Молочные глаза

- Покушал?       Юнги поднял расплывчатые глаза, под нависшими веками будто припорошенные крошкой, вглядываясь в задавшее сомнительный вопрос лицо, и, судя по бегавшим зрачкам, пытаясь понять, ему ли эти слова вообще были адресованы. Пальца он от губ не отнимал, как и любой невротик не выпуская рук изо рта, ненамеренно и планомерно завлекая окружающих в свою удушливую манеру общения, которая любого адекватного человека заставит себя чувствовать сторонним наблюдателем, а оттого виноватым. При взгляде на Юнги у меня создалось ощущение, что мозг его в голове взбалтывался, как яичница. Рта он от собственных пальцев так и не оторвал, словно вгрызшаяся в кость псина, отчего мне пришлось выдергивать его кисть вручную. - Что это? - его лишенный понятия цвета взгляд расслоился по моему лицу, сбросив слой сетчатки. Вряд ли он понимал слова, что уж говорить о вложенном в них смысле или тонкостях интонации.       Израненные его узкие, продолговатые пальцы, были измотаны в бинтах, мокрых от слюны и желтоватых кровяных выделений, как вареный свернувшийся гной. Я посмотрел на этот персональный завтрак обед и ужин в одном блюде, и едва сдержался от того, чтобы не надавать бедняжке по ебальнику. Только поднёс руки к глазам, прикрыв их и вдавив внутрь черепа. Под резиновыми веками расползались пятна, словно мозг мне залил бензин. Бинты Юнги себе на всех пальцах объел так, что они свисали ошметками. - Господин спрашивает, что это, бегом, – подопнувший проститутку охранник индифферентно воззрился на Юнги, пытаясь вымучать из его, застрявшей посреди мыслей, головы, ответ. Сторожевое его лицо при этом было настолько нейтрально и безразлично, что могло бы подойти в любую ситуацию, вне зависимости от контекста. Такие лица обычно бывают у актеров массовки в хорошем кино. Я отряхнул руки, пытаясь не передёрнуть плечами. Не дай бог вывести Юнги из его и так шаткого состояния адекватности. Поверхность его шершавых губ, с жестоким изломом маленького хищного зверька, сжалась и потрескалась, белея скатавшимися кусочками шелушений, которые он неосознанно подхватывал краем языка. Выражение при этом на лице Юнги сохранялось такое, словно и его тоже уже пережевали и выплюнули, от чего мне стало понятно, что до сути вопроса он так и не дошёл.       Ладони поджались в кулаки непроизвольно. Неопределенная неподконтрольность ситуации раздражала. Времени на такие прихоти, как возиться с чьими-то покалеченными представлениями о мире, у меня просто не было. Вот он, сидит, въебаная милашка со слезающей по всему телу кожей, ещё не успевшей зажить. Он посмотрел на меня таким прозрачным взглядом, что я понял, что если сейчас запущу ему в глазницу пальцы и выну яблоко, он и слова не скажет. Подарок из него выходил крайне плохой. Хосок попросил меня на днях притащить его с собой, когда поеду в резиденцию. Хотя изначально, требование о полном выкупе покалеченной проститутки категорически отсекал. Зачем он ему понадобился, я не знал. Людей рядом с собой он держал шутки ради.       Откровенно говоря, Юнги был первым, из-за чего мне пришлось вытащиться из своей самодельной домашней комы. Благодарности к нему по этому поводу я особо не испытал. Нажать на спусковой крючок и попросить пулю застыть в воздухе было глупо, но Юнги в моих глазах всё равно выходил крайним. Собственная привычка искать виноватых начала меня попросту утомлять.       Мой отец говорил мне, что если я хочу найти виноватых, то мне стоит посмотреть в зеркало. Родители часто пытались меня нравоучать, надеясь этим приручить мои представления о мире. Правда, чтобы воспитать человека, самому необходимо быть достаточно человечным. В том, конечно, значении, которое каждый в это вкладывает. Я ведь тоже умел быть благодарен своим родителям – даже избитый привык плакать от счастья, что не издохся. Никогда осознание того, что мои родители были плохими людьми, не принесет мне радости. В конце концов, во мне текли исключительно их гены, и презрение к обстановке, в которой я вырос, я неразрывно связал с отвращением к самому себе. Несчастное прошлое всё-таки не мусор, который ты можешь в любой момент выбросить. - Хватит жрать ебаные бинты, - мне захотелось почесать его за ушами. - Язык чешется, - Юнги вытянул наружу его нездорово красный кончик, заканчивавшийся тупым рубцующимся обрубком. Руку с размотанным исслюнявленным бинтом он снова потянул ко рту, и мне всё-таки пришлось ударить его по кисти. - Юнги, - я присел прямо перед его лицом на корточки, – Эй, Юнги.       Он никак не отреагировал, уставившись своим глазом, похожим на шарик стекла, мне в переносицу. На втором глазу у него была медицинская марлевая повязка, которую надевают по время глазных воспалений или после операции. Иногда его тело заваливало набок, и становилось понятно, что координационная система ещё не сумела перестроиться под однобокий спектр зрения. - Куколка, - он наконец обратил на меня внимание, отнимая пальцы от подбородка, - Вот так, долли, куколка… Юнги начал моргать чаще, и черты лица его при этом мелко подергивались, как при нервном тике. Доктор сказал, что глазное яблоко ему, скорее всего, удалили медицинским путем. В смысле, относительно цивильно. Особого воспаления не образовалось, только немного отходил гной в уголках глаза, как у больного животного. Куколка. Я посмотрел на его изуродованное тело. Какое жестокое имя. - Слышишь меня? – Юнги кивнул, придя в себя. Посмотрел с раскосым ужасом и опаской, неосознанно от меня отстранившись. Ломать ему позвоночник было бы безвкусицей. Я попытался разговаривать с ним медленно, мягко, как с ребёночком. Может быть, попытается услышать. - Ага, – он даже ещё и кивнул. Его и так нестабильно изувеченная психика работала перебоями после ночи аукциона. В прибыль бы он пошел только раскатавшись своей некрасивой кожей по каблукам каких-нибудь туфелек. - Куколка, хорошая моя, - такой интонацией можно было говорить что угодно. Обычно таким голосом разговаривают из магазина на диване. Юнги предпринял усердную попытку сосредоточиться на словах, - … хороший мой, молодец, вот так. Он опустил руки в засаленных, скатавшихся в мелкие слюнявые трубочки, бинтах, на колени. Кажется, даже понял. Юнги вдруг отрешённо вздохнул, моё живое напоминание собственной мелочности. Так что я пообещал ему то, что пообещал: - Куколка, хорошая, хорошая малышка, вот так, слушай… - я осторожно вгляделся в его лицо и продолжил прикорм, - Будь молодцом, сделай так, как я тебе скажу. Если сделаешь, клянусь, я больше никогда не заставлю тебя работать. Лицо его озарилось. Это было недалеко от правды: - Никогда? - будто кто-то бы ещё осмелился его не то, что ебать, а вообще дотрагиваться. Юнги был даже не инвалидом, не калекой, чем-то вроде местной символики. Предостережением самим себе. - Да, ты только послушайся, - сам я почти не врал и говорил ему только то, о чём мне самому было известно, - Хосок позвал тебя в гости, - лицо его осталось глиняной маской, - Слышишь, эй? Выражение на лице Юнги драматично изменилось, кожу протащили вверх и оставили свисать по бокам. Хосок, наверное, хотел поставить его дома, как статуэтку. Из тех, что ставят для созерцания. Я терпеливо заждался ответа, а на тусклом лице напротив вместе с выражением безудержного страха перекатывался пот. -Зачем? Зачем? - Он просто хочет с тобой поговорить, не переживай, мой хороший, - я понятия не имел, чего Хосок хотел, - Поговорить, посмотреть немного, он трогать не будет, не бойся. - Правда можно будет потом не работать? - он посмотрел на меня с проблеском надежды и тут же сам себя оборвал, - … мне ведь как сказали — говорят, не смей больше на глаза появляться. Мне было интересно, кто с ним так. Сам Хосок не был похож на особого любителя марать руки, да и фарс с отпечатками был чисто символическим. Если он и вправду соскучился, это была жуть. Я кивнул Юнги в ответ, подхватив его взгляд зверёныша. - Будешь жить здесь, я выделю тебе отдельную комнату, хочешь, будешь спать прямо со мной? Да где только захочешь. Думаешь, мне тебя не жалко? Конечно жалко, хороший ты мой, всем жалко, - он смотрел на меня, не слыша и не слушая, а поэтому было невозможно понять, поверил мне или нет, - Ты так помог мне, куколка, всем помог, ты молодец, молодец, бедненький мой… Самому мне не хотелось брать его с собой абсолютно — Юнги не только Намджуну был бельмом на глазу — буквально всем. Вроде, абсолютно разменная фигура, а драмы навевает своим присутствием за десятерых. - Юнги, поехали со мной. Юнги замолчал, прицениваясь к своей ситуации. Катал крошки во рту и, кажется, прекрасно всё понимал. Его бинты были перетянуты до посинения, туго. Мои пальцы немели. - Хороший мой, - Юнги к руке не ластился, а присосался кожей, ища тепла. - Не хочу остаться без глаз. - Не останешься. - Не хочу остаться без глаз… - Поедешь, говорю, со мной? В ответ он абсолютно безразлично кивает.

***

      Чимину сил позвонить хватило только тогда, когда сделать это я оказался почти вынужден. Он был мне откровенно приятен, что говорить, такой жестокой блядливой натуре хочется благоволить даже против своего естества. И поэтому тянуло к нему, как к игрушке. Я слабо распознавал своё либидо. Секс был вещью для меня лишённой сокровенности, простой и инструментальной. Приложив все усилия на то, чтобы превратить себя в полного морального инвалида, свои желания я перестал слышать и поэтому всегда им потакал.       По Намджуну, по учителю Чону, я заметил, что даже сквозь насилие процессом это было для них исключительно эмоциональным. Видеть, как человек тебя бьёт и желает оказаться нужным это жалкое зрелище. Я всегда торговал собой, осознанно и целенаправленно, но никого, кроме себя самого, так обмануть не получиться. В детстве я постоянно раздевался при гостях, и поэтому теперь чувствовал себя никчёмным при малейшем прикосновении. Это лишало меня всяческой ответственности перед этим миром и я не был привязан к нему. Вообще, местная привычка трахать, чтобы продемонстрировать авторитет и унизить была мне понятна также, как привычные отношения купли-продажи. Мозги были загнаны в угол, а пубертат я переживал с открытой нараспашку дверью. Уверен, расскажи я об этом Хосоку, он бы сразу понял, о чём именно я говорил.       Чимина мне хотелось себе как аксессуар в прямом смысле слова. Прицепить на пояс и таскать повсюду за собой, чтобы остальные дети землю в песочнице жрали от зависти к моей новой побрякушке. Человеком он был явно не глупым, и свою сообразительность открыто не демонстрировал. А я всё равно предпочел разочароваться в нём авансом.       Когда я его увидел впервые на сцене, он вправду был похож на настоящую кокетку. С аурой едва держащейся в рамках срока годности нимфетки, и руками, сведёнными между ног, обаяние его можно было назвать вещью весьма образной. Чимин, был, конечно, красивый, как красивы и большинство людей, чья уверенность в себе создавалась из под ножа. Он был первородно распущенным, но я всё равно не понимал, что он забыл в этом бизнесе. Разве что прозвище его всё-таки выдает. Конечно, мне хотелось его себе — как может не хотеться человека, потратившего столько усилий на то, чтобы превратить себя в вещь?       Звонить Чимину лично я даже не собирался. Я пригрозился отвезти Юнги на съедение заживо и горел желанием с кем-то правильность этого решения обсудить. Желательно, человеком не сильно этичным, и не особо искренним. Венера сразу пришла на ум. Я был почти в ремиссии. Ходил и разговаривал. Когда я сказал охраннику позвать ко мне Чимина, тот отвечал услужливо, но также пренебрежительно: мне захотелось раскатать его лицо по мясу и я подумал, что всё же переоценил себя.       Затолкнули его в кабинет почему-то с ноги. Выбросили за дверь, как мешок с помоями. Скотское обращение в свинарнике страшно возмутило меня, а псиный охранник пнул Венеру с обратной стороны коленей. Тот запнулся о невысокий порог. В свою очередь, выглядел тоже недоуменно, а эта сторожевая собака ударила его носком ботинка по лодыжке. Вторая его стопа топала по земле. - Ты куда-то спешишь? Чимин удивленно поднял на меня растерянный взгляд. Смотрел я ему через плечо, в лицо этой бессмысленной лысой морды. - Извините? - Да бог простит, - лицо у него зарябило, - Торопишься, говорю, куда-то? Охранник растерянно поклонился на все сорок пять, совсем, видимо, не в познаниях придумать ответа. - Эх, я ведь вопрос задал, - его загашенные глаза засочились пеной, не хватало только намордника. - Извиняюсь, никуда не тороплюсь, - и добавил снова, - Абсолютно никуда. Уголки рта спазмированные, челюсть крупная, зажатая. У него был тот тип внешности, когда характер не оставляет на лице никакого отпечатка. Такой и не поймёт, что вы разговаривали, пока ты ему не сообщишь, что у вас состоялся разговор. - Разве? - Чимин так и остался стоять в проходе, разбавляя своим присутствием, - А мне показалось, что ты очень куда-то торопишься. Или ты просто так рвался войти? Ожесточение прокатилось по его лицу волной. - Извиняюсь, - словарный запас у него явно был подрезан до корня. - Перед ним извиняйся, а не передо мной, - я махнул рукой. Мужик нехотя склонился перед растерявшимся Чимином, ткань костюма на спине натянулась. Тугодумность его мне надоела до жути, захотелось запихнуть пальцы ему под скальп. Ноги в ботинках я свесил к полу. На намджуновской койке я сплю только в обуви. Убирать и менять постельное белье было запрещено по несколько дней. Может, поэтому тут всегда и пахло, как апельсинами в жару. Амбал с туго сбитыми мышцами так и остался стоять, наклонив перед Чимином голову. Лысый череп бликовал позолотой на солнце, будто помазанный склизким маслом. - Ты ведь никуда не торопишься? Подойди ко мне, поболтаем, - я вытянул руку за спиной и похлопал себя по коленям. Лицо Чимина не выражало собой абсолютно ничего, словно бесцветная раскраска. Я почувствовал, что лезу не в своё дело. Хотя, сострадание — дело прихоти, так что наплевать.       Охранник молча подошёл, скрестив руки на уровне паха и опустив голову, разглядывал кончик моего носа вместо глаз. Почти всю бухгалтерскую работу Намджун выполнял сам, и самое странное, что не трясся, но готов был убивать за каждую копейку. Замашки у него были специфичные, характер скверный, и поведение совершенно благовольное. Я знал, что собачьим мордам на лапу давали достаточно, чтобы унижения они сносили закрыв пасть, и с видимостью благодарности в тупых жестоких глазах. Он потупил взгляд и догадался не оправдываться. Намджун ломал колени в крошку тем, кто с ним начинал говорить. Он не был таким уж плохим начальником — всегда оплачивал сверхурочные. Охранник передо мной выглядел статичным и безвредным, и именно поэтому я не помнил его лица. Почему он вдруг решил так откровенно лупить моё имущество? Учитель Чон научил меня: если собака не понимает — её надо бить. - Вставай на колени, - амбал поднял на секунду глаза, тут же уводя взгляд снова, и также безынициативно опустился. Колени бы я не стал трогать, - Чимин, подойди к шкафу слева и открой верхний ящик. Тот двигался оперативно и послушно, окончательно от этого мне разонравился. Брови Чимина едва заметно нахмурились, когда он вытянул из ящика швейцарский намджуновский нож, инкрустированный красным вычурным камешком на рукоятке. - Вот так, умничка, давай сюда, - он подошёл, протянув лезвием на меня и схватившись за рукоятку, - Ну куда ты пошёл, стоять.       Глаза у него были стеклянные, но руки расслабленно висели по бокам. Одно из двух было неуместным. Нож лег прямо по сгибу ладони, и когда щёлкнуло тонкое открывшееся лезвие, член напрягся у меня в штанах. В доме учителя Чона я дрочил, обводя пальцами собственные шрамы на предплечье, утешая себя мыслью о том, что израненная рука была чужой. Ничего страшного, это были просто мои предпочтения. Кончиками пальцев я поддел подбородок парня, стоявшего на коленях, щетина колола подушечки. Взгляд его взметнулся, как вздёрнутый на виселице. Я сказал себе — приятного аппетита. - Мой тебе совет, в следующий раз, пожалуйста, будь более милым гостем. А то гостеприимство быстро может закончиться, - он дёрнул подбородком, - А теперь не шевелись. Губы Чимина задрожали. Он пытался сдержать улыбку. - Придержи ему голову, – пальцы Чимина сцепились на черепе, фиксируя затылок и зачем-то почёсывая его.       Кончик ножа поддел поблескивающую, тонко натянутую на череп кожу, под которую край лезвия можно было всунуть примерно на сантиметр, так, что его силуэт просвечивал изнутри. Я поддел её, медленно ведя разрез в сторону, кожа отслаивалась лоскутком, только верхний её слой. Чимин, надо отдать ему должное, вцепился охраннику в череп мертвой хваткой, вонзившись кончиками ногтей. Воздух в один момент прокис, и я, опустив глаза, увидел, что здоровяк на коленях обоссал себе штаны. Разрез приходилось вести медленно, он не должен был оказаться больше пары сантиметров. Тонкий слой побелевшей кожи подделся, и я увёл его вверх, отклеивая ото лба. Сочащийся ошмёток сухо хлюпнул, благо, к голове был небольшой приток крови. Если кисть дрогнет, я вгоню нож ему прямо в череп. Если бы он дёрнулся в сторону — я бы резанул слишком глубоко. Охранничек это понял и принял, выпученные глаза были готовы лопнуть. Губы и скулы спазматически сжались, он пытался не вздрогнуть, пока на глазницы ему стекала, склеивая ресницы, тёплая кровь. Нож вынимал медленно, ненамеренно задел края раны, нижнюю часть лица бедолаги перекосило от боли. За стиснутыми зубами, он, наверное, обглодал себе весь язык.       Тонкий кусок кожи, подрезанные перевёрнутой скобкой, повис на его белесом лбу, как кровяная заплатка. Кажется, потяни за краешек и и можно оторвать. Кадык у него дёргался рывками, будто при рвотных позывах, а изжеванные бешеные глаза уставились мне на ширинку. Мог бы так не волноваться, он вовсе не был причиной моего возбуждения. Подняв взгляд на Чимина, я заметил, он был крайне доволен этой картиной, а лицо приобрело блаженное выражение юного натуралиста. - Учись этикету, друг. В другой раз тебе стоит быть повежливее, - лезвие схлопнулось в руке. Посиневшие пальцы парня, сжимавшие форменные штанины, расслабились, и корпус упал вперед, лицом прямо в лужу, что стекла с его ног. Сперва, я даже успел потешить себя мыслью, что он делает коутоу, пока Чимин не озвучил: - Он отключился, – интонация у него при этом, будто спрашивает как дела. - Попроси, чтобы убрали, - я понял, при нём можно было есть пироги и свежевать туши. Он был бы неплохим партнёром. Охранника вынесли такие же казённые морды, в мою сторону молча и слегка поклонились. Лужу вытерли. Дверь закрыли. Я оказался почти доволен собой. - Спасибо, - Чимин сощурил глазки, - наверное. - Тебя притащили, как скот. Очень оскорбительно, - Чимин осторожно подошёл поближе, - А тебя, как мне кажется, совсем нельзя обижать. Он даже не усмехнулся, рассмеялся высоко и заливисто. Почему-то любая подстилка, привыкшая иметь дело с богатыми, вечно скучающими мужиками, считает своим долгом смеяться именно так. - Ты меня-то зачем позвал? – Чимин так и не сел, остался стоять, но мягко улыбался. - Мне хотелось поговорить, - тело у него было жилистое и худое, но мускулистые ляжки. Под узкими брюками проглядывали очертания подтяжек с пояса для чулок. - Поговорить? - он снова засмеялся и подошёл ближе к моим раздвинутым ногам, - Знаю я, как со мной разговаривать любят, - ничуть не стесняясь, Чимин устроился у меня на коленях. Оказался тяжелее, чем выглядел, - Что, обмолвились парой слов, и уже решил, что мы сообщники, Тэхён? Мне захотелось слизать его насмешливость языком. - Ну же, не так сразу, - ладонь легла на мягкое бедро почти неосознанно. А, и правда подвязки, ну и экземпляр, - Ты же у нас не какая-нибудь дешёвка? Чимин, привычный к чужим ласкам, абсолютно никак не реагировал на прикосновения. - Как же ненавязчиво ты назвал себя пиздаболом, - уверен, кости у него тоже были мягкими и сырыми, как шёлк. - Тебе понравилась моя заплатка? - нож всё ещё валялся на кровати прямо рядом с моей рукой. Чимин понятливо опустил глаза в пол. - В чём тогда дело? - Хосок позвал меня к себе снова, - об его имя стачивались зубы, - Позвал в гости вместе с Юнги. Понимаешь? Попросил привести его с собой. - Тебе за эту кунсткамеру страшно, что ли? - Чимин непонимающе нахмурился и для большей эффектности даже закатил глаза. - Дело не в том, насколько мне нравится Юнги, а в том, насколько мне не нравится Хосок, - я хлопнул ладонью его по бедру, - Я ведь даже не знаю, что он может с ним сделать. Может, что и вообще ничего, но я даже этого не знаю, понимаешь меня? Чимин пожал плечами. - Долли в любом случае не жалко. - Не жалко? - я действительно удивился, - Но ведь Юнги с таким колоритом, да это почти визитная карточка! Он нравится мне, - Юнги не нравился мне от слова совсем, - Я хочу его себе и хочу нетронутым. Да даже не в этом дело, просто Хосок… Тут же всё просто, если он просит — значит, я отдам, а отдавать не хочу. - Ну и не отдавай. Жди, пока он отберёт. Ты этого добиваешься? Я поднял глаза на лицо Чимина. Ноги у него были слегка полноватые, относительно остальной комплекции, и я был уверен, по этому поводу он страшно переживал. - Ты меня поэтому позвал за советом? Так держи его — не наступай Хосоку поперёк горла, не переходи ему дорогу, когда в этом нет нужды — он закатает тебя в неё. Раз так хочешь взобраться высоко, то не пили ветку, на которой уселся, Тэхён. - У тебя очень красивые ноги. - Тебе это разве не кажется очевидным? – Чимин, кажется, продолжал старую тему, - Кроме шуток, Тэхён, что за проклятие наследия. Я не хочу больше чувствовать себя так, словно живу на атомной бомбе, так что хоть ты слушай, что Хосок тебе говорит, - он придвинулся вплотную к моему лицу, - Слушай и склоняй голову. Изо рта у него несло странным химическим запахом. - Склоняй голову… - что же, следовало и самому понять, что терять её ещё было рано. Тем не менее, слова Чимина неприятно осели у меня на ушах. - Правильно. Надо же, какой хороший мальчик, - он выдохнул почти мне в рот, а я никак не мог распознать природу этого запаха.       У него были слепленные в правильную форму приоткрытые губы, совсем не соответствовавшие его характеру. Дышал он замедленно и тяжело, слова сгущал прямо в горле. Я подумал, он был действительно возбужден, но взгляда ниже его лица уводить не хотелось. От освежевания у меня всегда вставал, с этим я ничего не пытался поделать, но куколка трактовала всё неправильно и выглядела крайне довольной собой. Чимин дёрнулся и потянулся к моим губам, сократив расстояние и распустив руки, пластика была тягучая, но резкая. Я неосознанно отстранился, уходя назад, и положил ему ладонь на лицо, отодвигая подальше от себя. Бёдрами почувствовал, как его ножки, кажется, стали дрожать. - В чём дело? - он совсем растерялся, сбитый с расчерченной линии поведения. - Ты зачем на член сразу лезешь? - в противовес своим словам, я шлёпнул его по бедру, - Я не собираюсь ебать тебя. Он выпал. Не обиделся и не разозлился. Если сказать ему, что вы никогда не встречались, то на улице он правда перестанет узнавать тебя. - Почему ты меня тогда позвал? - в его голосе было искреннее непонимание. А я сразу подумал, на отвергнутого человека он мало был способен походить. Чимин нахмурился, поерзал ещё немного, и неуверенно сполз с коленей. Мог встать и выйти за дверь, но он устроился на уже высохшем полу между моих расставленных ног и положил ладони на внутреннюю сторону бёдер. Посмотрел вопросительно, и ужасно разочаровал меня. - С тобой люди никогда не разговаривали? - я завёл руку, заправив выбившуюся прядку волос ему за ухо, - Говорю же, я хотел совета, хотел обсудить, - пришлось дробить слова, будто разговаривал с новорождённым, - Всё, давай, отвали. Ногой я, как охранник, подопнул его со спины. Меня он, тем не менее, не отпустил, только поджал крепче губы. На лице мелькнуло грустное понимание, эту тему он явно не любил: - Что, веришь во всю эту муть с Венерой? - улыбка на его лице раскосая, слова отдавали уродством. - Бля, я же объяснил, я не хочу тебя трогать, - я пнул его снова, - Всё, говорю, свали. - Как ты думаешь? - Чимин вцепился ногтями мне в бёдра, не давая их свести, - Был бы я самым прибыльным среди намджуновых работников, если бы правда был больным? Я популярен! Я не думал, что это заденет его за живое. - Слушай, говорю же, мне безразлично, ты меня слушаешь вообще, нет? Больной, не больной — мне по-е-бать, ты понимаешь? Я сказал, что не буду тебя трахать, зачем ты лезешь ко мне? Не успеешь повзрослеть вовремя, навсегда ребёнком и останешься. Дети не знают жизни, потому и распущены, разве он сам этого не понимал? Выходка Чимина выглядела крайне удручающе. Хотя он и понравился мне за своевольность, нравился он мне за неё в меру. Любые попытки человечности в свою сторону я пресекал. Чимин так и остался сидеть у моих ног. Предпринял последние попытки, принялся смотреться брошенным. Глаза его были напичканы мутной паникой. Истерики я бы не вынес. - Ты же меня хочешь... - пластиковое лицо распалось на составляющие. Я усмехнулся ему: - Это не ты — это секрет. Но, я способен возбудиться только от насилия. Чимин посмотрел на меня ещё несколько секунд, и стиснул в кулаки на бёдрах пальцы. Инфантильность объединяла всех в той или иной степени жестоких людей в моих глазах. - Тэхён, - он замолчал и был не в состоянии отказаться от задуманного, - Тебе понравится.       Он расстегнул мне ширинку небольшими пальчиками и образ его сломался напополам. Член болтался перед его лицом, как висельник. Яйца он оставил мне зажатыми молнией, видимо, слишком буквально трактовал мои слова. Уголок рта подёргивался, тело, будто парализованное. От удовольствия далеко, но примерно на это я ему и намекал. Учитель Чон учил меня возбуждаться произвольно, ему это было важно, Намджуна не волновало, а Чимин был умелым, покорным, и безмерно эгоистичным. Я вскинул бёдра, положил руку ему на затылок, и оторвал от себя за волосы. Он выпустил член с тихим всхлипом, и кроме дорожек слюны в уголках рта, из глаз его бежали мелочные слёзы. - А ты у нас, значит, плакса? - в ответ он вытянул язык и самовольно облизнул меня. Зарыдал он ужасающе, не прекращая сосать. Я мог спокойно насадить его на себя, свернуть в квадрат и положить в коробочку. Я мог делать с ним всё, что угодно. Он даже не пытался отвергать меня. - Вот же плакса, правильно я говорю? - я удивился его жадности. Казалось, он даже не брал перерыв на дыхание, - Отвечай давай, когда тебя спрашивают. - П-плакса… - плакать и отсасывать одновременно у него выходило вполне лаконично, - Можно, пожалуйста? - он измазал свою ладонь в смазке, сжал сам себя внизу и, кажется, даже заскулил. - Вот же позор, ну и ничтожество, - я не смог сдержать улыбки и толкнулся в его ладони. От этой рефлексивной мясорубки в его глазах я почувствовал, что готов залить ему всё лицо, - Мне так плохо, Чимин, вот же тварь, ты и правда просто ужасен, но делаешь всё хорошо. Это меня убивает. - … я ведь не тварь… тварь?.. - он всхлипнул пуще прежнего, - … я не ничтожество! - я успел заметить, как он ласкал себя сквозь одежду на этих словах. Кишки скрутило, я почувствовал, что сейчас кончу. Он был аттракционом в человеческом теле. Настоящая тварь! - Бери в глотку.       Такой послушный, я почувствовал, как сокращается его трахея. Стянул ему тёмные волосы на затылке и, кажется, вырвал пару клочков. Насаживая его чехлом на пульсирующий хуй, я мечтал, чтобы он им удавился. Конечно мне хотелось его, хотелось, сука, неимоверно. Он со своей игрой в обнаженную натуру, от окружающих на деле был закрыт настолько, что рефлекторно хотелось вывернуть его наизнанку. Прижать его голову, приложить к столу и вскрыть прямо так, ногтями, изодрать в черепе до кусочка его мозг, вжать, передавить его остатки руками, чтобы они липко стекали по ладоням и капали с локтей. Только я чувствовал, даже прямо в мякоти, будет хотеться всё равно ещё глубже, что угодно, лишь бы вырвать его лицо насквозь. У него была привлекательность марионетки. Так что хоть голыми руками, размазать бы его по любой близлежащей поверхности, увидеть его влажные внутренности, он же течная киса, будет мокрым со своей вскрытой мордой, он накапает целую лужу, которую сам же будет мечтать слизать.       Чимин заглатывал усердно и глубоко, оглаживал меня руками, гладил так, словно хотел успокоить. Его тело потряхивало от рыданий и била крупная дрожь. Он расслабился быстро, отпустил ситуацию, начал со мной играться и подлизываться с боков. Когда он оторвался, чтобы суетливо втянуть в себя воздух, мне стало видно, что между вцепившимися в коленки пальцами, на его светлой джинсе, расплылось мокрое пятно. - Бля, боже, да, бери ещё. Я запихнул ему ещё три пальца в рот, он отстранился — от этого только сильнее заплакал — и принялся старательно давиться. Пальцами я просто царапал ему нёбо, растягивая щёки изнутри, и чувствовал себя от этого так, словно выиграл войну. Просить глотать его не пришлось. Он молча всё скушал и даже не подавился. Лицо стало похожим на пустую оболочку, в которой оставили видимыми только прорези для глаз. Он позаботился обо мне, вложил член назад и застегнул брюки, по привычке попытавшись поймать взгляд и тут же оборвав себя. Чимин, наконец, убрал руки с моих бёдер — сколько пришлось для этого сделать. Он приподнялся на коленях и сел на них, словно собрался молиться или читать. На пустом лице появилось безликое спокойствие, испещрённое потёками косметики. Пудра у него была на два тона светлее натурального цвета кожи. - Тэхён, эй, Тэхён… Я отмахнулся рукой, задев кончиками ногтей щёку. - Дешёвка тянется к дешёвке, - в его раскосых глазах было выражение природной ненависти, направленной не в мою сторону, а просто принадлежащее им, - Схожесть — это ведь аксиома, так что не зарвись с этими играми. Я всегда напомню тебе, кого ты на самом деле унижаешь, Тэхён. Я только пнул его в живот: - Вали давай.       Конечно, Чимин на самом деле был прав, я отдавал себе в этом отчёт и даже не сомневался. Собственное отражение в другом всегда кажется чем-то порочным. У меня не было ни желания, ни вынужденности разделять с кем-то на двоих один гноящийся организм.       В этом и состоит отличие. Удовольствия ищут осознанно, подчиняя его себе и своим желаниям. Импульсы видно только вооруженным глазом — поэтому люди и используют других людей, и поэтому же чаще всего неосознанно. Правда, в ответ ты волен делать всё, что угодно — и обозлиться на мир, обожравший тебе лицо, кажется самым простым решением — если он объест до зубов, значит, будет легче загрызть в ответ. Такая жизнь обречена, и ты пойдешь на что угодно, лишь бы превратить всё вокруг в тот же разворошенный муравейник, который перемалывает тебя изнутри. Только дело в том, что самоуничижительная природа это просто данность, и плохого в ней нет по определению, как нет и хорошего. Попытаешься изменить, и она закрутится воронкой, направленной внутрь самой себя. Конечно, ты же в этом не виноват, данность есть данность – её не выбирают, а этого не объяснишь ни себе, ни окружающим. Так смысл пытаться приспособиться лишь затем, чтобы понять, что ты навсегда останешься чужим. Данность есть данность, это не хорошо, и не плохо, что тут поделать. Ты и не человек вовсе, а ебаная человеческая блядь.