Молочные глаза

- Он и в туалет теперь со мной ходить будет?       Диалога, честно говоря, не состоялось. Чонгук плавно покачивался, сидя рядом со мной на лакированном чистеньком сидении, скользящей по безлицей утренней дороге, машины. Мне уже, честно говоря, было абсолютно почти всё равно – пусть находится рядом со мной как что-то неизбежное. Надеюсь, синдром лишнего человека он прочувствует на своей шкуре, относился я к нему в лучшем случае, как к опухоли, которую приходилось таскать на себе. Пластмассовыми глазками Чонгук уставился на спинку сидения впереди себя, сведя руки между бедрами и зажав ими пистолет так, словно ему нестерпимо хотелось в туалет.       Очевидно, что Хосоково «иногда присматривать» переросло в перманентный конвой на следующий же день. В смысле, зачем ещё было бы Чонгуку тащиться сейчас рядом, кроме как заставить меня чувствовать меня незнакомцем в своём же доме. У стен есть глаза и уши, такой человек как Хосок в этом уверен, а даже если и нет, он их создаст, взрастит хоть из камня – параноики всегда используют свои ресурсы и возможности по максимуму. - Эй! – плечи водителя чуть вздрогнули, когда я дернул его за плечо, параллельно окрикнув. Окошко между кабинами я так и не закрывал, почти всю поездку разглядывая его бессмысленный лысеющий затылок. - Да, Господин, - в ответ на это обращение я непроизвольно засмеялся. - - Называй меня тоже Господин, Чонгуки, - я даже положил руку ему на бедро, всеми пальцами прочувствовав, как коленки у пацана начали слегка подрагивать. Свой пистолет он зажал ещё крепче, словно вот-вот собирался выстрелить им себе между ног. - Хорошо, Господин, - в его несмелом голосе прозвучала отчаянная покорность. - Может, мне тебя тоже на поводок посадить? – мои пальцы прошлись по его гладкому подбородку, обласкивая тонкую молочную кожу, а перед глазами, как всегда, стояло запотевшее расколотое лицо его отца, - Тебе бы пошло, Гуки, как никому другому бы пошло. Я залюбовался своим сплюснутым отражением в его поблескивающих мягких глазах. - Эй! – водителя пришлось ещё раз ударить по спинке кресла. - Слушаю? - Как, - я непроизвольно замялся, словно глотая в горле кость, - Предыдущий хозяин, ну, называл охранников своих? Эта рожа в кепке непонимающе посмотрела мне в глаза через зеркало заднего вида. - В смысле, не по имени же он к ним обращался, - я снова стукнул его по спинке сиденья, уже от того, что чувствовал, как начинают постепенно чесаться кулаки. Слова получились какие-то мясистые и бессмысленные, на мой взгляд. Возможно, я просто терял ход беседы, когда сам на себя начинал злиться. Структурированности во мне было ноль. Говорю же, на империи я не способен, разве что самый максимум – на удачу. - Я в это не лезу, честно говоря, - кепка увёл глаза настолько низко на руль, что машину на секунду мотнуло в сторону, - Но был с ним некоторое время один… - кепка замялся, и было видно, как тугодумно слова собираются по буквам в его маленькой, спрятанной под тканью голове. - Хуила? - Ну да, - кепка кивнул быстро и охотно, - В общем, человечишка, который таскался с ним повсюду. Прошлый Господин называл его тоже не по имени. Он его звал Клещ. Чонгук вздрогнул. - Клещ, - я протянул эти буквы, чувствуя, как рот наполняется слюной, слова можно было пережевать в качестве обеда, - Что ж, выбора то особо и нет – значит, будешь теперь Клещом, Гуки. Лицо его засверкало лакированным поддельным счастьем, словно у младшеклассника, которому по окончании года выдали за хорошее поведение медаль. - Ага, клещ номер два, - он улыбнулся во все зубы, заставляя меня умиляться с его беспрекословной манеры подчинения, но, всё-таки, улыбка его продолжала выглядеть как оскалившаяся пасть. Мои ребра свело, когда я увидел, что пистолет в его ладонях направлен дулом в меня, а напряженные пальцы дрожат на крючке, словно он едва сдерживает себя от того, чтобы его не спустить. В кармане брюк завибрировал телефон.       После того, как Чимин, притащившись ко мне в спальню, раскатал себя вместе со своими комплексами мне по стенам, звонить и напрашиваться «на чай» он стал только чаще, успев закидать меня сообщениями буквально через час после произошедшего, что было довольно странно для человека, ненамеренно показавшего больше, чем сам бы хотел в себе видеть. Похоже, что чувством приниженности Венера наслаждалась в первую очередь физически, отчего в моих глазах стал похож на пищеварительный тракт, переваривавщий самого же себя. - Да, куколка? Чонгук дёрнул голову в мою сторону непроизвольно. - Ты когда домой придешь? – громкость динамика была достаточной, чтобы его капризный карамельный голосок было слышно даже сидящему рядом человеку. - А что такое? – я повернулся на сидении, сталкиваясь с мутным взглядом Чонгуковых глаз. - Я хочу повидаться, - он заканючил, совсем как любая блядливая девочка из нашего арсенала. Нравилось мне это только в Чимине и совсем не нравилось, в принципе. - Я сейчас еду домой вместе с Гуки. - С кем? – голос его оборвался на линии, сожранный помехами на проводах. - С Чонгуком, Хосоковым помощником, у нас тут пополнение в семье, - я не смог сдержать ненависть, плеснувшую в глаза на этих словах, отчего Чонгук даже медленно и непроизвольно увёл взгляд в пол. - И зачем он нам? – верхняя губа Гуки дернулась, словно от раздражения. Впрочем, такие рефлексы были неудивительны, когда день и ночь о тебе говорили как о собаке. - За тобой будет смотреть, что ему ещё делать, - я фыркнул, - Дорогая моя, ты переезжаешь ко мне! Он будет присматривать и насыпать корм в миску. Истеричный смех Чимина загасился на линии снова, растворяясь в хрипении редких помех. - Переезжаю, да в смысле? – манерность выскреблась на время из его голоса, и он только периодически нервно хихикал, булькая гортанью. - В прямом, - я вытянул ноги, укладываясь на сиденье боком и складывая их на колени Чонгука, поверх его сведенных на дуле пушки ладоней, - Больше тебе скажу, мы заедем буквально через час, два – я не знаю, сколько нам ещё до города добираться, - пьяный голос Хосока зазвучал в моей голове и я, смеясь, добавил, - Наведи там красоту пока. - Что, решил меня всё же пристроить в единоличное пользование? – Чимин зашебуршал на том конце, словно начал ходить по комнате. - Ну, не семейный же бизнес устраивать, сам подумай - я наклонил голову, не в состоянии оторваться от налитых от усталости кровью звериных Чонгуковых глаз. Дуло пистолета упиралось мне прямо под колено. Чимин замолчал, продолжая возиться и потихоньку начиная тяжело дышать в трубку, словно ходил туда-сюда, как животное по загону. - Вот бля, - голос его был пресыщен паникой и осознанием одновременно, - Я понимаю, ну конечно, не хочется одного себя губить, теперь ты и меня за собой ко дну потащишь… - Я хочу тебя, - дуло пистолета на этих словах дернулось под моей ногой, словно эрегированный член. Чонгук не отрывал глаз, наводненный расчетливой сдержанностью взгляд плавал по моему лицу, и, судя по его спокойствию, он убеждал себя, что эти слова звучат для него. Чимин замолчал в трубке, прислушиваясь к резонирующим словам. - Знаешь, Тэхён, - его голос зазвучал осторожно, словно разговаривал он с человеком, находящимся на грани истерики, - Много кто ещё хочет, а ты только теряешь на этом деньги. - Я так хочу тебя, боже, - я непроизвольно вскинул бёдра, прикрывая глаза и все ещё не уводя взгляда от Чонгука. Я, кажется, говорил уже, что Чимин сумасшедший, он походил на шоколадную конфету с канцелярскими кнопками внутри. Так кто же тогда, получается, я, если, даже видя начинку, я всё равно так хотел её проглотить. - Да я просто сладкоежка, - поебать, я озвучил свои мысли вслух и рассмеялся, прислушиваясь к тяжелому вздоху Чимина на линии. Голос его вдруг ожесточился. - Этот Чонгук рядом? - Рядом конечно. Я взял своей ладонью его руку, утягивая её с пистолета между ног, и кладя себе на вздыбившуюся ширинку на серых брюках, пару раз помогая огладить вставший член сквозь одежду, и убирая ладонь, когда Чонгук автоматически продолжил это делать сам. Глаза его наполнились влагой, словно он вот-вот расплачется от волнения, как ребенок, а розовый собачий язык забегал между губ, заставляя их мокро блестеть на солнце. - Скажи ему поласкать тебя, пока я говорю с тобой, - Гуки бросил взгляд, полный отвращения в телефон. - Да ни за что, - я вскинул бёдра, активней подаваясь его руке на встречу, меня выгибало под бегающими туда-сюда по ткани пальцами. В белье, кажется, захлюпало, казалось, если я встану, смазка потечёт по коленям вниз. Чонгуки обводил головку члена указательным пальчиком сквозь ткань брюк, не в состоянии, похоже, увести озлобленного взгляда с трубки телефона. - Мне никто кроме тебя не нужен, куколка, - я снова схватил Чонгукову ладонь, заставляя его елозить рукой по хую более активно, и он быстро словил, заскользив понятливо и старательно, - Думаешь, я бы позволил ему хоть пальцем до себя дотронуться? Чимин на том конце трубки рассмеялся, словно что-то застряло у него в горле. - Тогда, я собираю вещи? - Конечно, что успеешь, я пошлю водителей потом. Чонгук сжал меня за член слишком сильно, передавив его до боли, и от наслаждения я почувствовал, как глаза закатились белками во внутрь, а он передавил снова, так, что у меня помутнело в глазах. - Как, ещё раз, мальчишку зовут? - Чонгук, - он провел мне кончиком пальца по члену в последний раз, обведя полукругом уретру, и меня выгнуло, я чувствовал, как густо кончаю прямо себе в трусы, не отрывая от озлобленного лица Чонгуки взгляда. Пришлось втянуть зубами губу, чтобы не завыть от наслаждения – уж слишком я люблю, когда на меня смотрят. Уж простите, профессиональная деформация. - Понятно, мне уже не нравится, - Чимин фыркнул ещё раз и бросил трубку. Чонгук облизал губы, и в кабине машины стало слышно только моё тяжелое дыхание и легкий запах свежей спермы. - Ему не нравится твоё имя, - он натянуто улыбнулся в ответ на мои ватные слова, - Видимо, придется ему называть тебя клещом. Чонгук задумчиво посмотрел на меня, и мне стало не по себе от того, что я слишком часто стал забывать о том, что он знает моё первое и настоящее прозвище. Он улыбнулся пусто, как кукла. - Господин поначалу тебя тоже похоже называл - мясником, когда вернулся с выставки, - Чонгук задумчиво пожевал губу. Маркая сущность любого прозвища показалось мне единственным общим между этими словами, - ему тогда очень понравилось, его такое вдохновляет на работы… - На работы? - Там пчелиный улей, а не семья, Тэхён, ты же сам видел, - на деле, мне почему-то нравилось даже больше, когда он обращался ко мне просто по имени. - Пчелиный улей и каждый мнит себя пчеломаткой, - Чонгук сухо усмехнулся в ответ. - Ему тоже, как тебе, не нравится называть людей по имени, да он их и не любит запоминать на самом-то деле. Говорю, он тебя просто мясником целый месяц называл, иногда акулой. Где, говорит, уже, акулка моя, когда приплывет… Я пытался вслушаться в поток речи, по которому Чонгука понесло. - Но тебя он часто по имени именно в глаза называет, ты и сам же, наверное, заметил. За глаза, конечно, выбрал прозвище, но, видимо, даже Хосок тебе этого в лицо говорить не хочет. Говорит, тебе идёт, только если тебя так называть за спиной. Его глаза вдруг засверкали как у ребенка, спрятавшего в их глубине долгие гадливые секреты. - Молочные глаза. Он зовёт тебя Молочные глаза.

***

      До дома мы доезжали молча, забрав по пути Чимина, который забрался в машину почти что с голыми руками, сжимая только в тонких, исхудалых до неправильной формы, пальцах, телефон с наушниками и зарядку к нему. Поверх его чёрных джинс с рубашкой была надета синяя пушистая полушубка, которую я до этого на нём никогда не видел, и занимал он в таком виде чуть ли не полмашины. Вне сцены этот мех делал его похожим на облитую краской псину. Он уселся на сидение посередине, перебравшись через меня и развалившись между нами с Чонгуком так, что крашенный мягкий мех щекотал мне кожу. Люди с его укладом психики обычно считают говорить «привет» или «драсте» какими-то несуразными нелепостями. В смысле, Чимин явно был не из тех, кто в общении панически избегал всяких банальностей, это понятно, но, всё-таки, за всё время нашего общения он не поздоровался со мной ни разу. Чувствовал я себя так, словно вез рядом на сиденье клетку с двумя поцапавшимися шавками. - Посылай водителей бегом, мне через пару часов умываться, не буду же я это мылом делать, - Чимин зашёл в резиденцию, по-хозяйски кидая свою шубу на пол и направляясь по смягченной ковром лестнице наверх. - Только что послал, малышка.       Наверное, больше всего мое восхищение Чимином походило на отношение к домашней зверюшке. Чем больше он пытался демонстрировать мне свои зубки, тем больше мне хотелось выхаживать любые его прихоти. Будет у меня собственная ручная змея. Змеёныш. Чимин босиком затопал по лестнице по направлению к моей, теперь, комнате, на последний этаж, а я затылком почувствовал, как Чонгук выдохнул мне в шею, пытаясь, похоже, поравняться со мной, а не тащиться позади. - Он кто? – лицо его купалось в пренебрежении, словно с Чимином ему себя отождествлять было абсолютно не в чем. - Мой помощник, говорю же, - я ладонью отодвинул его голову от себя. Когда он был так близко, мне начинало казаться, что от кожи у него воняло лопнувшей в пакете блевотиной - аромат, сверлящий меня насквозь через года, прямо так, со школы. А по жертвам обстоятельств иконы не пишут, знаете ли. - Это и есть Венера, да? - Это Чимин, мой помощник. - Он же шлюха, так ведь? – взгляд Чонгука получился каким-то зажеванным от прокатившейся в нем надежды, совсем не вяжущейся с его словами. - Шлюха? – голос у меня вышел каким-то по итогу предрешенным, потому что я сам не понял, хочу я вложить в него интонацию удивления или озлобленности. - Ну, он ведь местный, один из бордельных телок, правильно? – Чонгук уже полу шептал, находясь при этом в полуметре от меня, словно выпытывал грязный секрет. Ожесточенный маленький ребенок, я чувствовал, как мои руки начинают чесаться от грязи, стоило мне только на него посмотреть. - Чимин мой помощник, - я только усмехнулся в ответ. Уж кто-кто, а Чимин от горя явно не умрет, если кто-нибудь назовёт его шлюхой, однако, соглашаться с Чонгуком, как и вообще отвечать, мне не хотелось просто ему назло.       Чимин развалился на широкой расправленной кровати в комнате, копаясь в телефоне и периодически перекатываясь по розовым поблескивающим простыням, отчего блики с задёрнутых штор объедали его кожу, словно ожоги. Он приподнялся на локтях, скашивая в дверной проход взгляд, без макияжа казавшийся лисьим, в смысле, одичалым каким-то, животным. Я поймал себя на мысли о том, что он походит на тех женщин, косметика для которых является частью тела. Его раскосые глаза сканировали Чонгука помутнелым взглядом, в котором Чимин, надо отдать ему должное, очевидно пытался загнать презрение на дно. - Выглядит как мой пациент, - он выдал наконец вердикт, зло рассмеявшись. Чонгук метнул в Чимина пустой стеклянный взгляд, вгрызаясь в его лицо словно в кусок мяса, и внезапно издал нервный смешок, будто скушал часть его в горле. Глаза моей куколки сузились, он, похоже, пытался понять, куда тот смотрит, непроизвольно даже скользнув себе пальцами по подбородку, будто проверяя, всё ли с его лицом в порядке. Отвращение к самому себе вспыхнуло в его глазах, подобное катастрофе. Чонгук не разглядывал его потому, что с ним было что-то не так. Он просто смотрел на черты лица. Эта красивая до безумия силиконовая маска выдавала Чимина с головой, изначально делая его безоружным почти перед любым. Идеальное сделанное личико, и идеальное настолько, что на нём читался весь его страх перед окружающим миром, словно крест – это была не красота, а ноша. Его восхитительная внешность походила на вывороченные на всеобщее обозрение кишки.       Иногда, если мать начинала кричать на меня, даже если без повода – таким телкам лишь бы связки размять – отец приходил и вставал в дверном проеме, не уходя, пока она не выблюется словами, только наблюдая. А она распалялась от этого все больше и больше, как любая женщина, не нашедшая вовремя своему артистизму подходящего применения. Она называла меня пережитком аборта, отродьем, говорила, что мечтала бы загноить меня ещё в зародыше, будь её силы – я же вырос на этой гнили, так что это не привычка, даже не прихоть – абсолютно базовый фундамент моего сознания. Отец смотрел на это и всегда говорил одно и то же, тупое желание «хозяина дома» всегда оставлять последнее слово за собой – «Правильно». Правильно – я слышал это столько раз, что сам верил в то, что получаю лишь то, что заслужил. В моё лицо залились все их слова, кожа пухла, я раздувался в отражении до невероятных размеров, словно голова моя была гнойной головой зародыша, которую хотелось лопнуть, поднеся к ней остриё иголки. Годами я не был способен увидеть в зеркале ничего, кроме комка человечины вместо лица, только свернувшиеся трубки кожи – я уничтожал себя в собственных глазах, чтобы быть способным хотя бы посмотреть в зеркало. Если после этого я не изрезал себе морду ни ножом, ни скальпелем, через что пришлось пройти Чимину, чтобы добровольно отказаться от права на собственное лицо. В общем, обстановку хотелось как-то разрядить. - Красивая шубка. - Где? – Чимин посмотрел на меня взглядом иссушенной рыбы. - Ну, была на тебе только что, синяя такая. - Это песец, - он выдохнул как-то поспешно, словно боялся, что я приму его крашеную шёрстку за что-то другое, - Как тебя зовут? – он зажевал Чонгука глазами со старательным презрением. - Чонгук, - Гуки наклонил голову, словно разглядывал маленькую зверушку в зоопарке. В принципе, такое отношение было не удивительно, учитывая, что он до сих пор держал поблескивающий ствол в руках.       Пренебрежительное отношение раздражало Чимина слишком очевидно, даже как-то нелепо, для человека его характера, который мнение окружающих воспринимал исключительно избирательно, выцепляя лишь то, что способно было закрутить его эго ещё сильнее. Попялившись на него озлобленно и напряженно ещё пару секунд, Чимин откинулся на спину, раскидывая руки по кровати и сжимая жилистыми пальчиками переливающиеся от жары простыни. - И что мне теперь делать целыми днями? – он заворочал головой, словно пытался, как шарнирная кукла, прикрутить себе шею назад на место, - Что, просто валяться на кровати? Выходить на прогулки с четвертого этажа на первый? Ах, точно, могу же ещё организовывать экскурсии по кухне и бесконечным толчкам, - он раздраженно фыркнул. - Я не ебанутый, Чимин, - он перекатился по кровати, и подпёр рукой голову, заглядывая мне в глаза с тяжелой болью, словно был вынужден соглашаться с абсолютно неадекватным персонажем, - Я не запрещаю тебе выходить из дома, боже, да я тебя даже не собираюсь никак контролировать – делай что хочешь, гуляй, развлекайся, просто будь рядом, когда мне нужно поговорить. Вырвалось это как-то слишком внезапно, отчего следующим вырвать я захотел уже себе язык. - Поговорить? – Чимин сощурил змеиные глаза, игнорируя всё более вмешивающегося своим напряженным зырканьем в разговор Чонгука, - Поговорить? - Ну, ага, - я положил руки в карманы, совсем как делал мой отец, когда хвастался условными успехами по работе. Так я всегда мог понять, что он врал. Чимин приподнялся, вытягивая свои тонкие, будто залитые под кожей перегноем, руки, и прополз на коленях к спинке кровати, сминая своими маленькими ножками глянцевые, скатавшиеся в розоватый комок человеческого эпидермиса, простыни. - Только подушкой для слёз я и не был, - не понимаю, на что он нарывался, испытывая моё терпение на прочность. Впрочем, переведя взгляд на взбешенного, слишком уж очевидно, Чонгука, до меня начало доходить. Что же, чего ещё ожидать от проститутки – конечно, Чимину было плевать на слова, он может нести что угодно, в его голове хотя бы отдаленно подходящее к контексту ситуации, а разговаривает на самом деле преимущественно телом – его пальчики сжали ткань брюк на подогнутых тонких коленях. - Всё лучше, чем подушкой для битья, - в ответ он усмехнулся, приподнимаясь с колен и вытягивая торс навстречу мне. - А ты, похоже, не понаслышке знаешь, - его алебастровое, будто вырезанное с картинки, лицо, замерло в десятке сантиметров от меня. Впервые я заметил, что глаза его будто смотрят из щёлок, словно кусок старой запрелой гнили, проглядывающий сквозь эту нечеловеческую кожу. Какими же, всё-таки, жалкими, были эти попытки играть в прятки с окружающим миром. - Ай!       Я въебал ему по морде как-то инстинктивно, даже особо не думая, стоило только обратить на эти спрятанные на дне лица глаза пристальное внимание. Словно кишечник, перемалывавший крутящиеся, как в стиральной машине, отходы – сколько бы он не сделал операций, этот взгляд делал на его лице фарш из человека. Пощёчина это всё-таки не удар, она в любом случае унизительна только для того, кто её получает. Чимин дёрнулся сразу в сторону, хватаясь синеватой ладонью за щёку и метнув в меня злостный затуманенный взгляд. Постепенно, его ладонь плавно соскользнула со щеки, оставляя там помимо следа от удара такие же воспаленные красноваты следы от ломких ногтей, и он потянулся в мою сторону корпусом, как ручной зверек, интуитивно требующий ласки: - Ещё… Его пальцы вцепились в железную спинку кровати так, словно он пытался прогнать её через ладони насквозь.       Сердце сжалось от удовольствия у меня прямо под горлом, его безумие было каким-то вирусообразным, заставляя сходить с ума всех, кто находился вокруг этого мальчика. Всё-таки, у Намджуна был восхитительный вкус на сумасшествие – он подбирал этих размазанных в ошметки по земле людей, предоставляя им возможность наживаться на собственном либидо мести всю жизнь. Молчаливо прожигавший пространство за моей спиной Чонгук представлялся сильнейшим катализатором – мои ребра сводило только от одной мысли о его маленьком хорошеньком сознании, переворачивающимся изнутри от ревности как осиное гнездо. - Блять! – Чимин снова вскрикнул от боли, получив очередную пощёчину, отчего лицо его покраснело, словно верхний слой кожи скатался, оставшись у меня на ладони. Его глаза панически забегали по комнате, муравьиная манера взгляда засквозила в его растерянности, и смотреть на меня он стал всячески избегать. Грудная клетка Чимина под тонкой полупрозрачной рубашкой тяжело вздымалась, словно после бега, и тело покрылось мелкой, едва заметной дрожью, прокатывавшейся вверх и вниз по коже. - Знаешь, - я наклонил голову, - Гуки, - Чимин резко непонимающе поднял на меня взгляд, словно слегка трезвея, - Чимини гораздо, гораздо, - я задумался, подбирая эпитет, который мог бы показаться Чонгуку чем-то важным, - гораздо умелее тебя. Бах! Пушка выпала из его рук на пол. Конечно, спиной я наверняка видеть не мог, но могу поклясться, что навряд ли это произошло от его невытравливаемой неловкости – скорее уж он сам приложил её об землю. - Видишь, - я усмехнулся, пропуская между пальцами черные волосы Чимина и заправляя прядку ему за уши, - О чём я и говорил. - П-пожалуйста, - он всхлипнул, откидывая назад голову, - Ударь меня. Мои пальцы замерли в его свежевыкрашенных волосах, в сантиметрах от позвоночника, будто рыбья тонкая кость натягивающая его розоватую кожу. Такая манипулятивная развращенность сознания меня пугала, потому что это был уже заточенный навык, а не данность – Чимин на этих словах смотрел прямо за моё плечо – Чонгуку в глаза. - Не смей, Гуки, - его шаги замерли сразу же, отчего тогда меня не могло отпустить чувство, что прошёлся он мне этими ногами прямо по ушам, - Даже пальцем его не трогай. Мои пальцы всё ещё поглаживали затылок Чимина, запутавшись в его гладких волосах – натянутая маска плаксы обезображивала его до бессмысленного состояния, да и могло ли уместиться на его лице, словно в маленькой миске из кожи, что-то, кроме жестокости? В конце концов, люди, подобные ему, никогда не станут плакать просто так, без видимой на то причины. Чимин умел менять в себе за считанные секунды всё, от пресловутой энергетики до манеры поджимать губы, почти всё, кроме этого густого загноившегося взгляда. Конечно, я хочу называть его нытиком, плаксой, ничтожеством – он это прекрасно видел и знал, как знал и то, что почти в любом плачущем от бессилия лице я увижу в первую очередь самого себя.       Мои пальцы всё ещё были в его волосах – я об этом уже говорил, Чонгук подошёл ко мне со спины ровно тогда, когда я, встретившись с этим грязным зеркалящим взглядом, оттянул Чимина за волосы, приложив лбом о железные прутья спинки кровати, которые в месте удара окрасились жидкими красными каплями, потёкшими по простыням. Один его глаз стал походить на затягивающуюся открытую рану, запачканный каплями светлой, будто перенасыщенной кислородом, крови, которая слипалась трубками на ресницах, делая глазницу похожей на раскрытую клыкастую пасть. Чимин тихонько завыл, уводя наконец взгляд и закрывая лицо ладонями, словно мой сахарный мальчик не мог справиться с этой неминуемой обидой, чему, конечно, невозможно было поверить – я сам знал, за что платили Намджуновские клиенты и почему весь его арсенал шлюх был подобран в весьма определенной специфике. - Сними мне пиджак, - поебать, мне хотелось, чтобы они оба пялились на мой малиновый, незаживающий на руке с годами шрам. Конечно, шрамы ведь это метка безответственности, поэтому мне и наплевать. Чонгук стянул мне ткань с плеч обеими ладонями, так и оставив видимо валяться своё оружие там, где он его бросил – когда он дотронулся мне между лопатками, мне захотелось насадить его глоткой на пистолет, перемолов ему там всё, словно миксером. В конце концов, каждый из нас лишь пытался доказать, что он имеет большее право ненавидеть других. - Рубашку тоже снимай, - он выскользнул мне из-за плеча, вцепляясь сразу пальчиками мне за пуговицы как-то мелочно, словно ребенок, у которого вот-вот отберут давно обещанную игрушку. Чимин тем временем вцепился пальцами себе в лицо, оттягивая ими кожу, словно хотел её снять в разные стороны. Пальцы Чонгука заскользили по пуговицам, расстегивая одну за другой, и меня удивило выжидательное спокойствие на его лице, словно другого исхода он и не предвидел. Он наклонился к моему уху, размеренно, будто давно привык говорить такое, выдыхая: - Я не знаю, встаёт ли у него без платья. По спине пробежали мурашки от осознания, что, скорее всего, дураком здесь можно было выставить только меня. Он говорил мне это столько раз, что, казалось, слова эти были вырезаны у него на языке, самая уродливая татуировка, которую только мог создать человек. Его отец, у меня в голове звучал только его, похожий на раздавленную ржавчину, голос: - Раздевайся, - Чонгук покорно зашуршал одеждой в ответ. Суть в том, что когда буквально каждое бытовое действие оказалось в памяти связано с эмоциональными, физическими, эмпирическим, да любым, унижение, то жизнь, из этой самой бытовухи состоявшая, показалась мне адом. Бесконечное путешествие по этим кругам мясорубки оставит от твоей личности в лучшем случае фарш – пережиток людского мяса с кровью. Любая разломанная судьба оставляет за собой осколки, на которые ты постоянно неизменно будешь оборачиваться, а, значит, из-за них же рано или поздно свернешь себе шею.       Я боюсь их, боюсь их обоих, это слишком очевидно, чтобы я мог чувствовать себя хозяином ситуации без угрызений совести. Боюсь, что кто-то из них назовет меня «сынком», чёрт, да я со своей разворошенной головой просто игрушка в руках любого, кто знает, где ломать. Поэтому секс у меня и идентифицировался со смертью, для меня это понятия, одинаково инстинктивно подстроившиеся под индифферентный страх. Чимин отнял руки от лица, его пальцы покрылись склизкой кровью, которая загустевала между ними, словно жидкие полупрозрачные перепонки. Неглубокая рана на его лбу неостановимо мелко кровила, будто кожу на лице всковырнули, и от этого мне захотелось ударить его ещё раз. Обезображенность определенно была его фишкой.       Не уводя от моего лица взгляда, он вытянул вперед, к моим ногам, руки, обтирая ошметки крови мне о ляжки, а затем потянулся уже относительно чистыми пальчиками к ширинке Чонгука, принимаясь расстегивать ему ремень. Гуки вздрогнул, неконтролируемая вспышка раздражения разрезало его лицо, и он схватился пальцами за шлейки моего ремня в ответ, притягивая так, что наши бёдра стукнулись, зажав ладони моей куколки. Его пальцы дёргано и хаотично забегали по ткани, как-то до нелепого судорожно вытаскивая из брюк ремень, словно он боялся, что я вот-вот просто выйду из комнаты. Я переступил через упавшие к лодыжкам штаны, чувствуя какой-то душащий липкий страх, который появлялся обычно у меня от неконтролируемого отвращения к происходящему. Чимин привык манипулировать ситуацией напрямую через постель, приспособившись таким образом к собственной скользкой натуре, а Чонгук в себе до сих пор усердно взращивал симпатию в отношении меня – не буду же я им говорить, что получил бы куда больше удовольствия, просто спустив их в вольер с озверевшими от голода собаками.       Чимин продолжал увлеченно раздевать Чонгука, повернувшись уже всем телом к нему, только мне и отсюда было видно, как небрежно двигались его пальцы, задевая и оцарапывая светлую кожу так, что по ней шли полосы. Я внезапно почувствовал нестерпимую скуку, словно происходило подобное уже десятки раз. Чонгук отцепил пальцы с моего бедра, метнув вымогающий оценки со стороны взгляд, и заползая к шлюхе на кровать. Оставшийся в одном нижнем белье, он потянулся к кофте Чимина, то и дело оглядываясь на меня, словно маленький ребенок, просящий о чём-то разрешения. Чимин фыркнул, протягивая руки. Правда, пренебрежение с его лица срезается с первого же слоя. - Зачем его раздевать? – Чонгук сразу от него отцепился, уставившись на меня непонимающе, - Гуки, я же говорил, даже пальцем его не трогай. Знаешь, имена просто так не дают. Венера вздрогнула. Его лицо перекосилось от беспомощного отвращения, словно он сразу почувствовал себя не на месте в своей коже – довольная улыбка Чонгука позабавила меня, он, похоже, уверен в нестабильности моего фаворитизма. Чимин молча повесил голову, спрятав лицо за уложенными на прямой пробор волосами, и начал раздеваться до конца сам.       Мои пальцы неосознанно пробежались по предплечью – мягкие, зарубцевавшиеся в шершавый объем красноватые буквы сидели, как приросток на моей коже. Чонгук хихикнул, скосив взгляд на стянувшего с себя одежду Чимина, который сидел, будто кукла без батареек, перебирая пальцами между собой. Кажется, голова куколки действительно переваривала некоторые вещи с трудом, и ему требовалось время, чтобы прийти в себя – поэтому с ним и интересно играть, психика у него в любом случае была подобна неваляшке, вопрос только в том, сколько каждый раз ей требуется, чтобы вернуться в исходное состояние. - Поцелуй меня, - Чимин так и сидел, свесив голову, отчего меня не могло покинуть ощущение, словно вместо лица у него была просто ровная, затянувшаяся в один слой кожа, - пожалуйста. Я непроизвольно метнул взгляд в Чонгука, выглядящего до нелепого раскрепощено, сидел, переминался на кровати, только сминая погрязневшие простыни. Отец этого молокососа так и норовил засунуть язык ко мне в рот при любом удобном случае, отчего поцелуи мне приходится использовать только в качестве крайней меры. - Поцелуй меня, - его интонация трансформировалась в какую-то вымогающую, канючащую, словно слова он эти жевал во рту, как ириску, - Или что, - Чимин наклонил голову, - Боишься? Он приподнялся на коленях, подтягиваясь ближе к моему лицу, а я не мог увести взгляд от его странной, напитанной деньгами кожи – человек в маске из человека. Боишься? Блять, конечно, я боюсь. - Чимини, - я заправил волосы ему за ухо, улавливая, как он непроизвольно вытягивается навстречу руке, будто тело его вовсе и не пресыщено прикосновениями. Слова разбивались между нашими губами, - На колени.       Чонгук первый выстроился по-собачьи со всей скоростью, как будто выполнял приказ, занимал уготованную ему позицию. Я провел по его прогнутой спине пальцем, чувствуя шершавый хребет, и слыша, как он в ответ заскулил, подаваясь к моим рукам назад. Чем меньше я оказываюсь способен видеть в нём человека, тем в большую ловушку загоняю себя сам, а поделать с собой ничего не могу. Будто мальчишка и сам всё прекрасно понимал и пользовался моей ненавистью как ему было угодно. Играться с мясорубкой это плохая идея, если не хочешь остаться без рук. Чимин как-то нехотя выскользнул, пристраиваясь с ним рядом, опускаясь плечом к плечу, и повернулся тоже ко мне спиной, прогибаясь, опершись на локти и колени, однако, в отличии от Чонгука смотрелся до жалкого в этом положении органично, словно выбрал подходящую одежду, которая однако совсем не красила его. Перед моими глазами на кровати мертвеца виляли хвостами две раздетые до нижнего белья сучки, сталкивающиеся бледными чистыми плечами и дышащие громко почти друг дружке в рот. Интересно, сколько физически такие люди способны сожрать из тебя в своей потребности внимания – я уже чувствовал себя, словно потерял несколько килограмм. Чимин упал лицом в кровать, высоко выстанывая что-то сладкое, и стаскивая худыми пальчиками красивые дорогие трусики. - Вот же проблядь, - он застонал уже, кажется, реалистичней, уткнувшись лицом в смятые простыни, а его пальцы на ткани полуспущенного молочного цвета белья сжались до побеления. Он, наконец, стянул трусики до конца, скидывая их с лодыжек, и у меня пульсануло в штанах от осознания того, что я в любой момент мог как попросту сломать ему позвоночник, так и заставить съесть косточку за косточкой этот же искореженный хребет.       Стремление причинить боль всегда найдет выход, понимаете. Говорю же, это круговорот – обиженный человек никогда уже не сможет быть человеком. Когда ты раздаешь эту рукотворную никчемность всем подряд по кусочку, это значит только то, что ты сам уже являешься ее рассадником. Отец не учил меня примитивным вещам, формируя типичную для рожденного в конце двадцатого века укоренившуюся в сознании маскулинность, отчего на колени для меня вставать позором никогда не было, ни в одном из смыслов – разве может стремление выживать унижать меня самого? Мне так казалось всегда, правда, лежа в ногах, это оказалось увидеть ещё проще – никогда не будет возможно размазать по полу человека, если тот сам не жаждет быть униженным.       Чонгук кинул в меня быстрый взгляд из-за плеча со своей громоздкой позиции, а я так и стоял неподвижно за их спинами, скрестив руки на груди, будто имел тут дело со сходящими с ума от своей неопытности нимфеточками, одно прикосновение к коже которых, порвет её по швам. Внезапно Чимин уронил голову на скрещенные руки, столкнувшись бледным голым плечом с Чонгуком, и подал голос, сжимая подложенные под лицо пальцы в кулаки: - Ты не представляешь, Тэхён… - его голос звучал так, словно слова эти были взмолоты в мясорубке.       Я всегда чувствовал нечто смешанное между облегчением и радостью, если людям рядом со мной было плохо, как эмоционально, так и физически — мы остерегались одной опасности, и я чувствовал себя загнанным в угол животным немного меньше, хотя бы понимая, что загнан я не один. Словно появляется возможность сбросить своё железобетонное бремя на этого чужого человека – общие проблемы, на удивление, превращают людей не в союзников, а конкурентов. Я, вообще, постепенно закисал в этой красной книге метастаз – если уж врастаешь в подобный круг общения, то непроизвольно приходиться отдавать на съедение свою кожу. Круговорот метафорического каннибализма среди людей, прошлое которых выедает их до корки, и они становятся вынуждены жрать всех, кто только окажется с ними рядом, ради того, чтобы выживать. - Не представляю чего? – я как-то непроизвольно подопнул его под задницу, отчего он приятно распластался на кровати, упав на живот и окончательно зарывшись в свои ладони лицом.       Чонгук молчаливо стоял рядом, повиливая задницей, словно собака в стойке, ожидающая приказа. Старого пса новым фокусам, как ни крути, я был не в состоянии научить. Пальцами я огладил его тазовые косточки, кожа у него детская, молочно гладкая, идеально безликое тело, не несущее в себе никаких запекшихся в эпидермисе историй. Невероятное преимущество перед теми, кому и так при взгляде на другого человека кровь застилает глаза. - Какой славненький, маленький мальчик… - я пробежался пальцами по чонгуковому, выпирающему, словно ящериный хребет, позвоночнику. Слова лились из меня непроизвольно, я не успевал даже почувствовать их вкус во рту, будто он превратился в кипящее воспаление, извергался неконтролируемо. В смысле, понимаете, не то, чтобы вместо того, чтобы называть его «славненьким мальчиком» я бы предпочел обозвать его грязью или комбикормом – я бы предпочел попросту не говорить ничего. - Такой чистенький, ты выглядишь маленьким невинным ребёнком… - я сплюнул на палец, оглаживая его и загоняя слюну прямо вовнутрь. Чимин рядом зарыдал.       Его голова болталась на сложенных руках как у кукольного болванчика, словно какой-то искусственный привинченный атрибут, а он глотал слёзы, высоко подвывая, будто кто-то вообще заставлял его тут находиться. Эта комната мокрая, испачканная видевшими её глазами насквозь, только мне не привыкать, я никогда и не жил в домах, обои которых не надрываются от гноя. Иногда я сидел, и просто кидался разложенной в ящиках под номерными знаками ювелиркой намджуна с окна, попадая охранникам в головы, и наблюдая, как они по тараканьи бегают за ней туда-сюда. Чтобы они не думали, что у меня может не быть денег вылечить свою изуродованную детством кожу.       Я прижался к Гуки сзади, возбуждаясь до колик внизу живота только от взгляда на воющего, словно ему проткнули глотку, Чимина, неизменно стоящего на коленях, и лишь водящего лицом по простыням от боли, словно он пытался соскоблить эти слёзы с себя. Чонгук покорно ерзал подо мной, подавшись пару раз бедрами назад, и ведя ими туда-сюда, словно и не ожидал никакой инициативы с моей стороны, елозил самостоятельно на моем хую сквозь тонкий слой ткани белья, что говорить, всё приятно, пошло и обыденно. За это мне частично и хочется отталкивать его от себя – не знаю уж, могу ли я обвинять его за то, что сам лезет на нож, а ничего, интереснее раны, получить не может. Рыдания стихли. Только сейчас я заметил, что всё это время Чонгук неотрывно смотрел Чимину в глаза.       Между их взглядами словно натянули колючую проволоку, вьющуюся прямо из зрачков – чёрт, меня неимоверно пугало то, насколько мне нравилось вариться в этом супе из жестоких безразличных глаз. Чонгук повёл головой, потеревшись щекой об подушку, и, даже не пытаясь шифроваться, уставился ещё настойчивей Чимину в лицо. Одна его ладонь скользнула себе за спину, руки у него неодухотворенные, бьются в горячке вечного рабочего класса. Он перехватил моё запястье одной, и в этой немой тишине завёл её себе на живот, и ниже, к бедрам, заставляя почти лечь на него. Мои пальцы пробежались по бугристой коже, словно стянутой в маленькие залинованные узлы, и изо рта непроизвольно вылетел какой-то предрешено самодовольный стон. Все его ноги были покрыты зарубцевавшимися шрамами. - Т-тэхён… - Чонгук тяжело дышал, будто только учился пользоваться трахеей, повернув голову ко мне и приподнимаясь на руках. Мои ладони скользили по мякоти его бёдер вверх и вниз, словно я пытался снять с этих шрамов самые сливки, – Я же говорю, - он извернулся, заглядывая этими жуткими детскими глазами на меня, - Я же говорил, я так винил себя за то, что произошло с тобой.       Моя ладонь впилась в его ляжку, сжимая её спереди, как кусок мокрого мяса, словно я пытался перемешать эти шрамы между собой. Они ощущались как прилипшие намертво к его ногам насекомые под моими пальцами, гладкие и пережившие, вероятно, уже не один год, ороговевший муравейник слепленный человеком из историй бесчеловечности. Чонгук простонал со мной в унисон, окончательно поднимаясь и закидывая голову мне на плечо, стоило мне сжать его бугристые мышечные ноги обеими руками. Я свесил голову с его плеча, дыша совсем в подбородок, которым он вертел, пытаясь на мне устроиться и не свернуть себе шею. Он пару раз мотнулся, пытаясь мазнуть мне губами по челюсти, и взгляд при этом его был направлен вниз, замертвелый в коктейле из ненависти из превосходства. Интересно, он отрывал за всё это время взгляд от Чимина хоть раз? Меня не оставляла какая-то грязная мысль о том, что шрамы эти он сделал не так давно и специально. В конце концов, этот уебок был бывший коп.       Белобрысо бордовые шрамы выглядели на его ногах куда развращенней перетягивающих кожу женских подвязок. Взбухшие, какие-то несуразно мягкие и плюшевые на вид, будто до сих пор местами воспаленные, словно в кожу была занесена инфекция, повредив навсегда её покров. Эти заплатки смотрелись на нём нелепо и несуразно, будто украшение не по стати и цвету. Так бывало с моей матерью, когда она надевала одно из своих подаренных учителем Чоном драгоценных колье и оставалась в нём весь день сидеть дома. Это было невыносимо. Меня пробирало до костей только от одного взгляда на эти нелепо неорганичные борозды на его кисломолочного цвета коже. Я пристроился между половинок ягодиц Чонгука, так и не снимая нижнего белья, начал потираться об него, проскальзывая до выгнутой поясницы. Он молча вздрогнул всем телом, не давя из себя запрограммированные стоны, и повесил голову, поджав носочки пальцев и подняв их так, что те почти касались моих бедер. Похоже, он тоже рассматривал собственные ноги, слегка склонив шею, и с головки его розоватого, прижатого к животу члена капнул предэякулят, который я поймал пальцами. - Сожри, - он послушно втянул мои пальцы по костяшки в рот, вязко их обгладывая, словно не кормили его уже несколько дней.       Я чувствовал себя навозной мухой от того, как мне хотелось уничтожить в нем даже потребность к воле существовать. Я мечтал привязать его к своему каблуку, чтобы каждый мой шаг крошил ему кости на лице в крошку, только, боюсь, он начнёт её жрать и благодарить меня за то, что обеспечил его пропитанием на всю жизнь. Чонгук подлизывал пальчики по бокам, попеременно выпуская костяшки изо рта и заглатывая фаланги снова, руки его безвольно болтались по бокам торса, отчего у меня создалось впечатление, словно он привык работать на камеру, где берется только крупный план. Я пихнул ему пальцы дальше, в глотку, нащупывая слизкий язычок гланд, отчего Чонгук поперхнулся и закашлялся, позволяя блеклой прозрачной слюне стекать прямо по своему кадыку. Я пропихнул пальцы дальше, кажется, почти по середину горла, толкнувшись ещё раз, замечая, что на ткани белья от смазки даже проступил липкий след. Чонгук начал уже основательно давиться, закашлявшись, руки его всё так же безучастно висели по бокам, только пальцы невротически подрагивали, когда слюна из уголков его рта снова потекла по подбородку вниз на шею. - И чего ты ждешь? – Чимин посмотрел на меня абсолютно опустошенно, скорее даже терпеливо, словно так ни на секунду и не ощутил себя лишним в этой картине, - Ну, давай, почисти его.       Он поднялся на тонких, безупречно чистых, кажется, даже без намека на царапины, коленях, подползая к нам чуть ближе. В какой-то момент мне захотелось завыть и просто перебить ему по хребту арматурой – головка его маленького, до сих пор не упавшего розового члена, сочилась от вязкой смазки. Боюсь, даже если бы я заставил его вычищать языком задницу от говна всем своим охранником попеременно, он бы и в этом нашел лазейку к получению удовольствия. Чимин припал шершавым собачьим языком с легким налетом, какой всегда бывает у наркош, к плоской ребристой груди Чонгука, ведя им вверх, лизнув будто из мисочки между ключицами, и принимаясь слизывать натекшую слюну с его шеи. Он провел языком по кадыку, а потом выше, к запрокинутому подбородку, покусывая Чонгука за челюсть и вертя своим язычком в уголке его рта, принимаясь снова подлизывать, не прекращающую вытекать от спазмов, уже густо розоватого, от поцарапанных связок, цвета, слюну. Его язык очерчивал контур Чонгуковых губ, а мне хотелось развести пальцы ножницами ему в глотке и порвать окончательно связки, хотелось достать из него пальцы только вместе с ошметками вырванной плоти. Никаких манер, как Хосок и говорит. Чимин перехватил меня за кисть, пытаясь тихонько вытянуть пальцы, которые выскользнули вместе с перемешанной со сгустками блеклой крови слюной, размазавшейся заново Чонгуку по подбородку. Он хрипло втянул воздух, словно в горле у него была дыра, и свободно закашлялся, чуть сгибаясь пополам.       Чимин протянул ко мне руку через согнувшего от спазма Чонгука, оглаживая шею, и притянул запястье к своему лицу, беря в рот уже сам. Его волевая жажда самоистязания, конечно, была приятна, но, всё-таки, далеко не льстила так глубоко как бездумная ностальгия по подчинению. Он приблизился к моему лицу все сильнее, выглядывая что-то у меня в глазах с напряженным страхом, не отрывая губ от моих пальцев, которыми я только водил ему во рту, пальпируя маленькие ранки внутри втянутых щек. Чимин был уже буквально в нескольких сантиметрах от моего лица, когда Гуки, придя в состояние заново дышать, наконец, выпрямился, перехватывая куколку узловатыми пальцами за подбородок и разворачивая его лицо резко на себя.       Они целуются ахуенно безвкусно. В смысле, не то, чтобы мне это совсем не нравилось – я вырос на культуре зарождения порнографии, в которой чем нелепее происходящее, тем больше оно начинает тебя доставлять. Эти двое походили на вцепившихся друг в другу пасть дворняг. Я, кажется, буквально слышал, как они сталкиваются своими отбеленными за чужие деньги зубами, сохранностью которых, похоже, совсем не дорожат. Когда Чонгук развернулся через плечо ко мне, чтобы стащить одной рукой с меня нижнее бельё вниз, по губе его жидкой струйкой сочилась кровь. Он, кажется, собирался что-то сказать, но мне так не хочется, чтобы он поганил эту кровь, бегущую из его рта, словами: - На колени, оба. Чимин посмотрел на меня умоляюще, как-то совсем одичало в своем остервенелом бегстве от самого себя, и мне действительно становиться наплевать, даже если он и вправду больной.       Отсутствие адекватного сексуального воспитания, конечно, последнее, на что я могу жаловаться, но, тем не менее презервативами пользоваться я пренебрегал настолько, насколько это возможно. Наверное, мне бы даже хотелось, чтобы оказалось несколько из этих женщин, готовых выносить бастарда от случайного встречного – я успокаивал себя мыслями о том, что разрозненность сознания передается в генофонде. У меня самого была наследственная страсть к человеческому абортарию.       Я погрузил смазанные пальцы по костяшки в них обоих, все ещё не в состоянии избавиться от настроения прелюдии, а потому задвигал ими резче, чем, сам знаю, надо, надеюсь, даже оцарапав им обоим отросшими ногтями тонкие стенки кишок. Оба, на деле, растянуты и смазаны изнутри, постанывают по очереди как по команде, не давая мне услышать тишину ни на секунду, отчего сердце у меня колотилось как бешенное. Боюсь проговориться от страха, если они замолчат. В конце концов, мне в любом положении есть, что скрывать от Чонгука: «Ты сейчас тоже представляешь своего отца?».       Чимин способен был на любую гадость, готовый подставиться в ответ и под палку, но, всё-таки, чутья не звать меня папочкой ему вполне хватало, хотя почти все здешние извращенцы от такого были поголовно без ума. Только прощупывал почву, выстанывая периодически мое имя, и звучало это даже менее экстравагантно, чем представлялось. Я не мог ничего с собой поделать — он мне бездумно симпатизировал. Похож на удобную обувь. Я вытащил из них пальцы одновременно, не особо придав значения символической растяжке – внутри у обоих все мягко и гладко, легко расходится, словно пару часов назад только слезли с хуя. Впрочем, не мне судить – в доме у Господина Чона я все несколько лет просидел на анальных пробках. Все просто – тебя хотят любить только тогда, когда ты отвечаешь на эту любовь беспрекословностью. - Б-бля, - Чонгук ругался мило, словно всё ещё школьник. Его ягодица прекратилась почти в синяк в месте, где я её шлепнул, отчего захотелось ударить ещё раз.        Чимин дернулся шлепку навстречу, прогибаясь в спине и почти прижав грудную клетку к кровати, словно кто-то наступил ему на загривок ногой. Чонгук принялся повторять, выгнулся, видимо пытаясь расслабиться и мягко принять член, и от этого мне действительно захотелось увидеть его лицо крупным планом на одной из тех старых шершавых порнушных кассет. Он простонал, пытаясь привыкнуть, начал вертеть своей задницей восьмерки, устраиваясь поудобнее, а затем отодвинулся, насаживаясь самостоятельно и заскулил от облегчения. Капли испарины металлически блестели на его спине. - Тебе что, нравится? – я несколько раз медленно толкнулся в него, привыкая, а Чонгук не прекращал елозить подо мной, похоже, уже не от боли, судя по сбившемуся в комок дыханию. Малышка для плохиша. Отчасти я даже мог сказать, что понимал Айко, занималась она этим бредом явно не от отчаяния. Я едва ли знал людей, начавших увлекаться литературой с бульварного чтива – обычно до него доходили в самом конце, перейдя к этому через того же Шекспира с его избытком вкуса, убивающим вкус. Так и здесь. - Н-нравится, очень нравится, - Чонгук снова откинулся спиной на меня, схватившись одной рукой за шею и поворачивая голову, отчего пришлось его толкнуть в позвоночник, и он упал на кровать лицом, выгибаясь навстречу сильнее и поджимая пальчики на ногах, заскулив. - Хороший мальчик, ты всё делаешь правильно, молодец, - я впился рукой ему в волосы, сначала поглаживая, а затем начиная оттягивать, поднимая его голову насильно над кроватью а затем роняя её снова, слыша, как он глушит свои подвывания в ткани простыней, - Нравится тебе, когда Хосок тебя так называет, а? Его пальцы впились в простыни, словно он сжимал чью-то глотку. Я с размаху ударил его по сухой подтянутой спине, выбивая псиный скулеж. Язык так и чесался загнать нас под крышу этой общей будки. - Нравится! - я провёл руками по его вздувшимся багровыми полосками бедрам, поясница с отдачей покачивалась туда-сюда, - Мне всё, что ты скажешь нравится.       Я перехватил обе его руки, заломив за спину и прижав голову к простыням окончательно, судя по звукам. Он даже начал задыхаться, пытаясь отбиваться, отчего член у меня запульсировал, словно я присовывал осиному улью. Кажется, я уже несколько лет не возбуждался так, что хуй от этого начинал болеть так, словно сейчас отвалится. От быстрого нарощенного темпа, тело Чонгука затрясло, он вцепился в мое запястье ногтями, вертясь и пытаясь освободиться из захвата, создавая дерганое трение, от чего у меня, кажется, даже начали закатываться глаза. Эти эмоции перекрыли мне доступ к кислороду. Меня тошнило от того, насколько приятно всё это было – словно трахал я ещё шевелящийся и отбивающийся труп собственного прошлого. Я снова схватил Чонгука за волосы, приподнимая над подушками и запрокинув насильно его голову, отпустив руки. Его кожа покраснела и содралась местами, словно приложил я его этим личиком об гравий. Правда, невнятный его голос звучал так, словно этого же гравия он ещё и обожрался: - Люблю тебя, люблю, - по лицу у него стекали слезы, никак не смешиваясь с диким выражением превосходства в ребяческих глазах. Чимин заерзал рядом на кровати, без малейшего стеснения просто бездумно разглядывавший картину перед ним. - Быстрее давай кончай, - он недовольно оскалился в сторону Чонгука, - Мне тоже хочется. Я засмеялся вслух. - Как будто это, ай, от меня зависит, - он огрызнулся, обмякнув и дав мне возможность окончательно нарастить темп, завертевшись в моих руках, которыми я все стремился ощупать его бугристые ляжки, словно ему сейчас разорвет на ошметки во все стороны кожу. Чонгук открыл рот в немом крике, зажмурившись, и вжавшись всем телом в меня, словно хотел вмуроваться. Его пальцы лежали поверх моих ладоней на его ногах, переплетенные с ними. Заглянув ему за плечо я увидел, как со все ещё твердого члена каплями стекала жидковатая сперма, запачкавшая нам ладони и простыню чуть впереди него.       Я столкнул его с себя сразу же, присаживаясь на согнутые колени и хлопнув пару раз по ногам, Чимин уселся как взрослый опытный мальчик, обхватив меня бедрами с двух сторон. Его мания выискивать взгляд во время разговора с собеседником мне нравится, поэтому я и не смотрю ему в глаза. Желание быть любимым беспринципно, сгнаивающее организм этим паразитизмом. В себе я подобное всегда оправдывал неизбежностью данности, но, глядя на него, мне становится страшно. Какая тут данность, это всё походило на один осознанный затянутый способ утянуть на своей шее петлю. - Развернись, - Чимин усмехнулся, ерзая на моих коленях, и повернулся ко мне спиной, выгибаясь и становясь на четвереньки, хотя я о таком удовольствии и не просил.       Он оперся ладонями об ляжки сидящего в аналогичной моей позе Чонгука, чуть заглядывая себе через плечо. Учитель Чон говорил, что моей задницей он мог заменять себе завтрак, обед и ужин. У Чимина был аккуратный смазанный анус, сжимавшийся прямо перед моим лицом, красиво обработанный до искусственной стерильности. Не то, чтобы мне было не наплевать, но его вылизанное до состояния куклы, у которой между ног ничего нет, тело, мне безумно понравилось. Я провёл языком, схватив его задницу руками и услышал, как он застонал странно глухо, словно во рту у него была напихана вата. На вкус крышесносно, правда, всё равно отдавало безвкусием.       Оторвав взгляд, я увидел, что он снова целуется с Чонгуком, вцепившись тому пальцами в плечи, судя по движениям, подлизывает верхнее небо. Эта смесь вылизанной всем городом мрази и безумного от бездумности ребенка заставляла меня чувствовать себя как никогда в своей тарелке. Каждый раз, когда я смотрел на Чимина, мне хотелось узнать, как выглядело его гладкое изумительное лицо до операций. Мне хотелось надеяться, что внутренне уродство вкупе с внешним стоили друг друга, конечно, не потому, что мне его было жалко. Банальный же интерес - просто, чего ещё ожидает человек, спрятавший под своим лицом скальпель. Я притянул Чимина назад к себе на коленки, проехавшись по его холеной талии руками. Губы двух малышек разъединились с едва слышным прихлюпыванием, и на несколько секунд между их ртами повисла паутинообразная ниточка слюны. - Давай, делай свою работу, - я уткнулся носом ему в загривок, не прекращая наглаживать мягкие бедренные косточки, жирок с которых он, похоже, не мог никак согнать, судя по истощенности остальных частей тела на продажу.       Чимин приподнялся, все ещё оставаясь ко мне спиной, и помог себе рукой, медленно и аккуратно насаживаясь. Его бедра стали приподниматься и опускаться, и я почувствовал, как от возбуждения по всему телу поднимается температура. Куколка стала самостоятельно наращивать темп, сладко выдыхая и елозя на члене кругами – при всей его призывающей к зависимости услужливости, под слоями искусственной докторской кожи ему было не спрятаться. Он всё ещё насаживался на меня, словно на резиновую игрушку. Я перехватил Чимина за бёдра, задвигав пахом активнее и заново наращивая болезненный для обоих темп, выбивая из него не заготовленный скулеж. Мне почему-то захотелось закончить это всё поскорее, я почувствовал себя ребенком, придумавшим игру, которая оказалась слишком скучной, чтобы доводить её до конца.       Куколка умудрялась елозить на моём хую даже при диком темпе, от которого его подкидывало вверх-вниз, заставляя срывающийся голос дрожать. Чимин опустил пальчики, принимаясь обеими руками судорожно себя трогать, словно почувствовал мое настроение и боялся не успеть до того, как я вышвырну его за дверь. Абсолютно бездумно, чувствуя, как сперма уже начинает выходить толчками, продолжая поддерживать одной ладонью бедро, я перехватил его за горло, со всей силы сжимая. - Н-намджун, – Чимин кончил чуть позже меня.       В комнате повисла тишина, сопровождающаяся только сухим морганием насмешливых глаз. Чонгук уставился ему в лицо так, словно пытался его невербально сожрать. Словно оно могло заменить ему завтрак, обед и ужин. Мои пальцы все ещё застыли в мякоти его нелепо невинных бедёр, сжимая кожу, как тянущийся слой ткани, который можно было сдернуть одним рывком. Что уж тут говорить, эгоцентричность для меня догмат, вот я и был безразличен к таким деткам. Хотя, безразличие с этими инвалидами прошлого была скорее трусливая, чем выигрышная стратегия.       Лицо мне натянула какая-то онемелая улыбка, дёсна от неё щипало, как после легкой анестезии. Видимо, мое счастье и заключалось в том, что, когда кто-то оступался, их сломанные ноги мнились мне просто ещё одной ступенью выше – один разговор, догма – молоко с кровью и лестница из костей. Сколько раз я говорил себе, что безразличен к таким детям – а сам заулыбался, едва задавив желание увидеть, как его лицо раздувает от опухолей, похожих на почерневшие мячи с водой, вздувшиеся из-под кожи. Знаете, от таких обычно наступает затяжная мучительная смерть. Безразличие – да кому пытался врать. Скорее уж, я из тех, кто готов плодить потомство как свиноматка лишь затем, чтобы заставить его пережить то детство, которое пережил я сам. Так и здесь. Говорю же, комбикорм.