Молочные глаза

- Как тебе спится?       Из дома я не выходил, заточил себя в этих стенах, примуровался и притёрся к ним, растерянность списывал на период адаптации — надо же было дать себе время привыкнуть. Затворничество было исключительно мазохистичным, я низвёл себя до полной уязвимости. Намджун однажды сказал мне, что сколько ты не требуй от крысы стать тигром, ей в конце концов будет легче превратиться в червяка. Порой я сомневался в том, что принимаю свою природу как данность, хоть и постоянно пытался себя изничтожить.       Находиться дома мне было почти страшно. Я предпочитал думать, что не склонен к меланхолии, но все дни, который мне щедро выдал Хосок «на отойти», проспал в Намджуновой комнате, туго набитой вычурным безвкусием. Он любил балдахины, кисточки, и вазочки непонятного предназначение — богатство мультяшного злодей. Мозг стал походить на труп, мысли давались только физически ощутимо и болезненно, и я чувствовал, что носил в своей голове мертвеца. Есть совершенно не хотелось, двигаться, соответственно тоже — через пару дней самокоматоза кожа начала преть и вонять кислым, переваривавшим самого себя желудком. Я впечатлился и решил, что подгниваю заживо.       Люди Намджуна на нового хозяина среагировали весьма ожидаемо — покорно или никак. Да и можно было бы это назвать людьми: одни шестёрки и обслуживающий персонал — подмостки себе на таком запросто сколотишь, но империю никогда. Приближённых у него кроме меня особо и не было. Это в очередной раз подчеркнуло дурной вкус этого человека. У него не было никак талантов, но множество поводов для гордости. Я закрыл на это глаза — беспроигрышный и ведущий только к поражению путь. Мне хотелось спрятаться, вмуровать себя внутрь собственной кожи, я же сам себе незнакомец в этой одежде из человечины с чужого плеча. Протягивают руку помощи — жри её, я к этому привык, чужие конечности разрывали меня изнутри, заставляя самоизживаться — такой вот круговорот каннибализма. Хотелось бы мне научиться сдерживать его за закрытым ртом.       Так как мне спалось? Джин явно знал, о чём спрашивать. Он выжидательно уставился на меня своими лягушачьими глазами, каёмка которых была такая же животная, вспухшая, покрасневшая и воспалённая. Мордоворот его лица обмякал и превращался в жидкость. Зрелищем это было мучительным. Когда он говорил не то, что имел в виду, черты его лица как пластилин стекали вниз, словно кожу ошпарили кипятком. Мне сначала показалось, он так подлизывался. С его стороны это было бы отвратительно. Человек, к которому я не испытывал симпатии, права на мнения никогда не имел.       Лицемерил он натужно, одевая эти слова в костюм им не по размеру. Возможно, просто был всё ещё на меня дико обижен, этого я не отрицал. Я с трудом переводил на него взгляд, глаза хотелось зарыть под кожу. Самокопание всегда выходило мне боком. Всё равно, что иметь на руках заряженный ствол, а направлять его дулом в себя. Давить мух великого ума не надо — а я как был ребёнком, так им и останусь — пока у меня не хватит смелости прибрать их кишки за собой. Я пытался научить себя осторожности. Так как мне спится? Мне спится плохо. Скверно — настоящая скверна, честно уж говоря. В своих снах я не видел никогда и ничего, они были аутоасфиксией. Просыпался каждые пять минут. Символ победы подарил мне нового врага. - Отлично, - я вытянул ноги под столом. Кончики пальцев задели согнутые в коленях брюки Джина, - Просто восхитительно. Перекрутить бы его лицо в мясорубке, заживо, вместе с зубами, выражать презрение так будет сложнее. Оставить в нём от человека одно название и покрошить его ошмётками в собственный рот. Смерть сидела у него на халате, из-за него в комнате всегда было шумно. Он хлюпал супом из струпьев даже тогда, когда не раскрывал рот. Мне не было особого дела до того, чтобы этот мясник проникался ко мне симпатией. К пренебрежению я был привычек, как был привычен и к людям, которые злоупотребляли им. - А ты чего спрашиваешь? - помогая себе вытащить застрявшую ступню пальцами ног, я скинул ботинки, и сложил их Джину на колени. Мышцы поджались, - Какой ответ мне сказать, чтобы он устроил тебя? - Я просто выражаю вежливость, - он выглядел терпеливым, но ладони, лежавшие до этого на своих бёдрах, убрал за спинку стула. - Да говори откровенно, мы ведь друзья! - разговор выходил крайне душевным, хоть и имел мало общего с человеческим общением, - Хочешь, расскажу тебе о своих кошмарах? О них хочешь послушать, да? Я улыбнулся. Через его лоб насквозь мне было видно противоположную стену. - … как только закрываю глаза, у меня веки от его крови насквозь вымокают. Даже есть не могу, всё боюсь, что на зуб попадёт хрящ этой свинины ебаной, да? - - Прекрати ругаться, у тебя воспитания никакого, - Джин ниспустился до тона надзирателя и поморщился. - Невоспитанно – это желать человеку смерти в лицо. - Предлагаешь мне делать это за спиной? - он отполз на стуле ещё дальше, и снова попытался спихнуть с себя мои стопы. - Тогда это будет уже хотя бы стратегией. Или же просто манерами, особенностями речи, как ты там привык это называть, - я наклонился поближе, положив локти на оглаженный стеклом стол, - А давать человеку понять свои истинные намерения – это в любом случае дурной тон. Джин прикусил изнутри щёки и опустил взгляд. Личностью он был не пылкой, и даже его затаённая на меня давно обида была полупрозрачной, как стекло. Его инстинкт самосохранения был банальный и выверенным, делая его, как собеседника, невыносимо скучным. А обращаться как с волками с теми, кто грыз тебя по-волчьи — это простая субординация. На самом деле, я ему не соврал: веки у меня крошились кусками, и меня ломало под их весом и пригибало к земле. Бордюрная крошка повязала мне зрение, и я никак не мог проморгаться. Такое обычно называют плохими воспоминаниями. - Ты жалок, Тэхён, - он поднял свой неприступный эмоциям взгляд, а я впервые понял, что чувствовал он себя точно также, словно сейчас сломается о собственные кости, - Не пытайся диктовать мне условия. Я сложил босые ноги ему на пах. - Не пытайся заставить меня чувствовать себя виноватым. Кажется, мы оба пытаемся получить друг от друга то, чего не можем дать. - Думаешь, мне так нужны эти деньги? - лицо Джина искривилось, он наконец-то не выдержал. По верхней губе прошёл тик, как если бы он почувствовал тухлятину на своём языке, - Если кому и придётся теперь бегать у всех под ногами, в надежде получить место, так это тебе, и злишься ты потому, что и сам прекрасно это понимаешь. Я сполз по спинке стула вниз, вытянув стопы всё дальше, по бокам Джиновых бёдер. - Разве похоже на то, что я бегаю? И вроде бы, даже не злюсь, - дотянувшись, наконец, пяткой до его поясницы, я погладил копчик и сложил стопы крест накрест. Джин шикнул и был этим удручён. Его непосредственность мне нравилась. Она выдавала в нём избалованного ребёнка. - Сдохни, Тэхён, - эмоции засочились из него бесконтрольно и неумело. А я, наконец, выдавил из него человека, как прыщ, - Поверь мне, да ты всё равно откинешься скоро — отличный выбрал путь, мясник ебаный, - за прищуренными глазами стояли первые слёзы, - Поскользнёшься просто сам же на крови, которую за собой оставил. Думаешь, таких, как ты, здесь никто не видел? Все уже знают, как ты подохнешь. Бойся того, чтобы сам оказаться среди тех, кого считаешь тушами. Тебе устроят ад. Голос его окончательно сорвался к концу предложения. Я не смог сдержать в себе улыбку, его спина облазила передо мной слой за слоем под кончиками пальцев ног. Я впервые видел его искренность, это было нелепо. - Раз ты говоришь, что мне придётся бегать у всех под ногами, в надежде получить место, почему я должен тебе не верить. Но, разве из нас двоих, я больше похож на ручную псину? Зрачки Джина расширились, глаз лопнул чернилами. Его лицо затопило страхом, будто я снял с него кожу перед зеркалом и заставил на это смотреть. - Я всё знаю, доктор. Хосок мне рассказал. В наступившей тишине я, кажется, мог потрогать на ощупь его сбившееся, едва живое дыхание. - Если не веришь, я могу погодично тебе всё переска… - Замолчи. Он так и не увёл взгляда, только сверлил им пространство, а глаза скрутились в воронку, перемешавшую его самого. Из-за стола не было видно, его спина оставалась неподвижной. Готов поклясться, кончики пальцев обвисли от дрожи. - Дело не в том, что знаю я — знают все, Джин, - я дружески ему улыбнулся, - Ты же и сам это понимаешь. Ты ведь сам себя считал живым доказательством того, что слухи — ничто для человека под протекцией. Он наклонился вперёд, словно собирался задушить меня прямо так, сквозь столешницу. - Дело даже не в репутации, - он засипел, начал задыхаться, - У тебя её, считай, и не было никогда. Забавно, наверное, оказаться ещё большим мусором даже посреди ямы с отходами, - я почесал нос, испытывая некую задумчивость, - Поэтому, говорю, не пытайся вызвать во мне чувство вины. Ладно тебе, я уже сам заебался с этим иносказанием, - я вытер глаза ладонью, внезапно ставшие болезненно сухими, - Но на волоске над пропастью долго не провисишь, как бы сказал наш общий знакомый. - Вот же тварь… Ты чудовище, слышишь, чудовище! - по лицу его от злости засочились слёзы, переросшие в истерические рыдания. Речь стала невнятной и интервальной. Паника раздела его, но плакал он также непередаваемо, как и существовал, - Ч-что ты только за человек такой… настоящий уёбок, - он взвыл, губы свернулись пенкой. Мне снова захотелось кофе. В этот раз я бы выпил его даже, наверное, с сахаром. Джин положил подрагивавшую руку себе на затылок, стягивая волосы и оставаясь при этом таким же мертвенным. Загнанное вздувшееся лицо быстро начало мне надоедать. С двумя ложками сахара. - Ты и сам знаешь, - он, больше не сдерживаясь, сплюнул на стол. Слюна была густая, белёсая, как у курильщиков или животных, - Какая мразотность, - Джин поднял на меня плывущий от слёз грязный взгляд, - Мой отец никогда не позволит… В этот раз он меня действительно насмешил, мне захотелось обласкать его плечи. - У тебя что, хобби такое, находить защиту в людях, которым ты нахуй не нужен? Джин посмотрел так, будто увидел перед собой гильотину. - Он тебя подарил.

***

Тем утром, когда я ночевал в его доме, Хосок проявил своё гостеприимство так, как подобный человек только был способен: - У тебя есть на примете мясо? Представление о риторических вопросах у него было крайне своеобразное. Угадывать его нужно было также пространственно. Загонять значение слов в конкретные рамки он не составлял себе труда. Подхалимом я был неумелым, хоть и старательным. Место выбирал на привязи но скотский подтекст переносил с трудом. Я сразу понял, с выражениями следовало быть аккуратным даже более, чем с действиями. Мнение Хосока было монополизировано и не делилось напополам. - Кого вы конкретно имеете в виду, Господин? Тонкие его брови сначала сошлись на переносице, а затем Хосок фыркнул. Его приценивающаяся манера общаться неосознанно вызывала желание такому человеку нравиться, из стремления утвердиться перед самим же собой. - Да вот, имею. Я стиснул зубы, расслоив по его жестокому лицу взгляд. Его повадки скорочтения людей я боялся, а он, кажется, по всём был способен увидеть подвох. Голова тогда ещё не до конца отошла от предыдущей ночи. Руки лежали на коленях, но я до сих пор сжимал ими раздробленное в кашу мясо, прилипшее к вымокшему в его соке асфальту. Правда, моя адекватность была последним, что меня волновало. Безотказность любят везде, я считал это работоспособностью. Собственные желания хоть я и ставил всегда в приоритет, но как человека не позволял себя воспринимать никому и никогда. Я посмотрел на Хосока в последний раз, соображалось нехотя и лениво. Реакция его на окружающую обстановку на холодном лице была видна только сквозь слой ткани. - Как вам сказать, Господин… Честно говоря, Джин тоже мне никогда не нравился. Я улыбнулся, вывалив ему на обозрения дёсна. По лицу Чонгука, маячившего на фоне, как декорация, пробежало лёгкое подобие облегчения. Значит, направление верное, хотя оно и было только одно. Хосок же оскалился мне в ответ, прикусив изнутри губы. Эти самодовольные дети, играющие в убийства, порядком заебали меня. - Я много про это думал, Господин. По сути, ведь никакой особенной работы он не выполняет: врача заместить — дело десятое. Да и не он один из всей больницы осведомлён о делах… - пришлось усмехнуться. На самом деле, не моргать я пытался крайне усердно. Вспухшее от крови лицо никак не отлеплялось от кромки век. Зря я в детстве себя клеймил, вырезав «ШЛЮХА». Надо было писать скотобойня. - Продолжай давай, – пил, Хосок, кажется, сутками напролёт. - В любом случае, что он есть, что нет, погоды это никому не делает. За то время, что я работал с Намджуном, я видел, что то, что ему не нравится, он сразу прихлопнет, да хоть рукой. Но когда он взял меня к себе, доктор весь испереживался, это показалось мне странным и жутко сбивало с работы. Не понимаю я, в общем, откуда взялась такая постоянность у шестёрки. Хосок улыбнулся, а я почувствовал, будто мне соскоблили эмаль с зубов. - Эти истории начинаются так плохо, что в них любой конец счастливый, Тэхён, – голос у него был смешливый, слегка пьяный. Хосок закатил рукава пиджака и наклонился ко мне, покачнувшись. - Вам налить? – я, не поворачиваясь, кивнул на вопрос Чонгука. - Он же из намджуновских шлюх, - Хосок усмехнулся, а у меня органы похолодели, – Один из первых, можно сказать. Ты разве не знал? Он потому на глаза и не показывается в городе, что его здесь все знают. Слова эти доставляли Хосоку такое видимое удовольствие, что мне даже стало не по себе. - Он к Намджуну привязан был, прямо как собака, а тот шоу всегда любил, правда, до человечины тогда ещё не дорос, - Хосок задумчиво поглядел на меня, - Джин тогда ещё совсем мальчишкой был, почти как ты, даже младше. Говорил, что всё равно никогда ни учиться, ни работать не будет, а потому и позволял себя прямо по улицам на поводке водить. Его, знаешь, без намордника никто почти и не видел тогда. Намджун ведь всю жизнь мечтал о псарне. Глаза его блеснули, как лезвие ножа. - Намджун его с собой на переговоры почти всегда брал, да даже когда пытался договориться со мной. А тот сидел, и лизал собственную кровь с поджатых коленей, на которых потом же и уходил. Ему это видимо нравилось, считать, что терять ему нечего. А когда у Намджуна набралась и достаточная постоянная клиентская база, и хорошие работники, Джину там стало не место – его каждый второй знал как Намджунову подстилку, хоть тот даже и не ебал его ни разу. Ниже коленей опускаться ему было уже некуда, хоть мальчишка и так перед ним чуть ли не по земле валялся. Намджун его заставил поступать на медфак, ему нужен был свой человек в государственной больнице – течка людей тут большая, понимаешь… А жадность, это, понимаешь ли, безграничное чувство. Оплачивать обучение он отказался, а этот идиот пошёл за собственные деньги. Знаешь, сколько стоят в нашей стране универы, Тэхён? Портфолио у Джина было хорошее, хоть тогда и прошло уже несколько лет после его выпускал из старшей школы, но с такими баллами его не взять просто не могли. Он и КМО выигрывал на последнем году обучения. А после окончания универа у него не осталось ни копейки из своих сбережений в кармане. Он все деньги, которые скопил за несколько лет на работе, состоящей из сплошных унижений, потратил на чужую прихоть. Хосок наслаждался своей речью с непосредственностью то ли ребенка, то ли садиста. - Люди сюда так просто не приходят, ты и сам знаешь, - Чонгук за спиной Хосока виновато потупил глаза, напоровшись на мой взгляд, - Джин здесь каждому встречному рассказывал, как отец насиловал мать на его глазах. Говорил, из-за того, если балл успеваемости падал. А по глазам видно, что сам понимает, что говорит о сублимации – у него всегда были глаза пиздабола, безжизненные напрочь. Но проблемы, мальчик, никогда не бывают временными, они образуют цикл, и если ты от природы неудачлив, то всю жизнь будешь ходить по кругу, лишь чуть больше времени тратя на то, чтобы вернуться к тому, с чего начал. Он, конечно, по просьбе Намджуна в больнице работает, но, Тэхён, кто бы его иначе взял – его отец исполнительный директор. С тех пор они и сотрудничают с нами полуофициально. А я имею полное право недолюбливать человека, который способен выбраться из клетки лишь затем, чтобы снова загнать себя туда. Хосок рассмеялся. Мне стало жутко — я пришёл в полный восторг от его рассказа. В повисшей тишине я надел его слова наизнанку и принялся в них танцевать, приняв за новый наряд. Не все истории начинаются со свадьбы или выстрела в голову, и не все ими заканчиваются. Реальность такова, что любой конец станет счастливым, просто потому, что он, наконец, настал. Хосок от меня ответа не ждал, а предупреждения в его словах было и так достаточно. - Учти, Тэхён, плохое прошлое – это плохие гены, его всегда видно, а неудачников никто не любит. В чём смысл вешать грушу для битья как картину на стену, если она уже служит чудесной грушей для битья.