Молочные глаза

- Господина ещё нет дома, - одна из прислуг, открывших дверь, недовольно сморщила своё миниатюрное личико в кучу, сразу становясь похожей на иссушенную корку постаревшего фрукта.       Я усмехнулся - некультурно, непроизвольно цепляясь за её истощенность, словно вменяя ей в вину проглядывающую в глазах безразличность к происходящему, которую, впрочем, можно было выцепить во взгляде у любого из окружения Хосока. И, вряд ли тут дело было во вкусе к определенной разрозненности людей. - Но, зайти то мы можем, подождать в комфортной обстановочке, чаю там попить? – я раздраженно провел рукой по шее, зацепившись ногтями за отросшие волоски.       Чонгук, стоявший сбоку от меня, безразлично провёл по молодой девушке, одетой абсолютно несоразмерно своей природной красоте, глазами, уловив в ней знакомый запах, и потому не отреагировав на её грубоватую манеру изъясняться ровным счётом никак. Прислужка стушевалась, чуть дернув уголком рта, словно зажевала губу себе во внутрь и подвинулась в сторону, освобождая проход. - Ну, проходите, - большими пустыми глазами она смотрела на Чонгука бездумно и ошалело, словно ещё не определилась, какие эмоции ей стоит испытывать. - Спасибо, - я сухо кивнул ей, проходя, и даже не понижая тон голоса, - Вот же необученная тварь.       Её плечи мягко передернулись, будто сгоняя парочку мух. Хоть хамство меня и мало задевало, да и переживать за стерильность состояния девчонки не моё дело, но руки от неопределенности чесались вывернуть кого-то наизнанку или хотя бы пролить на скатерть чай. Бёдра служанки сладенько закачались, обтянутые клетчатой серой униформой, непривычно широкие для кореянки, делавшие её походку мягкой и гибкой, словно её тело бесконечно танцевало. Краем глаза я заметил, как Чонгук прикусил изнутри себе щёку, поймав, видимо, мой изучающий взгляд, застрявший в складках шершавой серой ткани.       Похоже, что Айко тоже не было в доме. Её присутствие обычно фонило на заднем фоне, мешая мне сосредоточиться на сути разговора, каким бы он не был – эта женщина была словно кислота, заминированная в стены. От этого то и было странно, страшно и странно, словно я к ней просто привык: я же был почти уверен, что Хосок не позволяет сестре покидать пределы поместья.       Сам Хосок заплыл в столовую спустя – каких-то – полчаса после нашего появления, скрытно чем-то недовольный, что можно было понять по улыбке, болезненно цепляющейся за его лицо, словно многоногое насекомое. Сучка с твидовой задницей семенила за ним, исподлобья впялившись в меня, и моей несдержанности хватило на то, чтобы поразглядывать её в ответ. - Вот же… неадекватная, - Хосок ругнулся, обмакнув кончик вылощенного пальца в чашечку кофе, и облизал его, стряхивая остатки на скатерть. Девочка, наклонившаяся до этого, чтобы разлить этот самый кофе, вздрогнула над его плечом, - Я, кажется, говорил без молока. Его улыбка походила на инфекционное заражение. Азиаточка рядом с ним даже не стала оправдываться, сморщив свою покореженную осанку до нереалистичного положения, словно хотела зарыться самой себе в живот. Хосок наклонил голову, почти упустив контроль с выражения лица, и купаясь в страхе прислужки. - Унеси, - он сморгнул, снова разворачиваясь к столу, и, кажется, заскладировав свою агрессию на десерт, - Извиняюсь, у меня аллергия, - он посмотрел на меня, не моргая. Чего ещё я ожидал, такие люди как на капельнице сидят на своей жестокости.       Чонгук молча привстал, подлив мне кофе из турки, и направился к выходу из столовой, чтобы, видимо, принести Хосоку новую чашечку. В голове что-то бессмысленно звякнуло, его шаги застучали по стенкам моего черепа, образовывая вакуум, заключающий в себе только этот натянутый удаляющийся звук. Кончики пальцев, прямо между ногтей, начало жечь так невыносимо, что я даже стал забывать, зачем здесь нахожусь. - Садись, Гуки, - мягкий тон Хосока звучал агрессивней всего. Обычно, до самоконтроля он доходил, только находясь на крайней точке раздражения, - Сами принесут всё, что надо.       Чонгук послушно сел, в этот раз на место между мной и Господином во главе стола, молчаливо втопив взгляд в колени, словно пытался прилепить белки к этой ткани, как заплатку. Никакого, всё-таки, удовольствия от его вуайеристского мазохизма – Хосок ведь тоже наверняка вдоль и поперек знал шрамы этого мальчишки. Одним словом, толку было в этом беспрекословном послушании, если как человек, он полностью состоял из чужой власти.       Господин закурил. Мертвенный склизкий запах расползся сгустками вокруг него, дополняя картину образа психопатического хозяина положения. Хосок обвел белесые коронки зубов языком, вертя сигаретой в руках и прожигая стол перед собой глазами, что, впрочем, было почти ожидаемо: я и не надеялся, что его словоохотливости хватит на две полноценных беседы в день. Очевидно, одна из этих встреч обречена была стать калекой. - Госпожа Айко сейчас тоже дома? – любая моя фраза звучала так, словно я пальпировал стенки клетки, стоит мне поставить себя на его место. Однако, Хосок только мельком усмехнулся, углядев, видимо, мою ладонь на коленке Чонгука, оглаживавшую плюшевые шрамы, на ощупь, как червяки. - Айко нужен отдых, - он запрокинул шею, выдыхая дым. Я тоже пытался заставить себя курить подобные сигареты – цена, несоизмеримая качеству. Преимущественно из мыслей, что раньше за эти деньги вся моя семья могла прожираться неделю, а частично из побуждения избавиться от них. Гуки чуть сполз под стол, поведя корпусом навстречу моей руке и заучено безлико глядя Хосоку на лицо – как на маску. Редкий звериный талант – не вязать действия с контекстом. - Что вы имеете в виду, Господин? – Хосок улыбнулся краешком рта, заставив меня незаметно передернуться. Формальности его крайне доставляли.       Во мне всколыхнулось нехорошее предчувствие, мерзкое и давящее ощущение чего-то неизбежного, словно я пытался поудобнее устроить свои стопы, прежде чем захлопнуть на них капкан. Чонгук закрутился на своем месте, намереваясь подоткнуть мою ладонь поближе к бедру. - Свозишь мою девочку в Японию, Тэхен, - вопросительный знак в конце его интонаций привычно оказался эфемерным, разве что склонил голову несколько учтиво, будто разговаривал с вынужденно равным собеседником. - Зачем? – я глупо уставился на него, рот зудел ненавистью к этому недоноску, вместо еды заставлявшему меня на обед жрать его высокомерие прямо с тарелки. - Зачем? - Хосок приподнял острую бровь, складывая подбородок на подогнутую синеватую кисть, кажется, пропускающую сквозь себя солнечный свет насквозь, - Потому что мне хочется, чтобы она проветрилась, этого недостаточно? - Кофе остыл, - Чонгук все ещё не поднимал склизких глаз от стола. - Она давно не каталась, а ей, конечно, хочется, понимаешь? Ясное дело, понимаешь, и я тоже понимаю. Только слишком уж я боюсь отпускать ее, - Хосок затормозил, словно рвался сказать "на волю", - Одну. А так, будете хоть приглядывать друг за другом. Я лишь отупело уставился ему в левый, плавящийся мокрым чёрным светом, зрачок, чувствуя физически гасящуюся по всему организму апатию от осознания того, что в ответ на его привилегированность спорить было бесполезно. - И что, - я мотнул головой в бок, куда-то в сторону хамелеонящегося Чонгука, - Нужно ли, чтобы кто-то приглядывал за тем, как я приглядываю за Госпожой Айко? Раздражение перекатилось во рту физически, как сгусток теплого гноя, липнущего к деснам. Хосок сощурил редкостно поганые глазки и сухо рассмеялся. Я поймал себя на мысли о том, что до такой кожи дотронуться смог бы лишь через перчатки. Контрацепция, все дела. - У тебя есть ещё какие-то вопросы, Тэхен? - он оставил ответ, как нечто само собой разумеющееся.       Иногда мне хотелось оказаться способным вытачивать из своих слов нечто помимо смысла подобострастия. Пошлое послушание, на которое я натаскал себя, чтобы не сойти с ума, прилипло, как использованная туалетная бумага, марким напоминанием – от такого говна не отмыться, как не старайся. Какие там «шрамы прошлого», идиот - сюр и безвкусица, это всё, что тут можно сказать. Хосок поглаживал кончик моего указательного ногтя наполированной подушечкой пальца. - Господин... - он перебил меня, смеясь. - Да, детка? - что ж, надеюсь этот уебок под боком оказался доволен таким ответным представлением. Уверен, он называл меня «деткой», также, как Айко, как и девочек по знакомому легкому номеру, попросту категоризируя в одну из его персональных шлюх. - Вы говорили сегодня, там, в кафе, понимаете? – отчего-то мне стало жутко неловко, словно я собирался рассказать чужой мерзкий секрет, - Ну, в смысле, о нем, о куколке. - Гуки, постой у дверки, - его взгляд был далек от понятия раскаяния, - Последи, чтобы эта недоношенная снова не залетела сюда. Чонгук мгновенно послушно соскользнул со своего насиженного места, дав моей ладони громко шлепнуться на тёплый стул. Я подвис, схватившись за изгноившееся до дыр ощущение дежавю, словно поймал рецидив смертельной болезни, которой однажды чудом уже удавалось избежать.       Хосок терпеливо сощурился, как всегда ожидая, когда я окончательно измучаю себя словами. Я бы даже сдался, честно, пытаться бы даже не стал, собираясь спросить, сказать ему, хоть и не люблю вытаскивать имена из помойки: «Что с Юнги?». Или, скорее, «Почему Господин не рассказывает мне ничего?». Но вместо этого только сходу выпалил: - Он живой? - кончик пальца Хосока замер на моей руке, размягшей в этих прикосновениях, как мармелад. - Живой? - его брови приподнялись, а лицо исказилось в ненамеренной жестокости. Казалось, что его гадливое существо рвалось наружу, потихонечку проявляя себя в этих буквах, словно его внутренний человек вот-вот сорвётся с цепи и выйдет через носоглотку по капельке прямо в кружечку чая на столе. Спустя пару секунд Хосок взял себя в руки, переведя свое внутреннее осознание страха в насмешливость, - Каким он ещё должен быть, Тэхен? Он улыбался, глядя мне за спину.       Мне бездумно захотелось узнать, сохранилась ли у Юнги та половина его зрения, или Хосок продолжал формировать из его разрозненного сознания калеку по кусочкам, отбирая ещё и части тела. Я снова залип, уставившись в стол и пытаясь придумать, каким образом подвести этот голый вопрос под смысл разговора, хотя бы отдаленно, чтобы не сойти за сумасшедшего, ловящего обострение в сезон проливных дождей. В принципе, Хосок бы и так все решил за меня: - Ты хочешь его навестить? - все слова прозвучали одинаково увесисто, отчего я не уловил, идёт акцент на "хочешь" или на "его", запутавшись в смысле сказанного, и только смотрел Хосоку в рот, надеясь мысленно воспроизвести его артикуляцию и понять все заново.       Возможно, на такие побочные, мягко не мягко, но говоря, Чонгук и рассчитывал, раскрутив предложение Чимина вмазаться перед нашим выходом. Шлюху понять было можно, как и простить его попытки хотя бы на несколько часов убежать из одного кошмара в другой, лишь бы наслаждаться осознанием того, что этот террор страха ненастоящий. Чёрт, в конце концов, я даже удивлён видимой редкости его пристрастия – если даже у меня не хватало выдержки, чтобы называть его по имени собственному за глаза. Наркота тогда не входила у меня в привычку, а поэтому только сбивала с привычных траекторий поведения, заставляя теряться в дурацком спектральном осознании самого себя. Как же, осознание - мозги только ходили по кругу, неподвижно доводя меня до истощения и пены из высохшего, как бумага, рта. - Ну, в какой то мере, - я сконцентрировал всю свою осознанность на правилах этикета, привычных этой мухе. Хосок сегодня трезвый, как стекло, а следовательно злой и режет не хуже. Нашел, бля, день, для балтийского чая.       Хосок устало фыркнул, снова возвращая пальцы и ласки на мою руку, вырезая кусок беседы, который был до этого. Он чуть приблизился, пробежавшись прозрачным взглядом по моему сконцентрированному лицу и заметно усмехнулся, обхватив мой палец сразу двумя. Ещё бы, ему ли не знать, как выглядят глаза под ахуительным приходом: словно пытаешься своими веками удержать вату и пухнешь от боли, стоит ей коснуться белка. Нелепо, одним словом. - Если тебе так угодно, Тэхен, то, конечно, пожалуйста, - он вцепился мне в кисть уже полноценным захватом, чуть крепче, чем следовало бы.       Что-то в его азартных глазах наталкивало на мысль о развлечении, а представление об этом понятии у Хосока было исключительно насильственное. Мне повело позвоночник, стянуло всё существо в страхе осознания, что я едва был способен соображать, и откреститься от его идей было уже невозможно – его слова застревали в голове каким-то беспрекословным обязательством, отчего пойти против самого себя было естественней, чем перечить ему. Мне захотелось ответить ему, сказать пресловутое «спасибо» или «пошёл нахуй», да хоть спросить, чем лучше обрезать кутикулу на ногтях - слова тут не важны и мы, к сожалению, оба это понимали. Но я только мог смотреть с безразличным ужасом, потакая его садистской манерности. - Кто я, в конце концов, такой, чтобы запрещать тебе, Тэхён? – Господин прокрутил меня взглядом, и я почувствовал, словно от лица отпилили кусок, - Только, очень надеюсь, что ты понимаешь, что таких подарков он принимать не умеет, да и не обязан, будем честны. Желудок сжался, будто на обед у меня была не разведенная с коксом водка, а подушечка иголок. Впервые за всё это время я видел, чтобы Хосок улыбался так, словно ему было по-настоящему весело.

***

Ещё пять ступенек. Сердце застучало у меня в горле, отчего я равномерно почувствовал, как лишился возможности дышать и задохнуться одновременно. Три ступеньки. Одна.       Званый ужин, похоже, окончательно закончился, вылетая от невменяемости из моих воспоминаний почти сразу и оставив только гнетущее чувство пресмыкания, прилипшее к зубам вместо крошек. Мы спустились в банальное подвальное помещение, находящееся под монументальным роскошеством Хосокового дома, корнями уходящего глубоко и в политику и в землю. Тонкие двери растянулись по стенам, прилипнув к ним, словно маленькие язвы внутри стенок кишок. Надо отдать Хосоку должное, без всякого забавного безвкусия: коридор был хорошо освещен белесым больничным светом, от которого хотелось промыть себе глаза.       Его силуэт безразлично раскачивался передо мной, словно, действительно, он был ничем большим, как сопровождающим, расходной фигурой, привязанной к этим ступенькам всем своим существом. Хосоку, стоит признать, шла его бесчеловечность, шла, как ничто другое, делая его хоть немного похожим на человека – вне этого контекста он походил органы, лишенные покрова из кожи.       Мы остановились перед одной из затворок, на которую я продолжал отупело пялиться, пытаясь сожрать с кончика языка навязчивое иррациональное сочувствие, появившееся, видимо, на всякий случай, заранее. Правда, с такой трагедией неосознанно себя ассоциируешь, а потому не сопереживать невозможно. Ведь получается какая-то муть безысходности: родиться в клетке, а затем сломать её, чтобы оказаться в клетке, которая находиться в клетке.       Чонгук остался в столовой, не шевельнув даже плечом и не выказав ни малейшего желания спуститься вместе со мной, просто слившись со стеной и приведя весь свой талант статичности в действие. От этого создавалось неприятное ощущение, что он прекрасно знал, что здесь находится, и не испытывал ни малейшего желания это видеть.       Хосок подошёл ко мне, всем своим существом являя ауру близкого родственника тяжелобольного, был готов в любой момент положить мне руку на плечо, и заставить зависеть от его сочувстливой поддержки. Но вместо этого он протянул длинные жилистые пальцы к замку двери, и улыбка его тоже походила на ключ, который он держал в руках. Неужели его правда ему правда приносило такое удовольствие мое чувство вины? Не зря же он идёт на поводу моим прихотям человечности. Тут варианта два: либо Хосок, как любой озверевший от развлечений и денег, тиран, превратил свой террор в игру на инстинктах, либо, он таким образом вымещал сквозь меня чувства, в которых нуждался, но позволить себе не мог. Получается какая-то излишенность абсурда. Хотя, может, я и был прав. Может, он просто снимал с меня эту неуверенность, как сливки, превращая в очередную кормушку для ног. Хосок развернулся ко мне, его лицо походило на гладкое зеркало, плоскую поверхность, не выражающее абсолютно ничего. - Тэхен, - я вздрогнул, словно мое собственное имя разбодяжили в белом спирте, - Он не человек, держи это в голове. - Куколка? - бля, какой я вмазанный. Различить бы его речь с собственными внутренними монологами, вживляющими ему новые черты на лицо, как наросты. Хосок в ответ закатил глаза. - Да куколка, куколка, я тебе не про это говорю, - он изловчился и ухватил меня пальцами за подбородок, не давая шевелить головой. Окончательно, похоже, словил мое состояние, - Повтори за мной, Тэхен: он не человек. Начерта он разговаривал со мной, как с больным? - Он не человек, - собственный голос я расслышал будто все ещё с первого этажа, через толстые стены пахнущего подвала. - Умничка, - слова Хосока сочились неправильным придыханием, он готовил меня к прелюдии, - Ты все говоришь правильно, - подушечки его пальцев очертили мне скулы как-то задумчиво, так что я не смог уловить, разговаривает он со мной в большей степени словами или инстинктами. - Он не человек... - зачем-то повторил я ещё раз, хотя никто меня уже не просил.       Он сидел на полу, вытянув ноги перед собой так, словно делал незамысловатую гимнастику, только эта обыденная поза изламывалась, будто он оказался в ней из-за того, что ему перемололи хребет в пыль для приправы. Юнги, во всем его разодранном существе, не обернулся, даже когда дверь громко скрипнула, пропуская меня, и почти сразу захлопнулась - Хосок закрывал ее на ключ с другой стороны. Я старался заставить себя думать, что Юнги не поворачивается исключительно из своей язвительной обидчивой натуры, которая стала ясна из признания Чимина. Что его отвернутая спина - демонстрации презрения ко мне, омерзения, да хоть разложения, наплевать. Что он оглох, ослеп, онемел и не может различить меня за человека, не может даже опознать моего присутствия в комнате, что угодно, поебать. На самом деле, поворачиваться Юнги просто не было смысла. Комната целиком состояла из зеркал.       Четыре стены были покрыты тонкой наполированной поверхностью, занимающей все пространство от пола до потолка. Словно один гигантский стеклянный куб, симуляция отрезанных век: в натяжной потолок было четко видно собственное отражение, а белесый, затёртый чем-то липким, паркет, зеркалил мое лицо неясным силуэтом. Ему было не спрятаться.       Юнги сидел, уставившись через отражение мне в глаза ошалелым взглядом, вожрался в этот зрительный контакт, словно клещ, боясь оторваться даже на доли секунды. Вцепился в свою падающую гильотину зубами – чёрт, да разве не было бы лучше, переруби ему шею сразу же в салат. Его пальцы мелко задрожали, руки лежали на полу, и раздался дробный звук стучащих ногтей, словно он перебирал ими специально, хотя на деле его тело проживало отдельную от сознания жизнь. Пальцы больные, почти голые, со свисающими тут и там шмотками мяса, какие бывают не от ножевых царапин, а словно он перегрыз себе кожу на ладонях кусками, а выплюнуть все это дело смелости не хватило. Он выглядел так, словно пережевывал самого себя. - Аа... Его обезумевшие глаза били меня сквозь зеркало, почти как удар в челюсть, смешивающий зубы в единый коктейль, переливающийся в ротовой полости. А я просто стоял, неподвижный, глядя на него и от страха даже позабыв позаботиться о том, куда же делась вся моя мучительная эмпатия.       Сквозь зеркало я заметил неестественную опухлость его лица, раздутого до беснующегося гиацинтового цвета. Казалось, он проплакал себе дорожки шрамов под глазами: кожу стянуло в мелкую пленку, натянутую так, будто ее вот-вот порвет болью во все стороны. Страх впечатался в его загривок неотъемлемой частью судьбы. Кажется, смысл этих слов можно было понять только глаза в глаза – он не человек, эти слова стоили извинений, но они были правдой. Он не человек, уже, кто угодно, но не человек.       Возможно, для таких, как Юнги, быть брошенными, даже настолько бесчеловечно, в какой-то степени являлось спасением. За отсутствием мечты и стимула к её появлению, его существование сосредоточилось на жажде ненависти, становящейся все более ненасытной. Меня слегка согнуло от впечатления, что на равных человеческих правах он был бы просто не в состоянии выжить: некоторая кожа изначально обречена на то, чтобы носить только обноски. Внезапно он забормотал, всё также панически неотрывно вцепившись мне в глаза, и скребя ногтями по полу: - Если проснуться без приказа в три часа утра, то мое сознание невольно опустошается, понимаешь, спектр внимания смещается на то, чтобы выдавить способность к жизни через глаза... Через белки, она стекает из меня вместе с ними, и мне кажется, что мое лицо гноится этим взглядом, - Юнги пересекся с собственным отражением глазами буквально на секунду, выглядя как разрозненное лоскутное одеяло, - ...страшно Страшно - не то слово. Я привык к людям, несущим в себе из человеческого только оболочку, но его рана полностью заместила человека. Он был уже просто травмой, а не личностью. Страшно? Блять, ещё бы было страшно. Слёзы текли по шрамам на его, вздувшейся, как воздушный шарик, коже, пока Юнги слово в слово цитировал дневники Намджуна.       И что мне ему теперь сказать? Завыть и заскрестись Хосоку под дверь я уже не мог, сам же рвался поговорить с этим обездоленным, да и не факт, что Господин там стоял и караулил. Сидит, наверное, уже в своей столовой и заливает в живот этот ебаный аллергенный кофе. Наверное, поэтому и у Юнги лицо тоже, словно его вскипятили на огне. Черт, о чем я только думаю, мне этот кипяток сейчас не поможет, разве что ожог заработать, а стены он переплавить в любом случае не в состоянии – я заметил, что его переломанный нос закровил. Его увечья мешали мне сосредоточиться.       От шока мои ахиллесовы сухожилия будто расковыряли зубочисткой, я стоял, опираясь на свои вывернутые ребра, а не на ноги, зарываясь сам себе в голову от пугающего ощущения того, что остаточное действие наркоты только начало до меня доходить. Хотя, может, оно и к лучшему, его изрезанное отчаянием, от необходимости видеть себя в зеркалах, лицо, может быть всего лишь моим плохим воображением. Стекло перед глазами качнулось, словно его прощупали изнутри.       Юнги смотрел на меня не отрываясь, бездушно, лишенный привилегии пристрастия, как на абстрактный посторонний предмет, он бы спрятал во мне свои глаза, будь я хоть развороченным в подслащённую кашу трупом. От этого я сам почувствовал себя, словно животное в загоне, испытывая чувство вины преимущественно от того, что по сути его не ощущал. Да как он вообще до сих пор был способен говорить: мне же видно, что его язык распух так, что едва ворочался в исцарапанной, воспалённой от воя глотке. И куда делась вся его обездоленность? Он походил на слизняка, катающегося по коробке в размер его тела, в шелухе собственной кожи – уже похороненный заживо, и с каждым движением, все глубже, ненамеренно вбивающий себе гвозди в гроб. - Тебя… - слова царапали мне небо, - выводят в туалет? Голос звучал в голове жестоким месивом насмешки.       Юнги посмотрел мне в глаза без капли осознания, как на объект, на предмет, на произведение искусства. Я обвёл его зеркальную клетку взглядом, натыкаясь на два небольших тазика в углу, отвечавших на мой вопрос вполне ясно – из-за въебанности, видимо, я не чувствовал запахов вовсе, хотя может его и не кормили уже сутками, кто знает. Клетка из цикла – действительно, отличный подарок. Чем больше он смотрел на свое уродство, тем больше плакал, а чем больше плакал, тем уродливее становился, и чем больше смотрел на свое уродство, тем больше плакал опять. - Юнги… - буквы цеплялись за нёбо, врастали мне в зубы, смешиваясь с моим существом, и слова выходили каким-то покалеченным субпродуктом, мало похожим на сочувствие. Из уголков воспалённых глаз Юнги начали сочиться слезы – чёрт, наверное, от напряжения.       Я неосознанно провёл руками по карманам, скользя, по ставшей какой-то маркой, ткани, пальцами, вот-вот готовый вцепиться в неё и вытянуть из себя кожу насквозь, а на деле просто ища телефон где-то у ремня. Страх лопнул в заглушенном то ли порошком, то ли моей собственной беспомощностью, сознании, как нарыв, равномерно растекаясь по всему организму, и мне стало жутко от того, что прямо сейчас меня станет тошнить им между пор. Сколько он здесь уже находится? День? Неделю? Его лицо напоминало обожженные стены, выкрашенные в красный цвет, чтобы скрыть перестрелку в комнате. Комната маленькая, узкая, как пищеварительный тракт, посреди которого он застрял, подвешенный на вынужденном осознании собственной ничтожности. Словно опять вернулся прямо к младенчеству, неспособный спрятаться нигде, кроме самого себя. - Юнги… - его лицо через зеркало отливало металлом. Мне бы выдавить из себя малейшую попытку прощения, я был готов упасть перед ним на колени и ободрать их в мясо, лишь бы доказать свою непричастность хотя бы на словах, я бы и сам был способен поверить в неё таким образом – правда, это всё осталось там, за дверью, застряло прямо в замочной скважине. Я остался наедине со своим предательством, сам практически голый в детской прихоти ободрать кожу со всего его тела. Возможно, в этом и был смысл его аттракциона взаперти. - Больно… - я вздрогнул, - Мне больно, Тэхён.       Впервые его голос не звучал так, словно он цитировал останки чужих слов, окрасивших его подсознание. Юнги всхлипнул, прилипнув ко мне взглядом через зеркало, выцарапывая себе в полу дыры, лишь бы остаться на месте и не упасть в эти отражения с головой. Его верхняя губа мелко задергалась, словно его тело не было способно переварить просьбы о помощи. - Я… я пойду, я, наверное, пойду… - его глаза сужались от откровенной выбеленной боли. - Больно! – голос Юнги звучал так, словно отдавался от бетонных стен камеры хранения. Мои глаза заметались по комнате, разбивая эту картину человеческой собственности на осколки – кто я, блять, такой, чтобы жалеть неприкаянных? Кожа бледная, под рубашкой засосы за купленное раболепие, а бабки на счету покрыты коркой грязной крови. На сочувствие я не имею право банально из уважения к человечеству, да и к человеку в отдельности. - Отвернись, Юнги, - голос забился об стены, как производственная переработка, вытекая из моей глотки со словами, вовсе не подобающими ситуации. Чёрт его знает. Разве он не должен был съехать с катушек уже окончательно, чтобы перестать распознавать в других лица, отличные от его собственного приговора? Может, он просто принял меня за очередное свое отражение, грозящее ему самоличной смертью, вот и пытается избавиться от гнета своей неизбежной ненавистью. Чёрт его знает, в этой куче мяса, покрытой коркой кожи, я едва мог разглядеть чужие глаза из-за собственного страха. Это была не угроза, а предостережение – он и не человек вовсе. Только, чтобы разбить всю мою правду, было достаточно всего одного слова: - Тэхен… - Выпусти меня!       От удара ногой по двери, зеркала на стенах покрылись мелкой дрожью, вот-вот разобьются, склеивая нас с этой игрушкой в одно целое под горой осколков. Лицо Юнги медленно мимикрировало, словно кожу ему растягивали изнутри мелкие насекомые, его выражение ожило плохим предчувствием. Боже, пусть ударится этим выражением об пол, загасит свое планомерное уничтожение так. Да хоть накормит ногти глазницами – мне плевать, пусть самостоятельно вывернет себя до конца, если так больно существовать в промежуточном состоянии. - Выпусти, бля, меня! Открой дверь! Юнги развернулся, подогнув локти и начиная по короткой дистанции комнаты ползти ко мне, опираясь грудной клеткой об пол, словно червяк. - Выпускай! Сука!       Сознание зашлось в тупом страхе, я почувствовал ту грань отвращения к себе, которой мне удавалось избегать ещё со школы – с тех пор, как обнаружил, что насилием можно вымещать собственную пустоту. Эта маленькая брошенка на полу походила на скомканную кучу органов, ползущую к моим ногам, словно вот-вот обовьет их, лишив меня возможности передвигаться. Будто шмоток уже подсохшего мяса, присланный мне в конверте в качестве сделки о верности. Я бы хотел, чтобы мне было стыдно. Он разлагался на моих глазах, усевшись прямо у меня на зрачке – хотел бы я этого? Блять, да я об этом мечтал. - Больно! – его ладошка стукнула по полу, забренчав, будто уронили чайную ложечку на паркет, перекатываясь с ребра на ребро. Я вжался спиной в дверь, похоже, чувствуя ручку где-то под поясницей и боясь протянуть к ней руку. Словно в загоне с загнанным животным, когда одно лишнее движение может стоить жизни вам обоим.       Изогнутое тело Юнги подползало ко мне все ближе, по полу, в тех местах, где он проползал, от содранных коленок оставались отпечатки сукровицы, он весь гноил и издыхался, как вековая опухоль. Меня размазало по гладкой стене, на которой не было никакой ручки и в помине – едва заметный проем в двери, открыть который изнутри было едва ли возможно – такое же зеркало, как и вся комната.       Он подполз к носкам моих ботинок, маленький обездоленный ребенок, переживающий в этой комнате весь свой ужас утробы заново, вынужденный бесконечно рождаться и бесконечно ненавидеть себя за то, что появился на этот свет. Ободранные шмотками пальцы Юнги легли мне кончиками на запачкавшуюся в этой комнате обувь, он прильнул к ним всем существом так доверительно, словно держал меня за руку. Его щёка коснулась пола, казалось, он собирался уснуть в этом коленнопреклонстве, обвив мои щиколотки так, словно это были объятия. В этом, наверное, и заключается парадокс сублимарной жестокости: мне не было бы так страшно, если бы он стал грызть мне стопы в этот момент. Плохой человек? Чёрт, Чимин прав – я скорее продукт с истёкшим сроком годности. Юнги прильнул губами к моим ногам, чуть ли не выцеловывая их – пальцы ног непроизвольно дернулись этому действию навстречу. Его взгляд прилип к моему лицу, топясь в оглушительной ненависти. Я не знаю, пытался ли он таким образом отомстить мне лишь потому, что я был первым, кого он за долгое время увидел, или его слова вызревали обращением конкретно ко мне. Перезрелые, уже просроченные: - Тэхён, - его глаза показались мне чем-то пугающе человеческим, - Когда мы пойдем домой?

***

      На втором этаже дома звук влип в стены, терпеливо дожидаясь от этой темноты утра. Я шагнул, аккуратно, боялся проломить насквозь толстый пол, слишком уж привык тесниться на чужих макушках, переминаясь там с ноги на ногу. Тишина снова ударила по ушам, запетлившееся вокруг горла молчание поддушивало меня, походя по симптоматике на легкое отравление. Где-то рядом комната, в которой я должен спать.       Выпустила меня Хосокова прислужка, посланная, видимо, на мой крик, и открывшая в тот момент, когда Юнги начал грызть мне носки ботинок, слишком, видимо, слабый, чтобы хотя бы замахнуться для того, чтобы ударить меня. Служанка, открывшая зеркальную дверь, прищемила Юнги, потратившему все свои силы на то, чтобы доползти до меня, палец, пока её закрывала, и по лицу её при этом прошла мелкая рябь, от которой сморщился носик, словно она понюхала воду из лужи. Всё-таки, у всех подопечных Господина было нечто общее в лице: беспристрастное отвращение, словно их обязанности выше понимания, а потому даже пытаться оспаривать их бесполезно.       В доме стало уже темно, тихо, словно ничего и не происходило и он был пустой коробкой для людей, в которой я ожидаемо оказался заперт, то ли с приглашением, то ли принуждением оставаться на ночь. Наверное, так называют ситуации, в которых ноги ведут людей к карнизам окон верхних этажей и тостеру в ванной. За это я и ненавижу себя, и всегда, похоже, буду ненавидеть – за эту тягу идти туда, куда скажут, даже если сам я хочу дойти только до табуретки с петлей на люстре. Придётся извиниться за крики перед Хосоком завтра, при его-то злопамятности, он и так с трудом это стерпит. Да даже если он и не подслушивал, я всё равно, наверное, извинюсь. У меня было два способа успокаиваться, две бессмысленные, заученные ещё от родителей фразы, которые я вминал себе в голову в зависимости от ситуации: либо это можно пережить, либо хуже уже точно не будет.       Увиденное не переваривалось, и мне захотелось слить это в кого-то, кто точно проглотит, не разобравшись, перелом это или поцелуй. Хосок, видимо, выделил мне всё ту же гостевую комнату, в которой я ночевал в первый раз, также весь измазанный чужой кровью. Похоже, он тыкал меня в эти лужи, словно неразумного котенка, сам же заставляя оставлять их раз за разом, лишь бы иметь возможность схватить меня за шкирку в любой момент.       У двери я остановился, разглядывая, поначалу, без особого интереса, как на моей кровати, свернувшись в комок, спал Гуки, непринужденно расслабленный, все ещё в одежде, словно уснул здесь не специально. Сердце стукнуло у горла, и я почувствовал, как белки потяжелели и глаза стало тяжело держать. Хуже не может быть? Я захожу в комнату, и вижу то, что всё это время так бездумно боялся увидеть: Чонгук засыпает в обнимку с оружием в руках.