Молочные глаза

      У меня остались воспоминания, спрятанные в свинье-копилке: моя мама вела дневники, куда выписывала свои обиды. Тоже, знаете ли, сомнительная причина стрелять людям в лица, но держать это под коркой головы всё равно неприятно – будто постоянно вижу перед глазами протокол.       В нашем доме не приживалось понятие личного пространства, и поэтому я не чувствовал себя виноватым, зная, какой ящик её стола всегда был забит этим тетрадками, которые она дотошно складировала, словно могла пить эти бумаги при помощи соломинки. Писала мама там и про меня, и про отца, хаотично, чередуя нас между собой, смешивала двум людям суп из совместной кожи, и казалось, что уволилась она с работы лишь затем, чтобы иметь возможность постоянно быть вблизи к этим запискам. «Единожды солгавший, кто тебе поверит?» Думаю, она не очень разбиралась в смысле этих слов.       Её дневнички оккупировали нашу квартиру задолго до того, как родители устроили из семьи блядильню наяву. Такие люди не умеют просить прощения по природе своей психопатичности, и поэтому мама никогда не замаливала обиды – только выпрашивала на них разрешения, как на новую игрушку. Я ненавидел их, эту документацию человеческой беспомощности, эти выписки, ненавидел поэтому и её, не в состоянии понять, который из них породил другого. Иногда мама сидела на кухне, и читала эти тетрадки вслух, когда ещё была в состоянии приглашать гостей: думала, похоже, что я слишком тупой, чтобы понять, о чем идет речь, раз она не называет имен. Наверное, поэтому я и не помнил своего детства лет до десяти – жил без прошлого, как калека. Помнил только эти записки, ещё до супа, до грязного матраса, до Господина Чона – это они вырастили меня, это они были рядом со мной всю жизнь. Подобные каннибалистические мотивы личности могут крушить города, но при отсутствии иных качеств, они просто превращают человека в трупоеда. Неудивительно, что она терпеть не могла – то ли непосредственно этот старый дом, то ли попросту меня, я так и не смог разобраться. Писала она понятно и нескладно, как школьное сочинение об инфантициде, мало, вероятно, заинтересованная в прозаичности происходящего. Поэтому за всё время своего взросления я так и не смог понять, где заканчиваются стены, и начинаются люди.       Мне до сих пор это казалось даже слегка удивительным, но мама попадала в дурку только один раз: с белой горячкой, допившись до голосов в голове. Родители многих моих знакомых того грязного, старого времени, пили, иногда, действительно пили – в смысле так, без перерыва на еду и сон, в доверительно любовных отношениях с бутылкой, и это было понятно, очевидно и привычно. Алкоголизм всегда идёт чем-то сопутствующим даже не бедности, а нищете – понятию, в которое заключено не столько материальное положение, сколько человеческая неисколебимая трусость. Так что алкашей я видел много, преимущественно почти прямо в глазок двери, иногда в собственном доме, в себе самом – неважно, у всех этих людей была объединяющая отличительная особенность: их понимание реальности стиралось до корост. Счастливые обрюзгшие улыбки на промасленных морщинистым страхом лицах, вызывающие лишь желание постирать эту шкурку от человека. Тем не менее, обычно они выглядели странно счастливыми, потому что забывали, от чего им пришлось убегать, сузив свой мир до размеров горлышка бутылки.       Моя мать не была на это похожа. В период самого крупного запоя, длившегося почти год, она временами уходила из дома, едва ли сама понимая, что делает, и возвращалась через несколько дней: иногда с поцарапанным в лоскутки лицом, будто все это время проспала на подушке из гравия. Похоже, что своей попыткой скрыться от реального мира она только глубже вогнала себе гвозди в голову, так и не сумев допить до дна свою неисколебимую тягу к несчастности. Как там говорят, садизм – высшее проявление мазохизма? Едва ли. Для таких людей ни категорий садизма, ни мазохизма не существует – они себя этим не мучают. Как бы вам сказать: у неё просто были мозги, похожие на сгусток ожившей крови.       Она начала разговаривать с ними ещё дома, когда возвращалась: я доживал свои последние года изгоя, прячась в комнате, как под крышкой кастрюли, и был даже почти готов простить ей поведение шизоида, ведь только благодаря ему она и перестала разговаривать, да и вообще всячески контактировать со мной. Взамен мама начала разговаривать с ними: даже не вслух, просто сидела перед телевизором, напившись, даже не включая его, и втыкала в пространство, увидев там дырку, и с кривой осторожностью артикулировала, словно не хотела, чтобы её разговор вообще был замечен. Доктора говорили потом папе, что голоса просили её прикончить себя. «Наивен. Лжив. Социально адаптирован» Такую характеристику пациента ей дали в больнице. Она вышла оттуда спустя буквально неделю, после того, как сама вызвала скорую, загнувшись на полу в гостиной, в позе протухшего эмбриона, с диагнозом «белая горячка» и припиской «симуляция шизофрении». В день выписки она казалось по-настоящему счастливой, впервые за долгое время улыбнувшись мне, пока мы сидели за кухонным столом, а потом пошла, заперлась в ванной и вскрыла там вены. Не умерла. Сил не хватило. Конечно, мама меня не любила. Такие люди не любят вообще никого. - Тэхё-ён, - Айко помахала тонкими пальчиками у меня перед лицом, почуяла ход моих мыслей и попыталась отогнать от лица мух, - Тэхён?       По её интонации невозможно было понять ни её настроения, расположения или пристрастия. О чём вообще речь, она говорила, словно заело проигрыватель на стыке переключения между двумя композициями – она звучала как эта мёртвая тишина. - Да, Госпожа? – она халтурно оглядела мое подобострастное лицо, снова окунувшись взглядом в тарелку. - Да так, ничего, - голос её не менялся от слова совсем, это был раздробленный на несколько кусков монолог на единую тему, - Просто разговариваю. Я понимающе кивнул ей, тоже утыкаясь взглядом в дорогущую, вышитую золотистыми узорами скатерть, и давя в себе желания запихать это сукно в рот, чтобы хоть как-то изменить давящую монотонную динамику нашей беседы. На часах была почти половина первого, и в круглосуточном красно-белом интерьере отельного ресторана мы оставались почти одни, не считая бармена и пары престарелых японцев, влипших в экраны своих телефонов по углам.       Весь следующий день после перелета Айко проспала в своем двухэтажном номере, спустившись ко мне с Чонгуком только под вечер, и заявив, что хочет выйти поесть. Поскольку Хосок до сих пор со мной не связывался, я понятия не имел, можно ли выводить эту женщину куда-то за пределы территории отеля, и поэтому ужинать мы пошли в том же здании. Ни согласия, ни чего-либо другого Айко по этому поводу не выразила, уже успев забыть, зачем вышла из номера, пока мы спускались в ресторан на лифте.       Рядом с ней я влипал в состояние апатии с головой, путаясь в этом, как в паутине, боясь превратиться в её отросток, стать частью чужого тела, стоит завести с этой дамочкой разговор длительностью более пяти минут. Я устал от неё, уже устал, не за время перелета, не за время знакомства – так, за эти пять минут, пока мы сидели за столом, словно знал я её всю жизнь и знал лишь с худшей стороны. Оно и понятно, их семейка окунула меня в осознанное ультранасилие, оправдывая его возможностью компенсации – компенсации за что? Удерживали меня на этом поводке из ножа, подставляя чужие руки. Хосок знал меня меньше года, и манипуляции его понять было всё ещё сложно, он был по природе к этому склонен. Что же, собачья сладость – собачий кайф.       У неё было худосочное, изможденное тело, возможно, она отказывала себе в еде, чтобы сохранять впечатление, будто её можно распилить пополам кончиком ногтя, а её ложечка блестела, как наконечник гильотины. Айко посмотрела на меня снова, прозаично, безлико, а я, наконец, кажется, понял, почему, несмотря на всё сходство с Хосоком, она отталкивала меня значительно сильнее него. Она была до жути на неё похожа. Айко напоминала мне мать. - Хотите сходить куда-нибудь ещё сегодня, Госпожа? – точно, даже манера слушать такая же односторонняя, казалось, к ней и не обращался никто. - Сходить? – Айко безразлично ковыряла остатки мангового пудинга, съев оттуда от силы ложки две, - Куда? Я почему-то растерялся, словно она окунула меня лицом в грязь. - Куда… - в ресторане стало внезапно тихо, я подумал, эти богатые гниды вокруг прислушивались к нашим словам, мечтая впиться в чужие жизни, - В сад, в магазины, куда вы там хотите… Айко молча жевала меня взглядом, только усугубляя нарастающий стыд: бездуховность породы удивительно сочеталась с её чувством такта. - Я никуда не хочу, - она кинула взгляд в панорамное окно третьего этажа так, будто хотела разбить об него голову. - - Понятно, - я вздохнул, сжав кулаки на ткани брюк и снова впялившись усталыми глазами в пустую отельную миску.       Тишина, сгустившаяся вокруг, знобила мне кожу, как под гнетом предчувствия. Я поднял подбородок, обводя просторное помещение взглядом, успев зацепиться, разве что, за одиноко оставленную вилку в паре столиков от нас, лежавшую рядом с краем, кухонная улика. Ночь влипла лицом в панорамное окно, и воздух можно было распилить столовыми приборами на несколько кусочков, чтобы было удобней кушать. Может, поэтому Хосок и надоумился всунуть мне Чонгука в ручную кладь? Даже со всем осознанием необходимости выдержки, я боялся, что сорвусь с этой петливой цепи, от манеры его сестрёнки вести беседу. Айко бросила ложку, зазвеневшую об стол, как сигнал сирены, почувствовала ход моих мыслей. - Что, кажется, что разговариваешь с трупом, да? – она усмехнулась, мимически задействуя только рот, и сидя на собственной голове, как маска из необработанной кожи. Я вздрогнул, замахав ей перед лицом руками и заговорив громче, чем следовало бы, будто оправдывался перед кем-то безвкусным, вроде хозяина шлюшатника. Старикашка в другом конце зала поднял голову, глядя в нашу сторону скучающим взглядом. - Что? Нет, нет, ни в коем случае… - Юнги жив, не волнуйся, - она презрительно скривила уголок рта, выражая эмоции исключительно губами. Сердце разжалось и, будто заново начало качать кровь. Кажется, к моему счастью, она поняла мой страх перед ней весьма превратно. - Конечно, Госпожа, - я наклонился так низко, что почувствовал напудренный запах скатерти на столе, - Это не мое дело, делайте с ним всё, что хотите, он же… - Как он тебе? – она перебила, подогнув тонкую кисть, больше похожую на паучью лапку и сложила на неё подбородок. Ну и как было вести продолжительные разговоры с человеком с аурой мухобойки? - В… ну, в смысле? – её импульсивная дерганность выбивала меня из колеи, не давая сосредоточиться на осознании неприязни. - Что ты о нём думаешь? Нравится? Она спрашивала о Юнги так, словно он мог поместиться в стаканчик с манговым пудингом на её столе.       Я скользнул взглядом по её застывшему в маске жадности лицу. Даже после сна, на ресницах налипли остатки косметики, чуть осыпавшиеся под глаза, отпадывающие листопадом лапки жучков. Жажда одобрения проглядывала в складках её кожи, как на порванном платье, слишком странно для человека, перенасыщенного в своей жизни стабильностью. - Нравится? А должно? – мне захотелось подавиться своим языком в этот же момент.       Айко замерла, уткнувшись в меня сконцентрированным взглядом, как в подушечку для иголок. Её брови медленно нахмурились у переносицы, лицо её переосмысляло происходящее. Нетерпимость, или нетерпеливость – кто поймёт, я не спал двое суток, носясь с ней, как с хрустальной игрушкой, коей она по факту и являлась. Разве только двое, трое? Кажется, я спал в одной кровати с несколькими трупами сразу, укутываясь в их шеи, словно в одеяло, мне там тепло, склизко, словно в утробе, забрался в брюхо, и сижу там, дайте только скрыться поглубже, внутри. Не спал? Может, спали хотя бы они. - Вообще-то должно, - он откинулась на спинку стула, убирая худосочные, обветренные до корочек, руки, со стола. Её округлые глаза сощурились, и я непроизвольно вспомнил, как она говорила, что ей хотелось бы, чтобы её глаза были похожи на мои. Внезапно мне до покалывания в пальцах захотелось ей их продать. - Разве? – я приподнял бровь, - Мне не нравится, - отчего-то в моей голове возникла внезапная уверенность, что она слишком устала сейчас, чтобы не воспользоваться возможностью и не пойти на первый шаг до конца.       Айко повела плечом как-то неловко, слегка ссутулившись, уловив в бессмысленной маскулинности знакомые нотки, которым не была приучена противостоять в силу воспитания, и потупила взгляд. Конечно, уверен, Хосок держит её под кончиком ногтя, обласкивая подарками по щекам, этими тараканами в коробочках, никогда не давая забывать, где её место. Как, в принципе, и не дает никому – в конце концов, он прекрасно знал, как остальные называли его, и если ловит тебя, то не преминет показать, что просто давит крысу. - Мне не нравится сама мизансцена, - я продолжил, тоже откидываясь на спинку стула и раздвигая шире колени, как если бы хотел усадить перед собой ещё кого-то. Краем глаза заметил, что она перевела на этом жесте взгляд под стол, - Это грубо, грубо и бессмысленно. Её верхняя губа дернулась, и я заметил, как между пальцами, опущенными под стол, она зажала ткань красного шифонового платья. В неврозе Айко преимущественно и заключалась её привлекательность, граничащая с омерзительностью. Конечно, она была умная ровно настолько, чтобы понимать собственную уязвимость, и беспомощная настолько же, чтобы не уметь извлекать из неё выгоду.       Она напоминала мне маму, я говорил это. Только, судя по моей матери, женщины, затравленные не столько семейными узами, сколько человеком, склонным к злоупотреблению, поползут за лаской даже по ножам, пытаясь самоутверждаться в этой пародии любви. Но Айко, похоже, росла в этом браке с рождения – клетка ей ровно по размеру, ставшая, как экзоскелет. - Бессмысленно? – она моргнула, глядя мне в глаза с мягким нежеланием, сама была удивлена своей реакции, - Почему? - Потому что ему больно, понимаешь? – она посмотрела на меня неожиданно затравленно, не кивнув, не помотав головой, даже будто не заметив, что я обратился к ней без должной вежливости, - Ему очень-очень больно. Колени я развёл ещё шире. - Так и должно быть, - она звучала несколько виноватой, - Бессмысленно… Я написала об этом в книге. Мне показалось, что она извиняется передо мной. - Новой книге? – «будь аккуратен» зазвучало в ушах его голосом, как исповедь. Эта женщина, всё-таки, далеко не Чонгук, готовый тащиться за мной, хоть подвешенным на брелок для ключей, – И как она называется? - Мушиный дом. Возможно, Чимин был действительно прав. Хосок спрятал приманку с медом у этой женщины прямо внутри. - Как интересно, - она медленно сглотнула обиду из глаз, смотря на меня непонятно, спрятавшись в рулете из кожи, и подглядывая оттуда за происходящим, - Давно вы начали её писать? Айко дергано вздрогнула, заметив, видимо, в этот раз переход с неформальной на формальную речь. - Достаточно… Года три, может, четыре назад. - Вот как? - Да. Сначала там было слишком много мух, в смысле, буквально – человек жил в комнате с одним окном, которое он никогда не открывал, но каждый день в его комнате, на этом окне, одна за другой появлялись мухи. И стоило ему убить одну, появлялась вторая, снова на этом же окне, отчего он никогда не мог успокоиться, потому что боялся, что мухи отложили яйца в его оконной раме. - Мушиный дом, значит? - Я поменяла сюжет, а название оставила. Он теперь живет в комнате без окон, но все его четыре стены – это зеркала. И на каждом зеркале появляются мухи, которых он убивает. - Звучит, будто персонаж все тот же, - я рассмеялся неожиданно громко, отчего в нашу сторону даже обернулся скомканный в ночном свете старик, прижавшийся в уголке зала, - А почему название не сменили? - Первый вариант был плохой книгой. Там мне нравилось использовать слова чрезмерно. Это же малейшее отсутствие понимания определения ценного – не превращать его в обыденность. В смысле, я там злоупотребляла всеми терминами, которые знаю, пихая лучшее, что есть в моей голове в единственную фразу, из-за чего выглядели они не емко, а как каша из мозгов. Айко сжала кулачки на коленях сильнее, видимо, ожидая моей реакции. - Это тоже звучит как плохая книга, - я усмехнулся, наблюдая за скромной паникой на её лице. Вряд ли она умела подыгрывать, выращенная во вседозволенном благородстве, как в пробирке, - А разве может плохая книга послужить основой для хороших событий? Она непонимающе нахмурилась, противореча самой себе. Кажется, проще всего было запутать Айко в её же собственных реакциях. - Так тебе не нравится? – её корпус слегка наклонился вперед, будто она создавала зеркальную комнату лишь ради меня. - Это пошло, жестоко… Грязно и пошло. Мне было больно на это смотреть – он с ног до головы измазан собственными выделениями, будто принимает ванну, хочешь сказать, это не грязная работа? - Грязно? – Айко дернулась, наклонив голову, и в её больших глазах промелькнула застывшая, как пластилин, схожесть с братом, - Ты снимаешь кожу с трупов, Господин говорил мне. Чистишь людей, как картошку – не думаешь, что это куда более безвкусно? - Я же их не ем, - я рассмеялся, заметив, как она вздрогнула, словно Юнги и правда свернулся дрожащим пудингом у неё в стаканчике на столе. - О чём… - Кто будет кормить Юнги, пока вас нет, Госпожа? Она опять дернулась, я потянул её за язычок на нёбе. Глаза Айко одеревенели, придавая её лицу привычную бездыханную выправку, говорящую о том, что она была вполне уверена в теме разговора. Её взгляд обмякал и напрягался подобно пульсации, пока она разглядывала мою вальяжную позу, идущую вразрез с заполненными антипатией словами.       Очевидно, она была обделена вниманием по ряду причин, начиная он природной стервозности Хосока, и заканчивая его возможностью перекрутить вокруг своего хуя любую блядь в любое время суток. Честно, их отношений я не понимал и не мог понять, они напоминали сиамских близнецов, прилипших друг к другу в симбиозе, и это единственное, чем я мог объяснить их грядущий брак. Но, кажется, внимание доставалось Айко редко, не о сексе даже речь – в любой обстановке она оставалась декорацией на фоне, в лучшем случае – сломанное радио со своими рассказами о порнографических книгах с мушиными гнездами внутри. Что она может получить на это в ответ? Снисходительную улыбку и несколько тысяч долларов на тираж, который никогда не разойдется в продаже. Не думаю, что ей хотелось признания, благодарности, порицания – без разницы, но с непривычки всегда бывает трудно устоять. - Кормить? – её чуть отросший ноготь постукивал по столу, как крохотное колесико поезда, - Ты же видел, что он сам вполне в состоянии себя прокормить. Айко хихикнула, потом ещё, ещё раз, слегка громче, и выпала в громком странном смехе, который вывалился из её глотки как внутренние органы, падая на стол, в тарелку с ужином, и оставаясь лежать там на протяжении всего разговора. Смех у неё высокий, нервный, будто и не смеётся вовсе, а кричит от боли. Я непроизвольно улыбнулся в ответ на её истерику. - Не думаю, что он проживет на собственных пальцах так долго, как вам хочется, Госпожа, - я почувствовал, как десна стянуло в улыбке. Айко окончательно перестала смеяться, глядя на меня устало. - Хосок об этом позаботиться, - её голос зазвучал, будто включили бензонапильник, - Он подарил мне его с единственным условием: чтобы не издохся.       Я вздрогнул, вместо её лица смотря в глаза Господина, улыбающегося мне понимающе, как таракану, трущемуся о его ступни – в надежде на что? Неужели, после всего этого, он снова выкинет Юнги ко мне в дом, взбесившегося и раздетого до голого мяса, он же разнесет мою обитель в крошку ничтожностью своего существования. Может, Хосок так просто грозился, или сам хотел полюбоваться куколкой, вкус на любителя – я так и понял, что действительно доставляло ему удовольствие, чтобы прицепиться и потянуть его за лацканы дорогущего пиджака вместе с собой на дно. Да может, он сам был одних из тех дядечек, которые брали Юнги с собой в кадилаки ещё малолеткой, и катали по городу, кормя мороженым и показывая все ночные сеансы один за другим. - Вот как… - я выдохнул, со стороны наблюдая за тем, как неприятно смотреть в прозрачные глаза. Будто ты вынужден разговаривать с собственной же, посаженной вверх тормашками головой. В затравленной манерности Айко напрягало отсутствие осуждения к окружающему миру. Меня это пугало, преимущественно из привычки к отождествлению – неужели я в этом свинарнике тоже выглядел так, будто мечтал о теплом месте? - Уже поздно, - она взглянула на тонкие часики на своем запястье, изуродованные инкрустацией сапфиров, застрявших шарикам из кожи на её руке. - Кем были твои родители? Она сморщилась, догадалась, что спрашиваю я то, о чем мне прекрасно известно.       Айко медлительно подняла на меня голову, переваривая ответ у себя в голове, почти, кажется, готовая стравить его у себя с кромки зубов, она снова остановилась, посмотрев на меня как-то болезненно, будто ей действительно было неприятно от одного упоминания. - Хочешь поговорить, Тэхен? – она непроизвольно смимикрировала Хосока, произнося моё имя, и таким же вальяжным жестом одолжения приподнимая бровь. Я одернул себя, чувствуя, как глаза забегали по её скользкому на вид платью, сжимая веками привычки паучонка. Айко перебирала пальцами, словно она действительно хотела ответить на этот вопрос – её мертвенные глаза не умели выражать эмоций. Что уж там, даже Юнги, в качестве её питомца, был способен разговаривать хотя бы взглядом, а её всю жизнь держали на привязи за язык. Я демонстративно кивнул ей в ответ. - Родители, говоришь? – Айко перевела на меня пустой взгляд, - Мне рассказывали, когда они узнали, что вторым ребенком родится девочка, мама заплакала. Скорее, просто завыла. Он говорил, что ни разу не видел, чтобы женщина так плакала: словно у неё вымогали годовалый запас слёз за раз. Мама говорила, что, несмотря на то, что будет девочка, она надеялась, что ребенок будет похож на отца. Не в смысле внешне, сам видишь, у меня были не самые красивые родители, но моя мать покончила жизнь самоубийством через четыре месяца после того, как родила меня – вот, что она имела в виду, когда говорила, что надеется, что я не буду похожа на неё. - Он? Откуда ты это узнала? – глаза Айко безлико жевали меня. - Брат говорил. - Брат? – она оставалась спокойной, сказала это злоумышленно, специально. Осталось только понять, сама она дошла до этой гениальной мысли или нет, - Вы с ним, кажется, достаточно крепкая семья. - Крепче некуда, - Айко посмотрела на меня налитыми влажными глазами, заполненными тяжелой болью. Похоже, и её этот дом пережевал, как жвачку. - Господин, вам повторить? – молодой лощеный официант с бутылкой вина склонился над нашим столом, устало заглядывая мне в лицо и кивая на опустевшие бокалы. - Мы уходим, - Айко махнула рукой, будто отгоняла засевшую в оконной раме муху. Официант едва заметно вздохнул, кивнув напоследок и выдав счёт, уходя к барной стойке, и скучающе развалившись там на крутящемся кресле, сразу выпадая из моей сферы интереса. Десна зачесались от какого-то ушленького нетерпения, которое я обычно старался в себе не игнорировать. Айко сглотнула, заметив, что я смотрю на её глотку, как на утробу, материнство секретов этой симбиотической семьи. Смотрю с глупой, бессмысленной жадностью. - Уходим, значит? – Айко непроизвольно дернулась в ответ на ласковый тон, по привычке слыша слова, не сочетающиеся с интонацией. - Я хочу спать, - она безапелляционно замотала головой, напоминая маленького ребенка. Её рыбьи глаза при этом хранили все то же выражение, задернутые шторкой, и мотающиеся за движениями её головы туда-сюда.       Ночь купала её кожу в мягком желтом свете, растекающемся по порам как жидкий азот, сплавливая её изнутри и разлагая на будущее. Айко зевнула очень мягко, естественно, она, наверное, действительно разговаривала с кем-то впервые, в течение долгого времени, и успела истощиться за пару часов, проведенных в общественном месте, почти до нитки. В конце концов, моей задачей было сохранить её голову на плечах, как в прямом, так и в переносном смысле. - Сладких снов, Госпожа, - я улыбнулся, видя, что она уже намеревалась поспешно вставать, решив прогуляться до своего этажа в одиночестве. Как там говорил Чимин, экскурсии по собственному дому? С каждой минутой, проведенной с этой женщиной, я всё больше начинал понимать, что он ни капли не шутил.       Айко чуть привстала со своего стула, тут же нерешительно опускаясь назад и походя на выпрыгивающего из воды кита, пытающегося найти берег, чтобы на него окончательно выброситься. Она подняла снизу, с колен, сухенькую ручку, протягивая её мне через стол, по пути нечаянно задев, почти нетронутый, пудинг, несколькими ногтями, выкрашенными в бледно розовый цвет, как размятое нутро раздавленной мухи. На кончиках её пальцев осталась оранжевая мякоть, тут же начавшая таять и капать на стол, словно мороженное.       Я взял ладонями протянутую для поцелуя руку, все ещё сидя в развалистой, неподходящей для этого жеста культурного подобострастия, позе, наклонившись к пахнущей свежевымытыми тарелками скатерти. Губы прижались к её шершавой черепаховой коже, будто это были кисти старой, никогда не работавшей, но просто потускневшей от возраста женщины, не соответствующие её детскому, едва начинавшему взрослеть, лицу. Айко мягко кивнула, готовясь уже убрать испачканную руку, когда уголок её рта резко дёрнулся, будто кожу на лбу проткнули иголкой, и её лицо сдулось в комок. Я взял два испачканных пальчика в рот. Манговый пудинг горчил на языке, смешанный со всеми вкусами, к которым она прикасалась за этот день. Айко опустошенно посмотрела на меня, словно держала заряженный пистолет у меня во рту, и послушно огладила пальцами мне небо изнутри, дав слизать остатки пудинга. Женские тонкие пальчики, похожие на недоваренных креветок, выскользнули изо рта с тихим всхлюпом, и Айко тут же вытерла оставшиеся слюни об скатерть с вежливой улыбкой, эта ситуация не нуждалась в её мнении. Она встала, поправляя свое смявшееся, гладкое платье, чуть мокрой рукой, отчего на шифоне, в районе пояса, остались едва заметные мокрые полосочки, прерывистые, как взлетная полоса.       Она кивнула, собираясь уходить, выглядя настолько беспристрастной, что я сам поверил в правильность ситуации. Она вытянула облупленную старую руку, как оружие поднося её к моей голове, и потрепала меня по макушке, вцепившись в волосы. Они с Хосоком это тоже делают абсолютно одинаково – прикасаются так, словно гладят провинившихся собак. - На самом деле, недавно я изменила концовку книги, Тэхен, - она улыбнулась, напоминая стеклянную стену, и снова назвав меня по имени, и все больше, поэтому, походя на мать, - Человек, который думал, что из-за личинок в оконных рамах его дом стал мушиным, меняет дом и переезжает в новый, но там его ждет тоже самое, как и в другом доме, и в следующем. Знаешь, в чем на самом деле была проблема? Личинки были отложены в нём – куда бы он ни поехал, он возит этот мушиный дом у себя внутри.

***

- Между вами с Чимином что-то произошло?       Чонгук перекатывал глаза по комнате, развалившись на незаправленной кровати, походившей на взбитые сливки, и болтал босыми ножками, лежа на животе. Кисти он подогнул себе под подбородок, щупая пальчиками кожу на шее и старался выглядеть максимально непричастным к собственному вопросу, что легко было объяснить его пресыщенностью ответственности. - Подойди ка сюда. Чонгук торопливо вскочил, оглаживая ладонями не заправленную, помявшуюся в районе талии, рубашку, и сделал маленький шаг на встречу к дверному проему, тут же замерев, как радиоуправляемая кукла. - Чего? – он потупил взгляд, тут же щуря глаза и выдавая этим свою напряженность, словно держал за щекой пакетик с порохом. - Повтори вопрос, Гуки, - я почувствовал, что уголки рта вздернулись, как на виселице, - Пожалуйста.       Чонгук заерзал на месте, лишившись комфорта в своей игривости – без своих шрамов, без пистолета в руках, без примера худшей судьбы рядом, он был по-настоящему голым, отвыкнув от отсутсвия больной точки, на которую можно было нажимать, как на кнопочку. Мне хотелось от него чего-то неясного, то ли признания, то ли выстрела в голову, впрочем, одно и тоже: неужели он всё-таки знал? Его теплые глаза, как мертвые воздушные шарики, неотрывно смотрели на меня, и затылок непроизвольно свело мурашками. Мне захотелось вырыть ему ямками кожу вокруг подрагивающих щёк. - З-зачем? – он дернул бровью, наклонив шею и протягивая руку мне за спину, нащупав ручку и закрывая дверь, задев холодными мокрыми пальцами поясницу. - Мне надоело, - Чонгук понимающе фыркнул, продолжая потакать своей склонности к конкурентности, целью всей его жизни было существовать под штампом, - Я просто хочу поспать, понимаешь? – Гуки виновато склонил голову, даже, кажется, прикусив кончик языка. - Извини, - изо рта у него пахло алкашкой из мини-бара. Чонгук поджал губы, легко потерянно улыбаясь, заметив мой сморщившийся нос. - Гуки, - он потянулся навстречу ласкающей интонации, - Почему это ты стал пить на работе, а? Он повел мне носом навстречу, расслабившийся и размягченный, сплыл с собственных костей вниз на пару сантиметров, совсем, казалось, не слушая, а только ожидая, когда я отойду от двери навстречу чужим ладоням. - Сегодня разве есть работа? – Чонгук рассмеялся своим тонким голосом. Честно говоря, я не был зол на него так, как обычно мог бы, зная его подростковую манеру напиваться с одного стакана в хлам, и слишком истощенный разговором с Айко: ненавижу трагедии, заключенные в клетки. У меня, можно сказать, клаустрофобия. - А мы сюда в круиз по-твоему, приехали? – Чонгук капризно фыркнул, заново уводя руку мне за спину и проворачивая на этот раз уже замок. - Извини… - кажется, большего от него сегодня было не добиться. - Съебись с глаз, - я толкнул его в грудную клетку, промявшуюся под моим пальцем, как пластилин, и Чонгук отвальсировал к другой стене, уверенно пытаясь сделать вид, что держит в своем приебнутом состоянии охрану на входе.       Спать не хотелось, не хотелось ругаться, не хотелось спускаться в отельное лобби и начинать пинать заснувших там в креслах одиночек, чтобы в ответ на их возмущения предложить выплачивать компенсацию, пощекотав своё самолюбие. В общем, развлекаться мне не хотелось от слова совсем. Я упал спиной, как в ватный раскрытый рот, на кровать, глядя в потолок и отслеживая краем глаза глупые смешки Чонгука на фоне, неотрывно наблюдающего за мной. Единственное, что помогало мне удерживаться на грани апатии, было то, насколько же жутко стало теперь находиться с этим ребенком с пушкой в одной комнате.       Я слегка наклонил голову, переворачиваясь на бок, так, чтобы было видно царившего всем своим существом в уголке Чонгука, и сразу закрыл глаза, устав, ещё, кажется, сильнее, за ту секунду, пока смотрел на его развеселившийся ебальник. Если он знал правду о своем отце, то лицемера талантливие я ещё не встречал, и от этого меня бросало в мурашки, потому что ему, кажется, это даже доставляло удовольствие. Мазохизм в нём напоминал кисту, которую он в себе выращивал, как виноградную гроздь. Чонгук смотрел из угла комнаты на меня немигающим взглядом, и увидев, что я снова развернулся, глупо улыбнулся в ответ.       Насколько была высока вероятность того, что он попросту мог меня убить? Что ему стоит перевязать мне трахею бантиком, по приказу Хосока или по собственной прихоти – ему было, за что завязывать. Конечно, может, я преувеличил, и придал переломное значение простой привычке, но что это за привычки тогда такие? Разве будет хороший человек спать с ножом за щекой?       Чонгук, чуть покачиваясь, подошел ко мне, все ещё одетый после самолета в свой обычный костюм, сняв только пиджак, который висел серым трупиком на спинке плюшевого кресла. Белая рубашка сидела на его крепкой груди в обтяг, и он чуть повел плечами, пытаясь ослабить ворот. Он присел на край кровати, почти перед моим лицом, пьяно и расслабленно заглядываясь на меня, словно другой человек, не имевший ничего общего с теми шрамами, которые покрывали его. Шрамы? Разве, был в них теперь хоть какой-то смысл? Они несоизмеримы: на травматичной коже таким ранениям может оказаться от пары месяцев до нескольких лет. Он мог нанести их хоть в тот день, когда впервые увидел меня в резиденции, когда услышал про меня от Хосока. Его жертва, скорее всего, была бессмысленна, и именно поэтому пугала меня. Неужели, он стравил себя специально? Словно блендер, заводная машина по выжиманию слез. - Устал, да? – Чонгук протянул к моим волосам пальцы, непроизвольно пытаясь создать доверительную линию прикосновения. Я неосознанно отмахнулся от его кисти, уловив раздражение на гладком детском лице. - Схватываешь на лету, Гуки, - он посмотрел на меня исподлобья, жуя губу, как мармеладного мишку, и с самого начала всё пытаясь своей ненарочитостью что-то заставить себя сказать. Я приподнялся на локте, замечая, что его кожа напоминала слой мягкого чизкейка, к которому, если прикоснуться, на поверхности остануться ямки. - Тэхен, ответь, пожалуйста, - он нечаянно понизил голос до шёпота, - Между вами с Чимином что-то произошло? Что-то? - Я порезал ему лицо.       Собственные слова отдались в голове рикошетом, мягкие, как сладкий перегной на языке. Я не хотел этого говорить, честно, потому что не хотел признаваться в этом даже себе, не то, что Чонгуку. В случае с Чимином, конечно, будет легче считать, что он сам бросился щеками на нож. Со своей культивацией жертвенности, сочувствовать ему невозможно, как и невозможно чувствовать себя виноватым. Бля, да к чёрту, все равно я порезал лишь совсем чуть-чуть.       Он не дергался до последнего, так что я и не торопился: поднялся с пола, отряхнулся, и подошёл к столу, на котором стояла подставка с канцелярским ножом, ручками, карандашами. Я мог нанизать его глазное яблоко на грифель, как на десертную вилочку. Чимин всё это время сидел на полу, как прибитый, затравленный собственным отсутствием чувства грани. Не знаю, может, он всё поначалу воспринимает как игрища, в силу привычки, поэтому и не ушёл.       От безликой обиды на его слова он походил на соломенную куклу ещё сильнее, чем обычно, и я наклонился тогда над ним, даже не зная, что конкретно хочу сделать: что-то болезненное, наверное, а, может заново превратить его самого в болезнь. Он завертелся сразу, стоило поднести лезвие ближе к его лицу, и первый раз я рубанул ему по коже непроизвольно, пока он вырывался, вертя подбородком в ладони, словно кукла-неваляшка. - Я ему ножом пригрозил, а он так рожей завертел, что сам себе щёку в несколько слоев исполосовал, просто сеткой. Не разрыдался даже, просто молча сидел и щупал себя эти раны пальцами, пытался сдвинуть края, пока я собирал вещи. - И что теперь делать? – в позе Чонгука появилась напряженная осторожность, он слегка протрезвел. - Что-что, - я снова перевернулся на ноющую спину, оказываясь головой у него почти на коленях, - Поведем его сводить всё, как заживет.       Мне не было за это стыдно. Жалко, возможно, неуютно, словно разбил только купленную тарелку, обострилось чувство впустую потраченных денег. Чимин сам не был обделён неврозами, и даже в приступах откровенности должен был прекрасно понимать, на что идёт. Я ему говорил, рук я не чувствую, плохо их контролирую. Чёрт с ним, с пониманием, ему не привыкать как к ремиссиям, так и к рецидивам, да и не мог же я вязать ему поводок на шею буквально. Он приспособленец, так что справится, конечно, смысл за него переживать - такие всегда справляются. Я это знаю. - Долго же, наверное. заживать будет, - Чонгук усмехнулся, делая свой срез рта жестким, отверстие в коже, прорезанное ножницами, как аппликация. - Рубцы останутся, скорее всего, - я прикрыл глаза, начав тереть их, чувствуя, как от этих слов зачесались собственные щёки. - Удивительно, что это первый раз, когда ему устраивают поножовщину, - Чонгук подхалимно хихикнул, портя свое красивое лицо жестокой смешливостью, которая застыла у него на кромке пор, - Ну, в смысле, ты же сам видел его тело, - обида промелькнула в его липкой интонации, - Ни шрамов, ни порезов, гладкий, словно младенец, и лицо такое же, словно в костюме из кожи ходит. - Мы с ним после этого не связывались, - Чонгук аккуратно поддел ладонь под горящий затылок, подтягивая коленки и давая мне возможность сложить на них голову со звуком роящихся пчёл внутри, - Уже двое суток прошло. - Переживаешь? – он не смог скрыть издевательских интонаций в своем голосе, заглядывая мне при этом в лицо сверху вниз с неподдельным выражением волнения. - Переживаю? – поспать бы хоть два часа, - Нет, вряд-ли, наверное, не переживаю. Куда он теперь такой пойдет.       Чонгук промолчал в ответ, демонстрируя чудеса тактичности, и погладил меня по голове легкими касаниями, снова отвлекаясь на свой пьяный эгоцентризм. Впервые за двое суток без сна я осознал, что все происходящее казалось ирреальным лишь потому, что перестало вызывать хоть какие-то эмоции, блокируемые стоп-краном. - Я хочу позвонить ему, Гуки, - пальцы Чонгука замерли в моих волосах, чуть сжавшись в кулаки, - Дай сюда телефон. Чонгук, тем не менее, покорно приподнялся, двигая бедрами, и перекинул мою голову от этого себе ближе к паху, отчего-то тихо проскулил, вытаскивая, наконец, у себя из заднего кармана телефон. Забил туда номер и протянул затем мне. - Что ты собираешься говорить? - Не знаю, отстань, - я мотнул головой, и непроизвольно ладонью, будто пытался прихлопнуть летавшую перед собой мушиную тварь. Чонгук на это только тихо покорно рассмеялся, не придумал реакции лучше в ответ. Тоже мне, трагедия шестерок. - Алло?       Чимин звучал так, словно всё ещё сидел в той же комнате на полу. Я уставился Чонгуку в глаза, абсолютно не зная, что собирался сказать, голова была какой-то простреленной, мысли недоделывались и до половины, речевой аппарат отмер, за ненадобностью. Знакомые последствия бессонницы, а на вкус, как коматоз. - Ты дома? – Чонгук сморщился, уловив сквозь утомленность, озабоченность в моем голосе. - А где ещё, - Чимин тихо хмыкнул на линии, разговаривая полушепотом, как если бы находился в театре во время премьеры. - Лицо обработали? – на трубке повисла тишина, сопровождаемая редкими сипениями, когда прерывалась линия, по звуку, как хрип задыхающего горла. - Вызывали врача, - Чимин отчитывался о проделанной работе, говоря с грузом неимоверной ответственности, - Кабинет тоже почистили, не переживай. Чонгук неотрывно смотрел на нас сверху вниз, своим липким взглядом, похожим на водяной пузырь, словно до сих пор видел во мне лишь надпись «псориаз» на загривке. Так что я не выдержал. - Как там твои царапинки, Чимин? – в ответ, он, на удивление, сладенько заскулил, только и ждал этого вопроса, а затем слегка всхлипнул, послушно отвечая. - У-у мен.. у меня щека шрамируется. И заскулил с новой силой. Не так, словно плакал, а будто кто-то обсасывал ему большой пальчик на ноге. - Сильно болит? - Д-да, сильно, очень сильно, чешется всё и жжется, как осы под кожей, - он воодушевленно жалостливо дышал. - С коркой уже? - Неет, нет, пока нет, - Чимин опять заподвывал придушенно, очень боялся, что его кто-то услышит, - Все ещё кровит. Кажется, он переживал свою боль весьма поверхностно, скорее даже буквально. В любом случае, Чимин, очевидно, был достаточно самонадеянным, чтобы понимать, что я поведу его в косметологию сразу после того, как сойду с самолета. - Ох, вот как? Надо быть аккуратнее в другой раз, принцесса, – блять, да что я несу? Мне казалось, я могу отрубиться прямо посреди разговора с ним, повиснув на линии до утра и слушая его плач, перерастающий в стоны, как колыбельную. - Д-да, да, конечно, - Чимин слегка заикался, и говорил невнятно, его ладошки, кажется, находились в этот момент прямо у рта. Похоже, он снова начал щупать себе щёки. - Со мной здесь Чонгук, - я сказал, сам не зная, зачем. Гуки смотрел сверху вниз гладко и безразлично, так что захотелось заиметь этому скользкому взгляду свидетелей.       Свободная рука взметнулась вверх, поднимаясь к гладкому, побритому лицу Чонгука, и оглаживая его за подбородок. А, наверняка, он даже не ужинал, глядел на меня своим ожесточенным лицом привередливого малютки, все ещё очевидно пьяный, даже после того, как разозлился несколько раз подряд. Я огладил ему контур челюсти пальцами, размытой, похожей уже на галлюциноген, часть корки под моими веками, а Чонгук повернулся, убирая руки с колен и сводя их ладошками за спиной, и послушно взял два пальца в рот. - Он там? Там, да? - Здесь, здесь, говорю, - Чимин, жалостливо всхлипнул, начав канючить, будто просто выпрашивал новую шмотку. - Порежь, порежь его нахуй, - его мягкий голос скользил по этим словам, был только для этого предназначен, - Раскромсай ему всё лицо. Чонгук подлизал мне под фалангой помокревшего пальца, заглатывая их дальше в рот, по самые костяшки, и плавно задивигав головой. - Обязательно, детка, - я толкнул пальцы ему дальше в глотку, вынуждая его слегка склонить корпус, - Всё, что ты пожелаешь, – Чонгук на заднем фоне закашлялся, сдавив гортанью мою руку. - Ты его трахаешь, что ли? – почему то я не мог выбросить из головы картину того, как Чимин при этих словах ковыряет свои свежие раны пальцами. - Да, вряд ли, - я перевел взгляд на прикрывшего глаза Чонгука, с уголка рта которого побежала вязкая струйка слюны, сочась мне в сгиб локтя. Чимин мягко хихикнул, его это действительно рассмешило, а Чонгук насадился головой на мои пальцы снова, мелко задвигав язычком внутри, словно вызизывал мисочку, и так и не открывая глаз. - Разломай ему лицо, - красотка снова заныла, пытаясь выхныкать себе желаемое, - Пусть места живого не останется, исполосуй его, блять, да ему же всё равно не нужно, - Чимин не сдержался, под конец фразы сильно повысив интонацию. - Ты как конфету выклянчиваешь, - я непроизвольно рассмеялся.       Кажется, Чимин не был до конца уверен в том, как следовало себя сейчас позиционировать, и повелся на собственную прихотливость. То ли приняв её за зов сердца, то ли действительно осознанно выбрав, как наилучший путь. В любом случае, его нытье звучало приятно, кто-то пел на другом конце телефона. У меня всегда создавалось такое впечатление, когда он был на грани слез. - Обещаешь ведь исполосовать его? – он всхлипнул, так универсально живо, что можно было легко себе представить и как он зажимает ладонь между ножек, и как разбивает под этот звук в доме все зеркала. - Обещаю, конечно, детка, - я огладил Чонгуку подушечками небо, непроизвольно, абсолютно тем же движением, которое сделала Айко, - Я очень хочу спать. Чонгук открыл глаза, втянув рефлекторно щеки и водя языком по кругу, задевая оба пальца по очереди и принимаясь мелко подлизывать их со стороны. Чимин понятливо бросил трубку в ответ. - Тэхен, - Гуки так и не выпустил пальцы изо рта, невнятно забормотав, собирался пережевать их на котлету, - Пожалуйста, немного…       Я подорвался, встав на колени, и утягивая Чонгука за собой, прижав его к мягкой стенке четырехспальной расправленной кровати, скатавшейся под нами в комок. Его маленький язычок двоился в моих глазах от резкого подъема, словно он отлизывал мне двумя ртами сразу. А Чонгук схватился за кисть обеими руками, послушно следуя головой, когда я погружал пальцы, и откинул голову, дав залезть ему снова в глотку так, что можно было увидеть очертания ладони с другой стороны. Гуки заскулил, стоило увести от него руку, словно его трахали по-настоящему, и снова схватил меня за кисть, принимаясь выцеловывать её, начиная с большого пальца, и не решаясь взять в рот, боялся быть отвергнутым. Его наивная манипулятивность была привлекательна ровно настолько же, насколько настораживала меня. Чонгук самостоятельно заглотил пальцы так глубоко, словно и правда делал горловой, дав возможность пропальпировать себе глотку и наблюдать за её волнообразными телодвижениями снаружи, захлебываясь в собственной слюне и притянув меня к себе за бедра, столкнувшись, и начав потираться, словно взбирался по канату, вверх-вниз.       На удивление, несмотря на усталость до пятен перед глазами, под веками плавал суп, у меня стояло достаточно крепко, и этот дерганный петтинг заставлял белье мокнуть и липнуть к телу. Возбуждение было каким-то неосознанным, Чонгук застонал так самозабвенно сладко, и вовсе забыл о моем присутствии. Чуть отодвинул поясницу и снова столкнулся со мной бедрами, специально провоцируя удар, чтобы не дать мне отключиться и повиснуть на нём. Гуки затерся снова, вертя тазом по кругу и избавляя меня от необходимости как-то шевелиться: разве что двигать у него пальчиками в теплом рту, туда и сюда, как на рыбалке. Вырезать ему всю кожу? Что же, пусть простят меня оба, но я просто слишком устал, чтобы делать это. По крайней мере, сегодня.       Чонгук уже откровенно застонал, на грани с тихим воем, открыв рот и затолкавшись навстречу активнее, прикусив мне костяшки пальцев своими зубами, кажется, до крови. Он проскулил ещё раз и выгнулся, ударяясь головой об стенку, вжался в меня так сильно, что я тазом мог почувствовать пульсацию его качающего сперму члена. От этого Гуки слегка ослабил хватку стиснувшейся челюсти, и, отчего-то, это расслабило меня, словно он держал меня до этого за шкирку.       Почему-то во рту стало скользко, сладко, как недоеденный трупный запах, селящийся прямо в кармане. Что угодно, порезать, отрезать, перекроить на формочку для шитья, без разницы – я был готов отключиться у него прямо на руках. Тяжелое дыхание Чонгука сбилось недовольным сопением, и он заворчал, придерживая меня за расслабившуюся, пластилиновую спину: - У нас тут телефонный клуб, я смотрю. В час ночи по местному времени мне звонил Хосок.