Молочные глаза

- Язык без костей!       Чонгук зашёлся в уродливом смехе, сложив руки крест на крест на голом животе и мотая свесившейся, к поблескивающей, от скатавшего пота, груди, головой. Чимин молча смотрел в пространство перед собой, как-то безумно нерешительно, словно стены у меня были напичканы самонаводящимися винтовками с прицелами. Может, скорее, этого и ждал. Его маленькие пальчики завозились по кровати, подбирая испачканные спермой брендовые шмотки, и он беспрекословно натянул это всё на себя. Дорогая одежда на нём смотрелась изнурительно, за деньги с продажи самого себя ни одна покупка не покажется равноценной. Я уже успел заметить, что одевался Чимин нарочито медленно, пряча свое лицо между слоями ткани, на как можно более затянутый промежуток времени. Чонгук снова высоко хихикнул, отчего мне резко стало не по себе. Всю свою видимую человечность он настойчиво сублимировал в злорадство с непреодолимым упрямством. Без разницы, ему, честно говоря, даже идет. - Рубашка, Гуки, - он суетливо слез на пол, подбирая мои истоптанные вещи, - И трусы бы ещё. Чонгук, растерянно помотав головой, не нашёл ничего лучше моих же старых, подобрав и их, в свою очередь, с пола. Он сам принялся неспешно одеваться, пока я натягивал вымокшие в чужих запахах шмотки, борясь с желанием смыть их с себя вместе с верхним слоем кожи.       Люди, пытающиеся отскоблить от себя чужие прикосновения в ванной, в реальности оказывались не таким уж и клише, как мне показалось – местные девочки зачастую сидели в своих туалетах часами, только и делая, что намыливаясь снова и снова, с абсолютно безучастным лицом, как машины по снятию кожи. Зачастую их даже не смущало, если я к ним в этот момент заходил. Догадаться позволять себе такую роскошь я так и не сумел. Поэтому, наверное, собственная шкура потянула меня к земле под грузом чужих рук, так и вросших намертво прикосновений.       Чонгук одевался также, как я, напялив только на себя криво-косо рубашку, и, ну, хотя бы трусы, испачканные в едва успевшей подсохнуть смазке, липнущей к телу. Конечно, больше всего на свете мне хотелось выпроводить их обоих сразу из этой комнаты, да хоть через окно, только, я же прекрасно понимал, что если не сейчас, то никогда больше я от Чимина на эту тему не добился бы и слова. Он уже грозился зарыться в своём, притворяющимся человеческим, лице, ещё больше. Закопается в этом страхе разоблачения с головой — не знаю, был ли он на это в действительности способен. Его беспомощность показалась мне неискоренимой. На самом деле, мне давно хотелось его об этом спросить: - Ты ведь всё-таки лечился, да? В ответ Чимин начал громко плакать.       Мне показалось, что я впервые увидел его слезы. Они отличались от всех его усердно контролируемых эмоций, дистиллируемых в самосжирающемся сознании. В конце концов, если воспаление всковырнешь, чего ещё ожидать - гной выйдет из него, и выйдет весь и сразу. Говорил же – рано или поздно люди начинают мне доверять, а потому и ненавидят. Он всхлипнул, кажется, собирая себе по буквам, и только разрыдался с новой силой ещё громче, разлагаясь на детскую неконтролируемую истерику. - Чимин, - я всковырнул его кожу ногтем, дернув за подбородок, отчего он замотал своим лицом во все стороны, словно я пытался надеть на него намордник. - Говори давай, - Чонгук угрюмо посмотрел на него, подбираясь пальцами к моему колену, - Ну, рассказывай, - Гуки примостился рядом со мной, условно, видимо, разделяя нас на две стороны, склонил голову мне на плечо и максимально попытался противопоставить себя истерзанному лицу напротив. Чимин походил на фантик от человека. - Рассказывай давай быстрее, - носик Чонгука сморщился, как у новорожденного щенка, - Или я сам расскажу. Венера, - выплюнул он. Чимин снова всхлипнул, подавившись собственной слюной и даже не обратив внимания, как от сжавшегося в спазме горла она побежала из уголка рта – его руки лежали на покрасневших коленях, по бесполезности своей напоминавшие желе. - Лечился, - его тихий голос пробежался, как насекомое, по моему лицу, - Я лечился, Тэхён.       Его поднятые на меня глаза походили на складируемые в бомбоубежищах запасы химического токсичного оружия, оставшиеся там ещё со времен второй мировой – даже капилляры в его белках казались мне пропитанными ядом. Я знал, он считал себя ошметком, человеческой грязью да и попросту грязным человеком, только вот, совсем не за то, за что стоило бы так считать. Я почувствовал, что не могу ничего ответить ему, даже банально противопоставить – мне стало некомфортно в своей коже, которую хотелось сдернуть с плеч, как неуютную одежду, отчего мой корпус передернуло, и Чимин, несомненно, принял это на свой счёт. Сказать мне было нечего. Унизительность его признания затрагивала и меня самого непосредственно, отчего удовлетворения от ответа, который я вылавливал из его рта уже давно, я не мог почувствовать никак. Заставить бы его продолжать, понимаете, я ненавижу любого рода молчание, но во рту свербел осиный улей из разрозненных смыслов — мне было страшно его открывать. Человек передо мной был одной из тех туш в сгнивших молочных сараях, подвешенной за крюки. - Мне было страшно. Я вздрогнул, не в состоянии отвести текущего пластилином взгляда от лица Чимина. Он сидел на корточках, уставившись в сложенные перед своими согнутыми коленями ладони, так непринужденно выглядя в своей зарождавшейся исповеди, словно всю жизнь провел в конуре. - Ты не подумай, я не пытаюсь оправдываться, - я не понял, обращался ли он конкретно ко мне, - Все справляются как могут, я сам понимаю, сам наслушался этих историй и сочувствия они никогда не вызывают, - он вытер ладошкой под носом. - Как уж есть, - мой голос звучал хриплым, словно я несколько дней не вылезал из катакомб. - Извини, - его тело мелко трясло, всё словно покрывшееся подкожниками из агонизирующих муравьев, - Извини, мне тоже его имя неприятно называть, я, - он запнулся, - Нечаянно, - Чимин поднял голову, направляя в мою сторону взгляд, похожий на резаные раны, - Понимаешь? Он ублюдок, нереальный. Ни у кого нет права таким быть. Мне было страшно. Это была избитая до полусмерти рана. Меня начало душить ощущение того, что царапина, которую я пытался ему оставить, в итоге будет кровить до кости. - Юнги из камеры хранения, - слова эти он жевал во рту, как битое стекло, - Ему едва восемнадцать есть, Тэхён, в этом году исполнилось, незадолго до твоего появления. Намджун его подобрал почти новорожденным, ещё задолго до того, как открыл свою блядильню, эту мясорубку. Это с Юнги ещё все началось. Чонгук рядом сжал мою руку как-то доверительно, ощущая себя, видимо, исключительно третьей стороной. - На Юнги нет никаких документов, в смысле, вообще никаких – ни паспорта, ни страховки, врач здесь был местный и сам знаешь какой, - Чимин неконтролируемо жестоко усмехнулся, а «подскользнёшься сам же на крови» зазвучало чужим голосом у меня в ушах, - Он, считай, в действительности, даже не человек, его, можно сказать, никогда и не существовало. Сам подумай, Хосок, всё-таки, не всемогущий, смысл ему собственную спину под удар подставлять? Манера убийства с легкой руки вставала на свои места. - Он рос вместе с Намджуном, с тех пор, как тому исполнилось двадцать, только он за всё это время его так и не усыновил. Юнги разговаривать научился только к десяти годам, когда у Намджуна устаканилась идея его проекта, и он стал выставлять Юнги на вход - встречать гостей. Намджун только тогда поступил в универ, на правительственный грант, который покрывал ему все расходы, включая учебу. Только вылетел почти сразу, не смог в одиночку учиться, с одногруппниками не поладил – почти весь учебный день он бродил по вокзалам, взламывая камеры хранения с замками старых образцов. В детдоме ему всегда говорили, что нашли его в одной из таких. Я дернулся, будто он схватил меня за горло. - Из-за прогулов, говорю, он слетел с гранта почти сразу, из-за чего не успел залезть в большие долги, по сегодняшним меркам, но, откуда приёмышу было взять такие деньги, понимаешь? – перегной мягко и размеренно стекал с его рта, - Намджун мне говорил, что его это тогда нисколько не волновало, он даже не был в состоянии понять, какие события его касаются, а какие нет. Так и продолжил бродить по вокзалам, заглядывая в камеры хранения. В одной из них и оказался Юнги. Он перевёл сбившееся дыхание. - Как я понял из того, что он мне говорил, он этого ребенка просто не мог не взять, даже не думал о том, чтобы его там оставить. Представь только, насколько это страшно, найти то, поиск чего все время был твоей единственной целью. Юнги было от силы пару дней, когда Намджун его подобрал, наверное, ещё час, и он бы задохнулся там, закупоренный в этой коробке. Не думаю, на самом деле, что вырасти он при других обстоятельствах, что-то было бы иначе – он ведь даже не плакал все это время, хотя, наверное, пролежал там как минимум сутки. Намджун тогда жил бесплатно в мотеле, за то, что убирал номера после ночных посетителей. Ребёнка в его комнатушке даже никто не заметил – Юнги лежал в комнате всё время, пока его не было, абсолютно беззвучно, ссался, если хотел, под себя, и ел только тогда, когда давали. Намджун говорил мне, что не понимал тогда абсолютно, зачем его взял, отчего не испытывал за этого ребенка ни малейшей ответственности. Говорил, что Юнги для него был чем-то вроде больного аппендицита, который он пытался выходить для собственного блага, но, если бы его пришлось вырезать, тоже не задумываясь бы вырезал. Конечно, потом все быстро выяснилось и его из этого мотеля быстро поперли – прямо так, с чужим ребенком на руках, этого малолетнего уебка. Не знаю, мне кажется, сам он никогда ребенком не был. У оказавшихся на улице, в прямом смысле слова, не такой уж большой выбор, куда идти – сам знаешь, крышуют только проституток и иногда мелких барыг. Намджун торговал наркотой совсем недолго, оставляя Юнги прямо в этой, как её, их общине. Чёрт на самом деле знает, что там с ним все это время делали. Я перевел взгляд краем глаза на Чонгука, увидев, как он невыносимо легко улыбается. - У Намджуна есть одна странная черта, - ничего, сам я тоже не мог перестать говорить о нем будто в настоящем времени, - Он из тех людей, которые неосознанно порождают больную привязанность к себе. У него настоящий талант ставить людей на колени. Через год, когда он немного оброс подобными маркими знакомствами, он открыл свой шлюшатник, всего с несколькими девочками, но одна же из них и предоставила квартиру для его, ха, начинаний. Честно говоря, мне противно говорить об этом, сам понимаешь. Его шлюхи всегда делают то, что он скажет, а говорить он может все, что только есть у него в голове, которая больше походит на опухоль, чем на часть тела. Девочки у него работали первые года, считай, на идею, за кров и хлеб, поэтому через пару лет он, на их общинные накопления, выкупил эти здания, решив, что имя себе можно нарисовать от руки. Намджун удачливый, на самом деле, невероятно, умудрился взлететь после того, как в буквальном смысле пошёл ко дну – в этот уютный домик в гости стали захаживать из полиции, в смысле, из управления. Брали самых крепких девочек, а потом стали просить предварительно побеседовать с «мальчиком на входе». Ну, с Юнги. Из-за них Намджун стал продавать его так рано, как только смог. Юнги в своем вечном молчании походил на ящик пандоры – а в полиции, сам знаешь, в верха пробиваются те, кто не может подавить как свою порочность, так и желание вершить её безнаказанно. Намджун скорешился с управленцами, которые значительно помогли расширить ему клиентскую базу. К проституткам ходят только больные своим эго люди, сам знаешь, а Намджун делал всё, чтобы эту болезнь обслужить и культивировать. Дальше все стандартно: знакомства через знакомства и новые пути для того, чтобы рубить бабки. Понимаешь, он всё-таки интроверт, и на все новые пути выходил исключительно через своих же клиентов, ему долгое время было принципиально не покидать дома. Юнги был местной игрушкой на вывоз – Надмжун продавал его на сутки и давал увозить из резиденции, загибая бешеный ценник и слушая потом рассказы своей куколки о том, как эти мужики катали его по кинотеатрам и магазинам всю ночь, покупая ему мороженое. Они возвращали его, потупив глаза – понятно было, что так и не посмели притронуться. А потом Юнги, едва научившийся нормально разговаривать, пропал на три дня по предоплате на несколько часов, и вернулся самостоятельно. Пешком и с вырванными ногтями. Чонгук рядом слегка сморщил носик, словно на его кончик села муха. - У Намджуна не голова, а машина. Человек со «сверхидеей», заключается которая единственно в бесконечном увеличении материального благосостояния, навряд ли вообще может считаться с чем-то человеческим. Он всё обращал в деньги, в смысле, буквально всё. Что я, что Юнги – просто очередные закладки в его томике капитала. Мне становилось всё неприятней дышать. - В его вкусе было исключительно искаженное прошлое, вот он и подобрал меня, ни разу так и не спросил, как я оказался на улице, - лицо Чимина напоминало изрезанный в лохмотья кусок бумаги. Я уже молился о том, чтобы больше он не говорил, – Бездомные обычно становились его своеобразными любимчиками. Кусок человеческой материи, которую он мог мнуть так, как хотел. Он повесил голову. - В него все они влюблены были, хотя бы какое-то время, Тэхён, так что мне за это не стыдно, разве что перед собой, - глаза его, казалось, попросту устали от слёз, и только поэтому он не плакал, – Он говорил, что я похож на девочку, хотел научить меня «женским штучкам». Мне было наплевать, я был готов сделать для него все, что угодно, лишь бы он был доволен, хотел показать ему, что давно знаю, как делать «всякие женские штучки», - Чимин болезненно рассмеялся, - А он только говорил мне о том, как я похож на девочку. О том, что ей я и должен был родиться. Кусок по куску, черты его лица наползали на эти истории, как свернувшиеся слои кожи, сброшенная шкура, которую он оставил таскать на себе навсегда. Конечно, напрямую он про операции ничего не говорил, но по дрожащим от отвращения рукам было видно, что и сам знает, насколько здесь всё понятно. - Я не знаю, был ли я некрасивым. Наверное, на девочку то я точно не походил, не знаю, я совсем не помню своего лица, - казалось, Чимин подавился словами, - Но Намджун решил, что я выгляжу, как женщина. А я только мечтал о том, чтобы он меня любил в ответ. Только вот дело было в том, что любить меня было попросту не за что. Он же взял меня со вполне конкретной целью, выпустив в продажу даже таким, каким я был, хотя было очевидно, я ему совсем не нравился. А через пару недель к нему пришло несколько клиентов за компенсацией, принеся с собой справку от врача. Чимин внутренне сжался на этих словах, походя на ребенка, который принес с собой пистолет на вечеринку. - Мой хён подхватил, видимо, а у меня всё болело, ну - там, ещё с тех пор как я сбежал, но узнал я сам только когда Намджун пришёл ко мне с их справками в комнату. Конечно, его-то девочки проходили медосмотры раз в несколько недель, стерильность тут обязана быть поставлена на конвейер, такой же расходный материал, поэтому они все страшно боялись какой-нибудь заразы – это же прямой билет на улицу. Я только смог выдохнуть: - Хён? Глаза Чимина были мертвыми. - Ну да. Я от брата подцепил. Его рвало этими словами планомерно и безысходно, похоже, он и сам понимал, что начав, легче закончить, чтобы вышло если не до конца, то хотя бы частично. Правда, по своему опыту знаю, что станет только хуже, когда собственными глазами увидишь, что всё это время хранил внутри. - Юнги меня недолюбливал. Я окончательно перетянул внимание Намджуна на себя, заставив возиться, как с маленьким ребенком, считай, стал прямой угрозой изгадить ему репутацию, а он все равно бросился злостно меня выхаживать – слишком уж был одержим идеей моей будущей женской красоты. Я так и не понял, что в моем лице натолкнуло его тогда на эту мысль, потому что, хоть своей внешности я и не помню, я прекрасно запомнил лица родителей, и прекрасно запомнил то, что мне не нравилось смотреть ни на одно из них. Только благодаря его одержимости я и выжил. Конечно, я полюбил его, у меня даже не было выбора. Он затаскал меня по лучшим клиникам, госпитализируя и скрывая всё от остальных, и тогда даже ничего не говорил про деньги. Мне было так насрать, боже, сам бы я ничего не делал, наверное, до тех пор, пока не покрылся бы язвами, а потом бы и их попросту самолично выгрыз, но ради него мне хотелось выздороветь как можно быстрее. Он обращался со мной как со своим ребенком, отчего я даже не думал о том, что должен стыдиться того, что со мной случилось. Правда, не все относились ко мне так, как он – Юнги рассказал остальным. Я впервые ощутил чувство вины просто за то, кем я являюсь. Да и то только потому, что лишь после их разговоров понял, сколько это Намджуну доставляет проблем. Шлюхи стали рассказывать другим шлюхам, а те стали рассказывать клиентам. Ещё даже до того, как я вернулся после своего ебанутого санатория назад в резиденцию, они перестали называть меня по имени. А я верил только Намджуну, и думал, что они меня Венера из-за красоты зовут. Он рассмеялся также, как когда мы встретились первый раз, своим пенопластовым голосом, словно пытаясь спрятать в нём всю боль, которая накопилась в его горле. Словно голова его была в страшной клетке из бесконечной сублимации рефлексии в насилие. - Они все знали о том, что произошло. Знали, насколько я виноват перед Намджуном и сколько заставил его потратить на себя сил и бабла. Мне хотелось спрятаться и от них, и от себя в первую очередь, и потому, когда он предложил снова лечь в клинику, - Чимин потупил взгляд, - я даже не стал спорить. Мне казалось, он стал любить меня. Когда отеки более-менее спали, и всё стало заживать, он заставлял меня вставать перед зеркалом, и шептал мне на ухо только о том, насколько я красивый. О том, что я выгляжу, как девочка. Намджун хотел, чтобы я дрочил, глядя на себя в зеркало, но как бы мне не хотелось его порадовать, у меня попросту не вставал. После лечения я стал абсолютным импотентом. Правда, меня и так стали брать. Даже с легендой про Венеру, которая мне самому уже чудилась абсолютной мутью, потому что Намджун сказал забыть это, будто ничего и не было, даже при том, что у меня висел на протяжении всей ебли. Меня брали потому, что я ахуительно красивый, потому, что у меня божественное лицо – лицо, похожее на девчачье. Им это важно, поверь: Юнги заламывали мордой в подушку, потому что лишь на это он и пригоден, а я только радовался, слушая тонны комплиментов от этих уебков, выглядящих, как слизняки, о том, как я похож на девочку. О том, что я неебически красив. Из-за денег, которые Намджун спустил на меня, я постфактум работал на него несколько лет бесплатно, да меня это почти не заботило, пока я жил здесь, в этом доме, который пропах его дыханием с ног до головы. Чимин торопливо выдохнул, залипнув в пространство. Он представлял собой пугающе странное сочетание человека и его обертки. - Понимаешь, всё это бесплатно. Стелиться перед ними, вылизывать их самооценку своими унижениями, неосознанно загоняя себя все глубже в землю, потому что с этими играми никогда не наиграешься. Я пытался дрочить, глядя в зеркало, уже и в одиночку, но у меня всё так же просто не стояло. Редко, но некоторые из этой клиентурской пидорасни стали жаловаться Намджуну на то, что я на них не возбуждаюсь. Мол, остальные на их волосяные покровы и вздутые телеса только так соком брызжут. А какие жалобы могут быть в сторону его любимой куколки? Он сказал, что будет помогать мне сам. Он одевал меня в платья. Красивые, пышные, с топорщащимися подъюбниками – такие обычно можно увидеть на дорогих игрушках. Подводил меня к зеркалу, уже в этих платьях, и начинал гладить – в смысле, по голове. Говорил, я идеальный, выгляжу в этих платьишках, в точности, как девочка. И, через несколько раз, я стал кончать. У меня вставало мгновенно, стоило мне надеть одно из тех платьев, которые он купил мне – никогда до этого Намджун не называл меня идеальным. Я заливал подолы этой одежды спермой, стоило ему несколько раз погладить меня по голове. Он делал это до тех пор, пока мне действительно не начало нравиться кончать, глядя в зеркало, где мы с ним отражались, именно себе в глаза. Он не трахал меня ни разу. Только ограничивался этими поглаживаниями по головке, как ребенка, напяливая на меня эту кукольную одежду, и движимый исключительно профессиональным интересом. Он из тех людей, которые спят с деньгами под подушкой, Тэхён. Они стали меня ебать, одетого в эти платья. Я кончал, выстанывая, скорее, от унижения, потому что не мог не возбуждаться, одетый в них. В этой же одежде я выходил на сцену, и не мог выдавить из себя и строчки. Куда там, пальцем едва мог пошевелить, потому что мне казалось, что ткань моих любимых платьев воняет каждым человеком, который до меня дотрагивался, одетого в них. Мать, отец, и брат. Я посмотрел в его прозрачное навылет лицо. Интересно, в каждом из нас теперь были так очевидны эти призраки прошлого? Я снова скосил взгляд на Чонгука, глаза которого, как плёнкой, подёрнуло пренебрежением. Меня пугало его непосредственное отсутствие эмпатии, как нечто, само собой разумеющееся. Червяк червяком, а повадки, как у змеи. - Я ему так никогда и не говорил про то, что к нему чувствую. Да и не было смысла, - Чимин выдохнул, устало свесив голову себе на грудь, будто ему надавили на шею, - Мое нахождение здесь уже всё за себя говорит. Я позволил использовать это тело как признание в любви, а в итоге заточил себя в нём, запертый в одержимости и в ненависти ко всему, что не влезало в эту произвольную тюремную камеру. Представь, скольких людей мне приходится видеть, просто смотря на себя. Людей, которых я видеть никогда не хотел и не хочу. Чимин замолчал, слегка покачивая головой, походя на опустошенный сосуд, этот монолог выел из него всё существо десертной ложечкой. У меня заболела голова, и, кажется, от долгого пребывания в одной позе, ещё позвоночник.       Чимин поднял на меня взгляд, глаза в глаза, впервые за всё это время. Его лишенное красок лицо, кажется, приобретало потихоньку насыщенность выражением. В конце концов, едва ли исповедь можно было назвать самым тяжелым, что ему приходилось переварить. Я вздрогнул. Чимин улыбался краешком рта, показав маленькие зубки. Мне не хотелось улыбаться ему в ответ. - Ты ребёнок, Тэхён, - Чимин чуть наклонился корпусом, становясь ко мне немного ближе, - Просто маленький обиженный ребенок. Ты не плохой человек. Я видел хуже. Намного, намного хуже. Чимин смотрел на меня мечтательно и выжидающе, словно видел вместо меня зеркала. - Поэтому Намджун и позволил тебе убить его. Себя он ненавидел больше, гораздо больше, чем ненавидели все остальные.