Молочные глаза

- Ну, и каково на вкус?       Чимин, раздраженно постукивающий босой розоватой ногой, выхватил у меня зажатую между пальцев подожженную сигарету, прикусив кончик и посмотрев в глаза так, словно пытался избежать самого взгляда. В тускло закатной комнате резиденции очевидно пахло хлоркой. Возможно, пока я уезжал, объебавшаяся накануне танцовщица на костях заблевала тут всё: а может, он просто кинулся в объятия старознакомым стенам, обтираясь об них щеками до тех пор, пока не оставил шкурки своей кожи разбросанными по всему кабинету – мне-то откуда знать. Я опустил взгляд в пол, замечая, что привычный сероватый ковёр тоже сменили на новый. - Что ты имеешь в виду? Я даже не старался, так что по голосу сразу было слышно, насколько меня утомляли разговоры лицом к лицу с его внутренними проблемами – было похоже, что он пришёл сюда, скорее, от скуки, ежедневно занятый лицемерием в своей предыдущей жизни, и не привыкший от этого к самообслуживанию от слова совсем. - А как будто ты не знаешь? – Чимин усмехнулся, сощурив показавшиеся муляжными глаза, - Давай, Тэхён, не придуривайся. Настроение не то.       Чимин не казался вдолбанным, как накануне, чтобы нарываться на конфликт дотошно и целенаправленно, но выдернутые из рамок среднестатистического разговора слова тоже весьма сомнительно говорили о его адекватности. Я смерил его взглядом ещё раз, в ответ на что он снисходительно приподнял брови, терпеливо выжидая процесс приценивания к нему, как с товарной полки. - Что выглядываешь? – его хмурая интонация игривых слов показалась мне какой-то килограммовой. - И у чего же я должен знать вкус?– дёсна зачесались от неприятной догадки, и я добавил, совсем уж очевидно пытаясь уйти от разговора, - Ты что, голодный? Чужое внимание вдруг кольнуло меня, нелестное, скорее, как укус насекомого, отчего я только плотнее укутался в серый несвежий свитер с чужого плеча, надевал который неохотно: преимущественно из побуждения избавиться от чувства того, что нашу с собой труп на макушке. Чимин дернул уголком рта, не доводя себя до усмешки, а только сухо улыбнулся, будто покровительствовал глупости ребенка. - Каково снова быть подстилкой? – неужели, он злился до сих пор?       Новость о поездке в Японию Чимин воспринял весьма характерно – безразлично дернул плечом поначалу и вылил на меня поток своего дерьмового сознания спустя уже пять минут. Обиженность его понять было легко, за все годы работы на Намджуна он едва был вправе покинуть пределы клуба, и даже город знал преимущественно благодаря оплачиваемым выездам. Ну, по крайней мере, впечатление своей сущностью старался создавать именно такое. - Он не ебет меня… - злой смысл этих слов прозвучал внезапно отчаянно извиняющееся. Чимин, уловив жидкие интонации, почувствовал право на агрессию, сверля меня вымогающими террора глазами. От этого мои пальцы сковало в панцирь нелицеприятного предчувствия. Сейчас я бы не смог сжать ему руки вокруг глотки, даже если бы захотел. - Ещё как ебет, Тэхен, - он склонил голову в сторону, злостно раскусив кончик сигареты напополам, - Вот скажи, ты сам-то хочешь хоть немного туда ехать? Хотя, чёрт с этим, ты что, правда готов поехать туда с ней? - Имеет значение только то, что я еду, - я огрызнулся, пресытившись его откровенностью. Чимин, как человек, был мне по большей степени противен, укоренившись в моем сознании исключительно как часть сцены, на которой он выступал. - Я не понимаю, - он нервно дернул плечом, - Я просто не могу понять. - Чего ты там не понимаешь? – его капризные слова изживались нелепым высоким тембром голоса. Если ты вечно звучишь, как на подпевках, трудно воспринимать это всерьёз. - У всего же есть предел, Тэхен, - Чимин уже сплюнул половину отломанной сигареты на пол, пережевывая сухой, колющийся во рту табак, - Если себя не уважаешь, то, ну, подумай хоть об остальных, понимаешь… - его голос загасился, проходя словно сквозь кляп. - Подумать о других? – раздражение набухало плавно и иррационально, - Это, интересно, о ком же? – Чимин в ответ увел глаза мне на пуговички свитера, - Гуки вот будет под присмотром, ну, как сказать, - я вынужденно усмехнулся, - Может, и наоборот. А тебе что, обидно, что тебя взять даже в багажнике не предлагают? Кислые глаза Чимина злобно уставились в ответ. - Обидно? Обидно, говоришь? – он выдохнул, внезапно приводя себя в аффективное состояние спокойствия и отчего-то сжимая до посинения на ткани брюк маленькие кулачки, - Мне бессмысленно обижаться, Тэхен, что я могу получить за это взамен – да ничего, ровным счетом ничего, поэтому и обижаться не буду. Просто, понимаешь ли, мне противно смотреть на то, как ты выстилаешься по приказам, которые даже слушать не обязан. Беспокойство обрело плоть в его глазах, словно эти эмоции были недалеки от правды.       Чимин раздражал меня, может, в большей степени даже беспокоил, в этот момент, своей, непонятно откуда взявшейся, рациональностью, как никогда раньше, абсолютно бессмысленно правый почти во всем. Кажется, он вызывал в окружающих только презрение своей прозорливостью, неподходящей ему настолько, словно она была им украдена. - У меня нет сил с тобой спорить, - все мое недовольство вылилось наружу с тихим всхлюпом, размазавшись по подбородку, как остатки слюны. Чимин приподнял подкрашенную перманентной краской, слишком теплого оттенка, бровь, поведя укутанным в пушистый голубой свитер плечом, чуть поддев под него пальцы и играясь, судя по движениям, с этикеткой. Прощупывал следы не столько цены, сколько ценника. Его это, похоже, успокаивает в моменты, когда его неуверенность в себе приближается к критичной отметке. Пальпированием этих брендовых шмоток он всё пытался напомнить себе, насколько дорого оценивалась его задавленность.       По дому Чимин ходит босиком, покрикивая периодически по этому поводу на местных прислужек, отскребающих паркетку, вдохновленный своим новым положением на старом месте. Несколько раз я видел, как он садился прямо в коридоре на пол, и начинал ощупывать свои розовенькие ступни, вцепляясь в них с энтузиазмом слепого, когда думал, что никто за ним не следит. Честно говоря, в такие моменты его даже становиться немного жалко – мизофобия в его положении, всё-таки, необходимый пережиток характера. Поэтому жалко, конечно, совсем чуть-чуть. - Никто и не просит спорить, - Чимин фыркнул, продолжая нервно крутить этикетку пальцами, нивелируя авторитарный посыл своих слов, - Тэхен, это просто всё дурно пахнет, - его раздражение вспыхнуло какой-то жалостью, - Ты со своим псиным, не знающим границ, послушанием, так боишься скинуть поводок, что рано или поздно в нём же и удавишься. Ну и уебищный же у него, конечно, характер.       Я только сморщился в ответ, словно за лицо меня укусила оса. Взбитые в кашу отголоски рефлексии в его словах настраивали меня скорее против самого Чимина, чем себя. Его пышненькие, измазанные светлыми блестками, как объедки стекла, губы, ожидательно приоткрылись, выдавая его намерение вывести меня из себя. Правда, не в рамках условных, привычных нам, категорий наказуемого и карателя, а словно он не доел свой завтрак и пытался сейчас урвать добавку из разговора со мной. - Детка, я тебе говорю, - прозвище перекатилось по языку мерзко, склизко, всё-таки мелочный ответ на чиминову потугу приурочить меня к собаке, - Отъебись от меня. Я еду, едет Чонгук, - мне пришлось чуть наклониться к его гладкому лицу, облизнувшись вместе с желанием откусить ему щеку, - И мы делаем это, потому что это просто, очень, необходимо. Можешь ты, наконец, понять? – тихие слова зазвучали в пустом кабинете неожиданно ласково. - Это ты не можешь понять, Тэхен, - его грудная клетка завздымалась дергано и рвано, словно её тоже кто-то перебирал между пальцев, как этикеточную бирку, - Хосок бы ведь не сделал этого просто так: ну, ты понимаешь, не едет сам и отправляет тебя с его женщиной – одно её слово, бля, да даже не то, что слово – она как его самоличный вклад в банке, а ты приходишь туда и начинаешь селиться, будто это твоя собственная квартира, и в его руках теперь будет карт-бланш на то, чтобы спустить с тебя шкуру одну за другой. Чёрт, я не знаю, ты хотя бы видел её собственнолично, может, поэтому и не понимаешь, но Хосок держит её, как в террариуме, Намджун говорил, гостям она не показывается обычно, сидит у себя на этаже, но Хосок как напьется, так только о ней и болтает. Намджун говорил, он обычно так узнавал, что она до сих пор существует. Ну, не то, в смысле, ему не было особо-то интересно, но сам понимаешь, он в этот дом каждый раз приходил с надеждой похорон, - Чимин затараторил, отстаивая свои оправдания, - А тут он, ни с того ни с сего, предлагает тебе лететь, буквально в отпуск, с его самой дорогой игрушкой за пазухой - он же сделал из неё это изваяние мечтаний именно потому, что сам и не притрагивается к ней – через неделю он захочет свернуть тебе шею лишь за то, что ты посмел находиться рядом. Я не долбоеб, Тэхен, я не говорю тебе про «плохое предчувствие», но ты же сам видишь ситуацию со стороны. Поэтому, я тебя умоляю, - он передернулся, избавляя себя от обязательства этих слов, - Откажись, просто откажись. Хосок только этого и ждет, ты же сам понимаешь. Да что он тебе тогда сделает, в конце концов: обожрется твоим подхалимством и пнет пару раз под хвост, вечно ахуенно правый в картине собственного мироздания. Разве этого ты так боишься? - Заткнись, - мне не хватило сил называть его по имени, теребящего край дорогущего свитера, - Просто заткнись, пожалуйста, пока не поздно.       Чимин натянул на себя выражение снисходительной боли, застегнув его на пуговицы на своем лице. Он шагнул чуть ближе, вымаливая возможность сорваться, только и ожидая потока бесконтекстных оскорблений, дающих ему право накинуться и попытаться снести мне голову, перепилить артерии пилочкой для ногтей. Непривычность невротика сносила мне голову. - Пока не поздно? – он шагнул ещё ближе, бесшумно скользя босыми чистенькими ногами по ворсистому ковру, - Пока не поздно, Тэхен? Так ты собрался их запугивать, а? – Чимин невротично усмехнулся, прибавляя от этого в росте пару сантиметров, - Про это я и говорю, в этом то и проблема. Не хочешь терпеть Хосока здесь, так решил перекрыть кислород ему там, задавив эту женщину? Не получится, Тэхен, - он взглянул обвиняюще грустно, словно зачитывал параграф из учебника истории, - Ты и её не передавишь. Твой максимум – это грубый секс в шаге от изнасилования, и в ответ на что? Что людям вроде Хосока до этого, если они ни тебя, ни твою жесткость даже за человека то не считают – ты только сам издохнешься, пытаясь утопить того, кто всю жизнь прожил под водой.       Часы тикнули. Неуютно громко, как плевок, похожий на его слова, которые захотелось протереть салфеткой со своей кожи до того, как они успели провалиться в поры и укутаться в них, я открыл рот, понимая, что мне абсолютно нечего ему сказать. Я не мог ничего ответить из-за нелепо прямолинейной причины: от первого до последнего слова, казалось, он был прав.       Губы разомкнулись ещё раз, я слизал слова, пленкой налипшие на десна, немая рыба под бездыханной водой, с неприязнью к себе осознавая, как глаза окрашиваются мягким страхом, признанием чужого монолога, от смысла которого я не успел спрятаться вовремя, вынужденный теперь барахтаться посреди этой комнаты. Что ему сказать? Оскорбить, унизить в ответ? Было бы за что, он знал свои раны лучше кого-либо другого, являясь зеркалом по натуре. Мне возразить ему было нечего, незачем молчать, как в ловушке запутавшийся в понятиях беседы и словесных унижений. Так как мне отвечать, если я даже не пойму его намерений до тех пор, пока он не встанет прямо надо мной с ножом?       Чимин атипично смотрел мне прямо в глаза, дыша тяжело и медленно, настраивал себя на неизбежное продолжение, ну там, в ожидании извинений за факт появления на свет: его кровожадная природа слишком плохо сочеталась с импульсивной альтруистичностью. - Не суй голову в улей, надеясь вылезти оттуда осой, - его продолжающиеся слова лопались, как нарывы, задетые игольным ушком. - Я… - внезапно мне стало тошно от своего тугоумия, напиханного за обе щеки с единственной целью – во рту я его не удерживал. - Ты труп, Тэхен, - он улыбнулся, неподходяще ни его лицу, ни ситуации в целом, - Или станешь скоро, при таком раскладе дел. Труп собачки, - он моргнул, загнав меня себе под веки в клетку, - Понимаешь? - Не говори о том, чего не знаешь, - подпаленные детской яростью слова прозвучали лениво, несмотря на подрывную интонацию, забитые осознанием стыда, мешающим мне не то, что ковыряться ему в мозгу в ответ, а банально посмотреть в глаза, - Ты ведь просто шлюха. Чимин улыбнулся, искаженно, сдержанно, словно в один миг устал, вынужденный потакать безразличным к окружающим прихотям недоношенного младенца. - Об этом и речь, - он оперся тонкой поясницей о стол, дернув за нитку этим движением, отчего я непроизвольно потянулся за ним, с неясным позывом скинуть его со столешницы, как сломавшийся карандаш, - Об этом то и речь, Тэхен. Теоретически, конечно, ты можешь сделать всё, что угодно, думаешь, раз привык ходить по головам, значит оступиться на них уже невозможно, так? Думаешь, разобьешь им темя, провалившись в их тела по колени, и пойдёшь дальше, таща этих людей на своих ступнях, словно новые сапоги? Конечно, это было бы возможно, только вот, будь ты кем-нибудь другим – тебе до этой головы ещё ползти и ползти. Перемолотые в гуляш слова хлюпнули вместе с его слюной, он судорожно втянул дыхание, будто боялся, что я его перебью, вымучав из себя аутентичное господство. Нос Чимина непроизвольно сморщился, словно он тоже знал о мусорном мешке с собственным телом, который я носил у себя внутри. - О чём ты… - Ты паразит, Тэхен, - он зыркнул исподлобья своими стеклопакетными глазами, - Вцепляешься этим, в твоем воображении, исключительно блядолюдям, в загривки, и грызешь их со спины, поселившись на чужом горбу, так, что заметят они это лишь в тот момент, когда ты разжуешь им напополам шею. Я тебя не виню за это, не подумай, просто факт остается фактом, поэтому я и говорю, что ты ни на что не способен. Зарылся от этих обид в своей коже, сам как калека, глядишь на мир сквозь её сетку, негодуя от окружения, которое в твоих глазах превратилось в коктейль из мяса и крови, и чтобы добраться до него и разметать на кусочки ты теперь вынужден кромсать собственную плоть. Удар со спины – сам по себе поражение, но ты до этого свою тупость не замечал исключительно по воле случая – если ты с такими разрозненными мозгами вообще здесь оказался, это говорит о том, что крышу тебе теперь сносит от своей же удачливости. Но седлая другим шеи и превратив это в свою повадку, ты делаешь из своей алчности такого же, как и ты сам, паразита. Ты уж не обижайся, но я именно поэтому говорю, что мелочность – твой удел. - А! Он перехватил мою руку с размаха, скорее, декоративным захватом, усмехнувшись, когда почувствовал, что я даже не пытаюсь вырвать, предназначавшуюся для удара, кисть, из его пальчиков, сомкнувшихся вокруг неё неплотным кольцом. - Что, хочешь ударить меня, да, Тэхен? До сих пор вымещаешься, пытаешься вытравить это из себя, а ничего так и не получается? – его тонкие зубы, словно пачка денег, растягивающая ему рот, скользко блеснули, отдаленно говоря о том, что Чимин улыбался. - Да о чём ты говоришь? Чимин выпустил моё запястье, разглядывая меня с первичным интересом, как аттракцион на человеческой коже, тем взглядом, который слишком привык видеть сам на себе. -Ты же хочешь избить меня не за слова, иначе, это не было бы видно так сильно, почти всё время. Да и не обо мне речь – видишь ли, хотелось бы тебе террора, обоссал бы Хосоку протянутую руку ещё в первую же встречу. А ты даешь ему стравливать самого себя, послушно гоняешься за собственным хвостом, веря, что мечтаешь его откусить, и знаешь, почему? Да конечно ты знаешь, как же ты к этому привык, если всё видно даже в твоей манере раздавать приказы. Ты по-другому просто не можешь, верно? Ты настолько привык к насилию над собой, что теперь жаждешь его, потому что это единственное, что дает тебе разрешение совершать насилие в ответ, находить того, кто на равных ответить не сможет. А ты хочешь наступать на кого-то, но не можешь, пока не пройдутся ногами тебе по хребту, и ты побежишь как побитая псина жрать на помойку, отхаркивая субпродукт своей злости, и оправдывая, бесконечно оправдывая её тем, что ты сам же позволяешь с собой творить. Бам!       Чимин повалился на пол, сместив стол с привычного места своим сероватым бедром. Тут же приподнялся на локтях и замотал головой, попытался встряхнуть мозги на место, и посмотрел на меня увлеченно, отвлеченный своей тирадой на чужое место изгоя. От удара его скула слегка покраснела, казалось, через пару часов плотный кровоподтек проступит на его самоподдельном лице. Чимин смотрел на меня не серьезно, не усмехаясь, не улыбаясь – лицо его стянулось в ком из кожи, сросшейся в выражении презрения и брезгливой жажды внимания, идущей к нему в комплекте всегда, как заколка. Он приподнялся ещё немного, стряхнув пыль с лиловой погрязневшей щеки. Мое онемевшее лицо смотрелось, наверное, в этой обстановке весьма неуместно – словно повесили выбитые зубы в рамку для картины. Мягкое, как подушка безопасности, непривычное, чужое лицо. Я перестал ощущать его настолько, что заметил, что плачу, только когда слезы капнули с подбородка, забегая рубашке под воротник. - Ты маменькин сынок, Тэхён, - его вкрадчивый голос упорно продолжал пытаться наживиться на нарыве, он откачивал его себе в баночки на память, - Просто маленький, боящийся вырасти, мальчик.       Я открыл рот, понимая, что щелкаю им туда-сюда, как рыбка в аквариуме, пытаясь возразить ему скорее из инстинкта, чем находя в этом какой-либо смысл. Глупо, наверное, выглядело, глупо и бессмысленно – стою над этой тварью в моих ногах и готовлюсь завыть от того, что он там оказался. Что, решил, видимо, теперь пришла его очередь отыгрываться, но что я мог сделать ему на это в ответ? К избиению он привычен больше, чем к подобию разговора, распознав в физической агрессии проявление страха за годы, я думаю, до того, как встретил меня. Погибающий образ хозяина положения, тарелка с психотравмами и насильственность, как следствие – понимание танцевало у него на зрачках, проваливаясь в мякоть глаз босыми чистыми пятками. Конечно, он был прав, осознав это как минимум потому, что я позволял ему всё это говорить, будто заслуживаю наказания безоговорочно. Наказания ли? - Почему ты так хочешь, чтобы я продолжал? – его вкрадчивому шепоту не удалось создать иллюзию интимности. Беспомощность, будто запах детства, прошила меня по загривку, заставляя склонить в ответ голову.       Как было бы здорово наступить ему на кадык каблуком своего ботинка, распоров его, как кожу на свежесваренной индейке, наколоть глазное яблоко на кончик мизинца, словно это была вилка, и размазать мякотью по своим рукам, неспособный на самом деле даже шевельнуться от осознания того, что всё, что я не сделаю, только подчеркнет смысл его слов.       Я присел перед лицом Чимина, опустившись на корточки, и поднимая голову навстречу его силуэту. Он развалился спокойно, сквозя неудовлетворенной умиротворенностью, словно жаждал досмотреть затянувшееся кино. Он склонил голову чуть набок, пытаясь заглянуть мне, похоже, дальше глаз, стравив свой голос до хрипа, к которому я вынужденно прислушался: - Ты маменькин сынок, Тэхен, - он повторил снова, с некоей заботливостью, создавая впечатление того, что я пришел на сеанс к психотерапевту с извинениями, - Именно поэтому боль слабаков тебя никогда так и не удовлетворит, потому что ты сам настолько привык, что уже только и мечтаешь о том, чтобы быть на их месте. - Ты ведь даже не знаешь, о чем говоришь, - мне стало тошно от повторения этих слов, я вытягивал их себе из глотки за нитку одно за другим. - Не знаю, именно поэтому и говорю, - он оскалился, казалось, устроившись вполне комфортно в своей позе, - Так давай, ударь меня. - Чимин, заткнись, пока не поздно, - язык рубанул по небу, - пожалуйста… - Ударь меня, - он улыбнулся открыто, как ребенок, - Давай, иди к папочке.       Кровь заметалась в висках, с облазящей, как скорлупка, кожей, и его слова разметались мигренью по всей голове, драже, в воплощении физического страха я почувствовал их, словно из этих букв были построены стены комнаты.       Чимин засмеялся, принимая два удара подряд в осознание своей жестокой привилегированности, сцедив на пол слюну, смешавшуюся с худосочной оранжевой кровью, и смотря на меня снова, как музыкальная шкатулка, которую заклинило на одних и тех же словах. - Иди к папочке… Давай, заплачь снова, и начни показывать мне свои альбомы с детскими фотографиями – чего ты ждешь? – он оскалился по-акульему, соблюдая дистанцию, приподнимая меня за шкирку щипчиками для бровей. - Ты похож на комок блевотины сейчас, - он понимающе усмехнулся в ответ на мои унизительные попытки. - Так ударь меня, Тэхен, - его глаза утопали в мякоти лица, на блюдечке из лезвия, отдельные от всего остального существа, - Ударь меня снова, ты же можешь. - Чимин, прекрати, пожалуйста, - клички сползали с него на моих глазах, как отмершая старая кожа. - Ударь меня, Тэхен, - на часах было время, привычное к ужину, - Ударь. Это расплата за детство.       Чимин засмеялся, как-то чересчур истерично, впившись взглядом в мой занесенный кулак, которым я так и не смог до него даже дотронуться – куда уж там, мне хотелось броситься ему под ноги – вывернуть их или вылизать, нет разницы. Будто снова запертый в загоне с животными, готовый рубить их до того времени, пока сам не заставлю себя поверить, что единственная свинья здесь – это я. Как же, расплата за детство.       Чимин высунул язык, с интересом поймав своим кончиком капнувшую слезинку, тут же засовывая его обратно, словно обжегся или вылизал контейнер с ядом. Действительно, он, похоже, был привычен к боли как к монополизированному понятию, сосредоточив собственный разлад на конкретной теме – вырос он в контейнере для отходов или в белом доме, похоже, не было бы особенной разницы, Чимин нашёл в жизни большую трагедию, открывавшую ему самим своим явлением дверь в новый мир.       Человек в моих ногах, похожий на палочку без леденца, наклонил голову, поразглядывав меня ещё пару секунд, возвращаясь мысленно к первоначальной теме, проведя холодными пальчиками по сгибу моей, все ещё занесенной в зародыше удара, руки, и перехватил её у запястья. Его изучающий долгий взгляд покрылся коркой, он спрятался в своей извращенной эмпатии – неужели тоже понял, за что меня называли молочные глаза? Чимин плавно провёл рукой, приподнимаясь, и перехватил мне кожу у основания шеи, извернувшись и повалив меня лицом в пол, седлая, судя по опустившейся чуть ниже поясницы, тяжести, мне ноги. Пальцы вонзились в скальп, прикосновения, похожие на укусы насекомых. - Что, - его голос зазвучал приглушенно, прогнанный сквозь стены картонного дома, - Даже не будешь сопротивляться?       Я втянул воздух. Смысл спорить: только сам же оказался на коленях от мечтаний прижать его к полу и начать ломать позвонки один за другим, хрустящие, как попкорн - раскрошить бы его многодолларовое лицо на закуску. Чимин терпеливо давил мне на спину всем своим весом, считывал невозможность желания хоть возразить ему, хоть скинуть с себя, прямо с той самой макушки. Я был на это обречен: мама вырастила из меня неваляшку. Упал-поднялся, и снова мечтаешь упасть, лишь бы не пришлось стоять ровно, проведя всю жизнь в страхе того, что вот-вот снова полетишь вниз. Чимин, судя по движениям, окольцевал мне запястья, ведя отросшими аккуратненькими ногтями по залому, внезапно нелепо нежно, словно собирался прямо на мне улечься спать. - Знаешь, Тэхен, - его ладонь плавно скользнула к моему горлу, слегка приподнимая за глотку и смыкаясь на ней, сначала шутливо, а затем, начиная давить все с большей силой. Его колено прижало мне поясницу к полу, и Чимин протянул вторую ладонь к гортани, наваливаясь всем своим корпусом, - Делай, конечно, что хочешь, - он сомкнул ладошки прямо на кадыке, пережимая их резко, дернув, будто затягивал шнурки, - Кто я, в конце концов, такой, чтобы возражать тебе?       От удушья комната перед глазами растеклась масляным пятном, меняя цвет под стадию асфиксии, а я только дернулся, как червяк, прибитый в террариуме к полу, не способный сдвинуться и скинуть Чимина с себя уже от того, что задыхался. В глотку при этом словно насыпали песка, заправленного стеклом, но слова Чимина долетали ясно и без искажения, на них зациклилось моё сознание. - Кого ты там и за что ненавидишь, это не мое дело, правда ведь? – Чимин сжал пальцы ещё сильнее, отчего показалось, что я вот-вот потеряю сознание. Кажется, он ухватился довольно профессионально, не давая мне сразу подохнуть от болевого шока, и развлекаясь, пока хватало сил. Обои располосовались в кровавую клетку: похоже, от давления лопнули капилляры в глазах, - Но ты обвязал себе ноги гирями и меня привязал к себе на пояс –понятное дело, теперь мы оба пойдем ко дну. Простая субординация, понимаешь? – его бессильные, на вид, руки, сдавили мою глотку так, что из неё вырвался вместе с воздухом непроизвольный мокрый всхлип, который хотелось схаркнуть прямо перед собой на пол. Неприятная догадка, прессующая все его предыдущие слова фаршем, метнулась в моей голове – неужели он надеялся таким образом меня убедить?       Его босая нога появилась перед моим лицом, убирая тяжесть с копчика, он действительно пытался перетянуть мне шею в бантик. Один! Его пальчики начали медленно соскальзывать с покрывшейся испариной кожи. Второй-третий… Чимин отпустил, наконец, руки, заставив меня захлебнуться, закашлявшись, ударившим по голове воздухом, отчего грудную клетку заново прибило к полу, и легкие зажгло так, как если бы я наглотался через трубочку керосина. Комната перед глазами моргнула кровью, обретая затем фокус, и одеваясь в привычные цвета дорогих, измазанных по стенам обоев. - Аа-ах… - из горла вырвался покалеченный сип, будто я сидел глоткой на кухонной вилке.       Хватка Чимина быстро окончательно исчезла, как-то странно резко, он поймал себя посреди приступа паники, все ещё, тем не менее, прилипнув к моим ногам и сидя на них в ожидании развязки. Дышать, уткнувшись физиономией в пол, становилось все тяжелее. Человек у меня на горбу теперь сидел, замолкнув, излив, видимо, весь поток красноречия за пазухой. Я втянул воздух раздраженной носоглоткой, ощущая какое-то неуместное удовлетворение. Чего он ожидал? Мамочка вырастила из меня неваляшку. Ахуевший от собственной удачи, очевидно же, я возненавижу любого, кто посмеет мне на это указать. Мамочка?       Я развернулся на спину, пытаясь отдышаться от неприятного осадка, отчего Чимина на мне слегка подкинуло, но с ног он так и не слез, усевшись теперь, чуть менее вальяжно, мне на бедрах. Горло снова перетянуло спазмом, и я закашлялся, чувствуя уже раздражение, прежде чем заглянуть в его покрывшиеся коркой тревожности глаза, словно он понимал, что перегнул палку, прогнув меня. - Уб… убирайся… - Чимин вздрогнул, не понимая направление этих слов. Расплата за детство? Что же, он прав, безоговорочно прав. Едва ли можно сказать, что я это скрываю, дав поставить себя на колени.       Будто до сих пор в колбе, всё в той же квартире, запертый даже с открытой настежь без замка дверью, в душной крохотной комнате камеры хранения. Я знаю, что мои родители себя ненавидели. Трусливое, выросшее на идеалах общественных ценностей поколение, плодящее детей как мусорные контейнеры для своей деструктивной породы. Я к этому привычен, целенаправленно взрощенное отродье: ставшая скотобойней попытка скотины доказать самой себе, что она скотовод. Чимин посмотрел на меня отчаянно, привыкший на ходу менять свои маски. Сегодня я раскрошу ему лицо в мясо.

***

      Напряженная, сдержанно выглядящая, Айко, стояла у трапа к самолету, одетая в твидовую, кремового цвета, юбку-миди и такой-же твидовый пиджачок – классика модного дома, обтягивающая её тощую кожу с пародией на изысканность. Конечно, с такой-то родословной, она выглядела породистой, только, скорее, для того, чтобы носить в зубах ножницы, а не костюмы шанель. Ещё из окна машины я уловил в её позе нервозность, свойственную ей, как психопатке, выглядевшую на её плечах вполне органично и естественно. Интересно, как она собралась проводить несколько часов полета в этой узенькой юбке? - Добрый вечер, Госпожа, - я встретил её нелицеприятное раздражение с учтивой покорностью и даже без своего любимого пиджака, ежась от ночного мерзотного ветра. Она кивнула, прицениваясь бронированными глазами к моему поклону, уже выискивала возможности потянуть за шлейку. Конечно, я ведь носил на себе сразу несколько знаний этого дома: скорее уж мотив для убийства, чем аксессуары. В смысле, нет, я её не боялся, но боялся её понимания безнаказанности. Человекоподобная женщина, в отличие от первой встречи, достаточно откровенно демонстрировала, как я её раздражал.       Господин стоял рядом с носом частного, поблескивающего дюралюминием, самолета, вальяжно шаркая носками серых ботинок по взлетной полосе, о чем-то разговаривая с пилотом и по-рыбьему наблюдая за тем, как Чонгук помогает мне затаскивать багаж. Одетый в чёрную дубленую кожу, Хосок криво улыбнулся, не в силах скрыть свою усталость, и вселяя в меня тем самым надежду, что Айко из страны он высылал не в попытке прихлопнуть меня ладонью об стол. По крайней мере, не только лишь в ней. - Как настроение, Тэхен? – он подошел, скалясь, откровенно издевался, заглядывая на трезвую голову мне в глаза впервые после того раза, как я ночевал на крышке коробки, в которую он действительно запирает людей. - Замечательно, Господин, - конечно, ему в ответ всегда всё так замечательно.       Хосок снисходительно оголил зубки, все ещё не в силах спрятать в складках лица выражение неподдельной усталости. Казалось, он не спал несколько суток подряд, измотанный от необходимости проводить столько времени с самим собой, и даже вседозволенная манерность хамства сквозила в нем лениво, напоминая, скорее, привычку. Он хмыкнул, по-своему, как всегда, трактовав мой задержавшийся взгляд. - Вы пробудите там, скорее всего, около недели, может больше, - он сморщил остренький носик, становясь похожим на плотоядного грызуна, - Я буду сообщать по обстоятельствам, - он снова сухо глянул на меня мельком, удостоверяясь, что я даже не думаю спрашивать, что за обстоятельства такие, принимая его волю за свою. - Хорошо, Господин.       Хосок взглянул на меня тяжело, отдаленно измученно, перекладывая на меня вес своих глаз, лишь бы самому отдохнуть от их тяготы. Он из тех людей, присутствие чьих проблем неизбежно чувствуешь, потому что, получив возможности, они рисуют себе новую вселенную под собственные нужды, прекрасно понимая, насколько она ненастоящая, и поэтому только сильнее злятся, если её небосвод где-то дает сбой.       Замерзшая и заебавшаяся, видимо, ждать, Айко, посеменила по вытянутому трапу самолета внутрь, перебирая крохотными, будто искусственными ножками, предварительно поймав взгляд Хосока и выпытав от него легкий разрешающий кивок. Господин снова перевел на меня взгляд, протянув посиневшую на холоде ладонь, и расправляя складки на помявшейся в машине рубашке, мимоходом оглаживая свежевыстриранную вещь. - Будь аккуратен, Тэхен, - его голос сквозил предупреждением, он безумно устал от самого себя, - Просто будь аккуратен. Я покорно кивнул в ответ, думая о том, что, возможно, все это правда было слишком близко к тому, чтобы называться трупом собачки.