеими руками я направил дуло на него. Ладони у меня больше не дрожали. Намджун молчал.       Его пушка лежала на заднем сидении, укутанная в пиджак, он любил, чтобы ствол был ещё тёплым. Если потянется — я успею выстрелить, и запачкаю лицо об его мозги. Ножей он носить с собой не любил, называл их «дешевым бандитским оружием». Никакого холодного оружия, говорю. На его морду я посмотрел, как на плёнку из человеческой кожи, даже не увидел его выражения — у любого другого лицо бы уже протухло, как свернувшееся молоко. Да и предатель ли я, на самом то деле, если сам себя таковым не считаю. Действовал я всегда исключительно из собственных интересов, а их по определению было невозможно предать. Когда я его увидел, лицо Намджуна было тяжёлым и презрительным. Словно случилось не то, чего он ожидал, но к чему всегда был готов. Он ведь прекрасно знал, я чувствовал себя сейчас не лучше, чем валяясь у него ночи напролёт в ногах, покрытый отходами. Он замолчал, значит, понял, его улыбка способна покалечить меня. Отвращение к Намджуну пропало во мне быстро, неконтролируемо, но руки держали дуло всё ещё крепко. Я повторил, ещё тише: - Давай, вылезай. В глазах у него лопнул бледный фонарный свет.       Я вылез с той же стороны, что и он, пихнув его коленом и проскользнув между сиденьями. Он держался уверенно и спокойно, наверняка, бывал в такой ситуации и уже не раз. Только я счёл себя дилетантом, как заметил, что тело его было зажато, сведенные лопатки подрагивали, выдавая в нём напряжение. Я неплохо умел драться, а он снова абсолютно бесчеловечно молчал.       У людей Хосока в стиле чистки были свои особенности. Просто выстрелить Намджуну в затылок или насадить его на нож я не мог, если не хотел ополчить на себя весь синдикат. Даже хуй с ним, с персоналом, Чимин был прав — плевать, кто крысолов, пока он играет на волшебной флейте. И всё-таки мне не хотелось, чтобы подумали, будто это я убил его, я страдал манией нравиться окружающим. Хосок не давал никак конкретных указаний: решил посмотреть, хватит ли мне сообразительности и наглости переложить ответственность на его плечи. Я считал, что выбора у меня не было. Намджун посмотрел на меня холодно и нетерпеливо. Замедлился бы ещё на секунду, он бы кинулся на меня, маринуя в асфальт. Руки он держал по бокам, да, знаю, за спину он их убирать даже не собирался, но и в карманы не положил. Я сказал ему: - Ну же, давай. На землю. Мне захотелось закрыть глаза ладонями. Лицо его медленно осознавалось презрением.       Люди Хосока убивали чаще всего одним и тем же способом: жертве, которую заставляют схватиться за бордюр зубами, пробивали с затылка голову, от чего челюсть смещалась и ломалась, протыкая щёки обломками костей. Это в лучшем случае, обычно лицо превращалось в кашу из останков, которую оставляли на доживание рядом со своими зубами на голой земле. Конечно, Намджун знал об этом, как и знал о том, что я собирался сделать. В один момент, я думал, мне показалось, а потом кишки у меня свернулись в трубки от страха: Намджун улыбался также, как когда увидел меня в первый раз. Насмешливо, даже как-то брезгливо, словно улыбка эта являлась одолжением неразумному мальчишке, будто она даётся мне взаймы, на благословление, на подарок. Он со мной этой улыбкой разговаривал, и слова она произносит всё те же, что и раньше: Дешёвка. Я повторил ему. - На землю. Ну же, давай. Он отвернулся, молча ложась лицом к асфальту не под дулом пистолета, по доброй воле. Кожа на лице у меня промокла насквозь от потёкших от злости слёз. Я устал от бесконечной борьбы за право быть человеком, устал от мясорубки, хоть она мне и нравилась. Мне было себя жалко, да — бля, я жалел себя до безумия. Эта гонка на выживание сводила меня с ума.       Стопу я поставил Намджуну на позвоночник, придавив его белую рубашку к земле. Уткнул дуло со сведённым предохранителем в затылок. Каблук чиркнул ему по позвонкам, всё получится, только если будет удобно ноге. Второй рукой поднял его голову за волосы, царапнув скользкий лоб: - Не дергайся. Открой рот. В ответ он не шевелился, но так я хотя бы не мог видеть его улыбки.       Дуло я ещё сильнее вдавил ему в затылок, казалось, будто просто предложил ему простой вариант. Оставалось надеяться, что думать он не успевал — мыслительный процесс Намджуна всегда казался мне чем-то монументальным и грузным, хоть он и был хорош в физических реакциях. Челюстная мышца под моими пальцами сместилась и Намджун, наконец, приоткрыл рот. Неужели, действительно до последнего пытался помочь мне одуматься? Что же, в итоге получается, что просто помочь. Я сдвинул его голову, возя пушкой по затылку, заставляя зубами прихватить бордюр, для чего пришлось повернуть его плоский подбородок под неестественно широким углом. Делать всё пытался быстро, резко, пока он не до конца поверил в серьёзность моих намерений и продолжал измываться. Я поднялся, отряхнул руки, и переместил окаменевшую ногу ему на хребет. Двигаться Намджуну в таком положении было сложно, собственное дыхание я слышал со свистом и так и не сводил с него, тянувший меня самого к бордюру, ствол. Я сжал зубы, тело подо мной слегка ожило, оставались последние секунды на возможность решиться. Биты у меня с собой не было. Она всегда путешествовала в багажнике, но отойти к машине и попросить Намджуна полежать на месте и не шевелиться я не мог. Пришлось прихватить щёку в кровь, я сплюнул её ему на рубашку, и занеся ногу так высоко, как только смог, ударил ему каблуком с размаху по темени. Я бью снова. Бью ещё раз.       Сквозь густой воздух казалось, что он будто просто лежит неподвижно, тело слегка подергивалось по инерции от ударов. Меня самого зашатало из стороны в сторону и стало казаться, что его голова пружинит мою ногу, как футбольный мяч. Я ударил снова, ещё сильнее. В мелком блике искусственного света я успел увидеть склизкие, спутавшиеся в крови волосы, которые завалились в края раны на темени. Он не кричал, но в ушах у меня звук, концентрация запрессованной боли, настолько высокий, что сквозь него тяжело было даже дышать. Я сел рядом с ним, на корточки, сначала, а потом на колени. Так и не выпустил пистолет из покрасневших, изрезанных воспалившимися венами рук. Подхватил голову Намджуна двумя пальцами, как таракана, и перевернул его на спину. Надеюсь, мне была видна правда в этой темноте.       Я въебал ему в обнаженные в оскале зубы, челюсть вмялась в обратную сторону, сместившись вбок и оттянув за кожу, разорвав её на ошметки по бокам. Прыснувшие в натёкшие с его лица лужи крови, зубы кусками застряли в рваных краях раны. Куски мяса, перемолотые в миксере — всё, что осталось от его лица. Я ничего не смог с собой поделать. Он, всё же, был прав, я понимаю, считать меня каким-то ребёнком. Ничего не могу поделать, сдержаться тоже не могу — я наклонился почти вплотную, и, катая во рту слюну, плюнул во взбитое лицевое месиво. Кончик носа запачкала растёкшаяся лужица крови. В последний момент я успел увернуться от резкой, тянущейся к моей шее, руки.       Тело Намджуна судорожно трепыхалось, эта живучая тварь пыталась выбить у меня пистолет! Он намеревался встать, рыскал ладонями вокруг себя, в надежде найти опору — слишком скользко — не нашёл. И схватил меня за лодыжку, я отполз, тут же подскакивая. Чтобы выдернуть ногу, пришлось пинаться, я попал ему по свёрнутой челюсти, и впервые услышал, как он завыл чужим тембром, хрипя от булькающей крови во рту. Это он так одумался, наконец? Это капля в море, он же никогда не попросит прощения. Внезапно меня обрадовало то, что он ещё не успел издохнуться. Руки его двигались хаотично и не скоординировано, пространство вокруг себя от болевого шока он совершенно не понимал. Я сел, потянувшись ладонями к его лицу. Оттянул остатки кожи на щеке и подцепил пальцами резец с верхней челюсти, который висел на тонком, изломанном, полупрозрачном корне - и вырвал его.       Звуки было слышно уже плохо. Кровотечение усиливалось, я запрокинул голову Намджуна вверх, положив её на бордюр, и от крови в гортани он принялся задыхаться. Глотка булькала, пенилась и взрывалась жидкостью. Кричать он больше не мог из-за челюсти, смещённой почти к плечу. Только хрипел, глаза судорожно дёргались, пытаясь порвать тонкие закрытые веки. Он вздрагивает последний раз, и, наконец, подыхает, захлебнувшись в собственной крови. Уже, наверное, часа три утра, но на улице все ещё, благо, темно. Хосоку я сразу написал: «готово», замарав экран телефона склизкими и мокрыми от крови пальцами. Он спрашивает, где я, говорит, что за мной заедут через тридцать-сорок минут. Я поднимаю с земли пистолет, в котором не было ни одного патрона.