Молочные глаза

В тарелке лежало скользкое вареное яйцо, похожее на только выдернутый из глазницы белок. Аппетит у меня пропал. - Всё нормально? – Чонгук наклонился через стол, отбрасывая корпусом тень на обтекаемую роговицу на блюдечке, - Эй, Тэхен, - он постучал ногтем по столу, - Всё в порядке? Ну, в смысле, вчера… Какие-то проблемы? - Проблемы? У него не бывает проблем.       Неуместный смех комками скатался в уголках моего рта, и Чонгук чуть сморщился от услышанного, будто я попал слюной ему на лицо. Я не мог быть уверен, спрашивал ли он про меня, или про Хозяина, но ответ в любом случае был только один. - Ну, хорошо, наверное, - Чонгук замялся, и его пальчики на столе нервно скрючились, как задыхающиеся черви. Дерганность его движений непроизвольно привлекла моё внимание, кожа подрагивала так, словно её прощупывали наугад палкой изнутри, - Он, - Чонгук то ли не хотел со мной разговаривать, то ли говорил скрытой камере прямо в лицо, - Он ничего тебе не поручал? - Смешно, да? – я нанизал яйцо на маленькую десертную вилочку, отчего оно, доваренное только до состояния затвердевшей оболочки, лопнуло на столовом приборе и скользко потекло мне вниз по кисти, желтушными акварельными каплями скатываясь на мисочку. - Что? Нет, нет, я ничего такого не имел… - Гуки, завали ка рот, - он дернулся, посмотрев на меня исподлобья. Прижатым, вальсирующим между створок дверей, грубым взглядом, словно я пнул его по животу, - Зачем спрашиваешь то, о чём и сам прекрасно знаешь?       Айко, вероятно, все ещё спала, или, по крайней мере, решила не выходить из своего домообразного номера, ключи от которого Хосок попросил меня держать при себе, позволяя ей таким образом закрывать дверь только с наружной стороны. Никаких сообщений на рабочий номер от этой Матери Терезы мне с самого утра не приходило: казалось, что большую часть незнакомой обстановки Айко предпочитала попросту засыпать.       Завтрак, принесенный в мой, и Чонгук тут же в ногах, номер, состоял из недоваренных яиц всмятку, капающих сейчас с моих рук, и двух кружек кофе, в которые Чонгук уставился с неожиданно плохо скрываемым недовольством. Лишился удовольствия талантливо принижаться, пока разглядывал в кофейном отражении своё лицо. - Извини… - он опустил голову, пытаясь утопиться в этой чашке. - Бля, да заткнись ты. Только и делаешь, что открываешь рот в самые неподходящие моменты. Я заметил, как одна скула Чонгука стала значительно очерченнее другой, он втянул внутрь кожу, прикусив, что кусок тортика. Да и не удивительно, таких людей успокаивает только оружие в заднем кармане, у них в инстинктах не драчливость, а поножовщина. Я осмотрел напрягшегося Чонгука, ставшего похожим на бесполезный перочинный ножик в моих руках. - И чего не отвечаешь? – я усмехнулся, наклоняя вперед к его тянущемуся в эмоциях личику, дразнил, как собаку, - Вижу ведь, что злишься. Будто вот-вот залаешь, ты за этим так зубы сжал, глотку готовишь?       Чонгук снова быстро поднял на меня глаза, совершая этим взглядом пробежку. Наконец-то, похоже, его удалось хоть немного вывести из своего пугающего подножного равновесия. Правда, что я собирался с этим делать? Собирать его ругательства в колбы? Да кто знает, честно говоря, всё лучше, чем его согласие абсолютно со всем, будь то выбор ужина или отсечение пальца. - Извини… - Что? - Извини… - он повесил голову, отложив из рук вилку и сложив их ладошками вниз на коленях, словно готовился к поклону, - Тебе, наверное, неприятно об этом говорить, а я только и делаю, что лезу. - Чонгук, - он посмотрел на меня, не поднимая головы, отчего возникло чувство, что по лицу пробежалось насекомое, - Ещё раз извинишься, и я тебя ударю. Он опустил голову ещё ниже, усмехнувшись как-то дергано, невротически, лицо у него пошло в этом мимическом припадке на выкройку. - Правда? – глаз он при этом с коленей не поднимал, застыл посреди молитвы, - Может, лучше порежешь мне на квадратики рожу? - Почему бы и нет, - я откинулся на спинку покрытого красной, засушенной и помятой, кожей, стула, непроизвольно улыбнувшись. Его ревностное желание быть первым во всем, приведет, его, наверное, в могилу, - Сделаю всё, что ни попросит моя принцесса. Чонгук сморщился, уловив, что я говорю о Чимине. - Я люблю тебя… - он звучал так неловко, будто говорил это уже тысячу раз, и стёр слова до мозолей. Некрасивые, изношенные, они звучали так низко, словно это был передаренный подарок. - Неужели? – он напрягся, уловив в моем голосе желание продолжения. А я был готов разреветься ему прямо сейчас в лицо, то ли от страха, то ли стыда за то, что мне было страшно. Любит? Что ж, неужели. Не буду же я говорить ему, что, похоже, пистолет он всё равно любил больше.       Воздух стянуло тишиной, из этого разговора выжали все соки, оставив додыхать у меня на кончике языка. Чонгук смотрел на меня исподлобья со странным напряжением, догадался, о чем я хотел ему сказать. Я шумно выдохнул, отмахнувшись от его напрягшегося взгляда и попытавшись перевести его панику в иное русло: - - Интересная у тебя любовь, если даже Хосок меня теперь зовёт Молочные глаза, - Чонгук слегка съежился, словно с зубов ему соскоблили слой защитной эмали. - Тэхён, я… - он запнулся, вспомнив, видимо, о моей истерической, если её можно было так назвать, просьбе, - Я не прошу простить меня, я, чёрт, да я сам всё прекрасно понимаю. Знаю, тебе не нравится, ни когда я извиняюсь, ни когда говорю, что люблю тебя. - Кофе остывает. - Я просто не мог не рассказать ему. Понимаешь? - Чонгук дернулся, выпил весь кофе вместе с кружкой одним глотком, - Хотя, о каком понимании речь, ты же и сам знаешь, такое нечаянно заделать невозможно. Я надеялся, что никогда в жизни больше не встречу тебя, Тэхён – я не мог ни с кем даже просто трахаться с тех пор, как ты ушел из школы. Понимаешь, ищешь чужое лицо, а они все отшлифованы, как под копирку. А потом, когда ты объявился в этой клоаке, мне стало страшно, словно мы оба застряли всё на том же месте, и я сразу же рассказал Хосоку: обо всем, о травле в школе, об этих пакетах, о районе, я не знал даже, правда ли это… Обо всем, о чем они говорили, и как они говорили, попытался нарисовать ему тот мешок с грязью, который ты сам из себя в то время воображал, он же брезгливый, может, хоть так бы не стал протягивать к тебе свои руки. Застряли? Кажется, он был прав. Только класс сменился, а я на загривке притащил всё те же старые роли. - Он не дурак, Тэхен, ты и сам знаешь. Хосок далеко не дурак, хоть и психопат полный. Ему такие, как ты, нравятся, я теперь понимаю, что его это прозвище только привлекло, я ему поводок вручил прямо в руки. Такие люди живут только на головах у других, сам понимаешь, он же мог приставить к тебе любого из своих головорезов, но выбрал меня: видит, что ты меня недолюбливаешь. - С чего ты… - Мне жаль, Тэхен. Мне правда жаль, - он мелко вздрогнул, закачавшись, как оконная тонкая рама, выдавая то, что глаза у него были на мокром месте, - Мне жаль, что я напоминаю тебе прошлое. И мне жаль, что я об этом говорю, но не могу же я по-другому извиниться, да и нужно ли тебе это? - Не мели чепуху, - мой голос звучал так, будто я пропустил его под фильтром сквозь мясорубку. - Можешь правда исполосовать меня, - он приподнял голову, а голос уже едва держался на прозаичной грани, - Пожалуйста. Хоть миксером мне лицо перемешай, как тебе угодно, что угодно, мне правда наплевать, если это ты – Тэхен, пожалуйста. Я же вижу, как ты избегаешь на меня даже смотреть, не подумай, я правда готов эти прикосновения хоть вымаливать, хоть замаливать, только всё равно страшно. Словно я насилую тебя, даже когда просто нахожусь рядом. Хотя тебя даже не касался. Можешь бить меня, если тебе станет от этого легче, я не знаю, извини, я просто предлагаю, но вижу ведь, как у тебя при взгляде на меня вечно сжимаются кулаки. Что угодно, только, пожалуйста, люби меня. - Что ты мелешь, Чонгуки? - Пожалуйста, люби меня, - мне показалось, он повторял слова старой известной песни. - Прекрати нести чушь, - щека Чонгука задрожала, он был создан из слез, - Пожалуйста, Гуки. У меня нет ни сил, ни времени. Поболтаем, как вернемся домой, если хочешь, хорошо?       Я сумел зашить восприятие, как на нитки, почти моментально, стоило ему затрепетать, рождая слезливое благословение, не сильно, поэтому, уловив смысл его слов. Интересно, подумал ли он теперь, что я похож на улитку, спрятался в собственной шее и смотрел на него, зарывшись глубоко в коже. Спрятаться бы по-настоящему, а не откладывать внутри себя бомбы на таймере, тоже мне, подрывник любитель: раньше всё было также – родителям я был только в состоянии безразлично кивать в ответ, всегда опаздывал со своими слезами на несколько часов назад.       Чонгук, всё ещё подрагивал, словно сидел на массажном кресле. Послушно кивнул, попытавшись плавно прийти в себя и отвернув от стола голову. Его злостное детское безразличие, очевидно, шло рука об руку с импульсивной истеричностью, что, конечно, было более чем нормально для ребенка, но странно для мясника. - Нам сегодня придётся выбраться в город, ты костюмы взял? - Ага, - Чонгук потер потрескавшейся лапкой глаз, ставший красным и заплаканным, по каемке прошлись ярким фломастером, - С цветами который, и серый тоже, оставшийся. А зачем в город? – он хлебнул гигантским глотком остывший в плёнку кофе, тут же подавившись и вздув щёки, побоялся замарать скатерть. - Мы тут гостей встречаем, оказывается, - я наклонился к низкому столу, ставя локти на скатерть и уронил на них голову, шелестящую чужими словами. Я всегда вел внутри себя несколько разговоров сразу. - Гостей? – Чонгук, по лицу которого всё-ещё текли слёзы, казалось, тем не менее, слегка пришел в себя, терпеливо гася в себе плаксивость и услужливо потакая моей усталости. Пути меньшего сопротивления я был, как никогда, благодарен. - Его дядя будет здесь сегодня вечером. Его дядя вместе с, этим, вместе с ещё одним человеком, - Чонгук недоуменно приподнял бровь, - Не знаю, понятия не имею даже. Он не сказал, кто это будет. - Мы туда всем отрядом? – Чонгук фыркнул, мотнув головой позади себя, в сторону отельной лестницы, ведущей на другой этаж, с сокровищем внутри. - Ты сам-то как думаешь? - Да я не про себя, я про… - В этом-то и дело, - Чонгук все ещё глупо смотрел на меня взглядом самаритянина, и правда ни о чём не имея понятия, - Не нравится мне всё это. - - Подожди, - Чонгук наклонил голову, неуверенно поддакнув моим догадкам, - С его дядей? Смысл тогда вести с собой Госпожу? Ну, сам понимаешь, Айко… - Не нравится мне всё это, - шею окольцевало привычным предчувствием капкана, - Не нравится… Хосок попросил сказать ему, что это я собираюсь жениться на Айко.

***

      Костлявое скользкое лицо, тонкая выправка, делающая его похожим больше на металлолом, чем на человека, и ожесточенный голодающий взгляд, настолько долгий, что его, кажется, можно было заправить прямо в штаны. Крысолов? Вряд-ли. Не знаю уж, он был так похож на Хосока, или Хосок на него, но складывалось ощущение, что они выползли из одного гнезда, с характером членистоногих, оставшимся полосами на коже лица. Дядя Господина выглядел как тот, кто не то, чтобы может заставить, а вдохновляет людей писать про бензопилы в человеческой коже. - Приятно познакомиться, Тэхен. Хоби о тебе рассказывал, - он протянул шершавую толстоватую ладонь, несоразмерно большую его мягкой, плюшевой, в этом пиджаке, руке, - Чон Джэин. Видел, наверное, в новостях, - он усмехнулся как-то понимающе. - Конечно, Господин. Приятно встретиться, Господин.       Намджун говорил мне, что он его правая рука: и правда, они словно росли из одного организма, не то, чтобы неразделимые, но будто пораженные единой болезнью, она ли их так объединяла? Насколько мне было известно, Чон Джэин сейчас находился на своём втором сроке, что позволяло Хосоку с Айко чувствовать себя крайне комфортно, под крылышком дяди мэра, как на подушке, и кромсать головы всем подряд: кто стал бы разбираться, геноцид, или на закуску?       Видимо, слухи дошли и до него: на примере Чонгука становилось понятно, что имеют в виду, когда говорят, что у стен есть глаза и уши – зачастую у них есть ещё и очень длинные языки. Жаловаться, правда, было не на что: похоже, что только благодаря специфическим вкусам в развлечениях Хосока и его сестренки, труповозки крышевались правительством с такой лёгкой руки.       Мэр Чон, усевшийся за столом напротив меня, выглядел как мужчина старого образца, никогда за свою жизнь не прибегавший к косметологии, и, судя по морщинам, образовавшим уже сочные заломы, ему было порядка шестидесяти лет. Лица, накаченные филлерами, как воздушные шары, выглядят лет с тридцати, тридцати пяти, до пятидесяти, примерно одинаково, как целлофановые пакеты, заполненные до краев водой, и поэтому возраст определить бывает крайне проблематично. На самом деле, разговаривать с такими людьми, если они, конечно, остаются незнакомцами, крайне удобно: всегда говоришь только с той стороной человека, которую он сам хочет показывать. Всегда молодой, всегда улыбающийся, всегда красивый – кроме этой молодости, улыбки и красоты на таком лице не уместится больше ничего.       Мэр Чон опустился на прислужливо отодвинутое назад Чонгуком кресло, походя на какой-то корнеплод с налетом таинственности – его облахмаченные в бахрому жестокие зрачки не сочетались с добродушным мясистым лицом от слова совсем. Только, разве так уж удивительно было увидеть здесь изношенные, грубые глаза? Объединённые необходимостью тайны, люди начинали зеркалить друг друга. Мэр Чон прошелся по мне оценивающим, затянувшимся взглядом, измазав меня в нём с ног до головы, словно его глаза были пюре, отчего я почувствовал себя как одна из тех несчастных, красивых девочек, которых берут с собой в отели за стол в качестве декорации за отдельную плату. От паники я попытался поскорее смазать затянувшуюся липкую тишину: - Как добрали… - Заказывай, ты заказывай, пока, - он махнул ладонью, резким широким жестом, что я даже испугался за бутылочку с дистиллированной водой, образовавшуюся посредине стола, - Второй гость, видимо, слегка опаздывает. Работа, что тут поделать. Я сглотнул слюну, ставшую на вкус, как осколки стекла. - Конечно, Господин. Я уже выбрал, - Чонгук прогарцевал вокруг стола, с беспристрастным лицом перемещаясь мне за спину, и придвинувшись почти вплотную к стенке стула, попытавшись об неё размазаться. - Уже? – Джэин поднял глаза от распластавшегося в его пухленьких, грубых пальцах, лакированного меню, и умудрившись вложить интонацию пренебрежения даже в безликие слова, - Ты, видимо, неприхотливый. - Простите, Господин. Он удивленно поднял на меня соляные глаза. - За что извиняешься? - За неприхотливость, - бля, вот же идиот. Его лицо слегка сморщилось, он решал, какую эмоцию по этому поводу стоит испытывать, и затем разгладилось, будто по коже прошлись утюгом, а в губы въелась нейтральная улыбка – улыбаться так можно и на похоронах, и во время просмотра комедии. - Действительно? – он отложил меню, задумчиво скользнув взглядом по Чонгуку, сохранявшему сторожевой нейтралитет. Его взгляд затрепетал, покрывшийся хитиновой шкуркой, белки завернули в несколько слоев: таким людям всегда тяжело смотреть в глаза, потому, что непонятно, куда именно смотреть, - Не переживай, Тэхен, ругаться не буду, - он рассмеялся, продемонстрировав белые, почти прозрачные виниры, - Хосок говорил про тебя: хорошие манеры, в сочетании с дурным языком. И почему это прозвучало так, словно он уже озвучивал свой заказ?       Хосока понять было легко, честно говоря – выросшего под присмотром человека, походящего от своей хладнокровной брезгливости к миру на гигантские челюсти: расти, словно в клетке из акульих зубов. Я хотел сказать, что у жестоких родителей вырастают странные дети. Тоже жестокие зачастую, конечно, даже, как эталон, но все равно странные. Яблоко от яблони, как там всегда говорили? Мутная история, на самом-то деле. Избыточное детство не способно было дать человеку понятия о реальном мире – повседневность для них пюре – что стоит таким людям превращать все вокруг себя в месиво? Комфорт и эмпатия казались мне несовместимыми. Любой выродок, вышедший из счастливой, благополучной семьи, из тех, кого я видел, выглядел так, словно примерял себе на лицо аппликации. - Знаешь сегодняшних гостей? – он приподнял жидковатые брови, придававшие его лицу выражение перманентного каплеобразного похуизма. Мэр Чон, излюбленный синдикатскими крысами, несвязно усмехнулся из глубин своего сбитого кресла, жуя меня взглядом, как тефтельку. - Гостей? – я почему-то улыбнулся сбивчиво, как плюшевая игрушка, чувствуя импульсы паники, будто он снял меня вместе с кожурой, по классике, всего на одну ночь. - Да, солнышко, гостей, - его пальцы, обгрызанные оправой дорогих натянутых колец, совсем слегка сжались на краю скатерти. Поведение у него было надуманное, как клетка, прицепленная прямо к голове. - Простите, Господин, - внезапно я окончательно потерял ориентир в пространстве, словив неуютное предчувствие отходов, а мог лишь сглотнуть сухой воздух и уставиться этому питону на громоздкий кадык, - Я думал, что вы и будете нашим гостем. Чон рассмеялся так, словно в глотке у него жили тараканы. - Хотел бы я этого тоже, Тэхен, - он наклонил голову вниз, цепляясь пальцами за изъеденную узором десертную ложечку из серебра, - Все бы мы этого хотели… - его взгляд вдруг застрял за моим плечом, прямо во входной двери, - Добрый вечер, - его зубы казались напичкаными шрапнелью, - Вы, как всегда, не особо пунктуальны.       Конечно, я знал его. Узнал бы и без своей безвылазной зубрежки каждой шишки и пизды картеля, узнал бы, встреться мы даже в самом начале, пару этих лет назад, узнал бы просто по этой уродовавшей доминантность выправке, когда в костюме на своих плечах он носил запасного человека. Гендиректор больницы, отец Джина, хотя вряд ли таких людей их дети хоть раз в жизни и называли «папа», стоял в проеме двери, разглядывая своими вакуумными глазами тарелки на столе, словно беседу собирался вести именно с ними. - День добрый, - кажется, я хотел слышать обиду в его голосе больше, чем он был вообще способен её испытывать, - Прошу прощения, просто хотел подойти сразу к десерту. Ещё бы. Мне захотелось фыркнуть и повеситься на собственных кишках одновременно. Чего тянуть, выносите сладкое.       Стул скрипнул по натертому до состояния облысения паркету. Ким Сану опустился на место прямо рядом со мной, продолжая все также неотрывно смотреть в лицо тарелкам, будто ждал лишь от них ответной фразы. Понятное дело, что всего лишь манерность, а не проявление преждевременной психопатии, но мне всё равно стало не по себе. - Добрый день, - его взгляд заскользил по моему телу, он им катался на аттракционе. - Время к вечеру, Тэхен, - умели же эти люди превратить твоё собственное имя в оскорбление.       Я не был уверен, зачем отец Джина оказался здесь. По делам, просто так, приехал в мегаполис, как на курорт, поставить меня на место одним своим появлением, или правда приперся поесть сладкого – я был без понятия, знать не знаю, а поэтому захотел разбить ему лицо об тарелку, десерт и так выносили слишком долго. Конечно, с самого начала глупо было надеяться, что Хосок сплавил меня в Японию лишь затем, чтобы проветрить своей сестренке на цепочки мозги. Кидается мной, будто йо-йо, никак не может наиграться, только я всё равно проигрываю.       Он поправил лацканы костюма, походя на ящерицу в заморозке своей резковатой манерой поведения, и повернулся костлявым корпусом ко мне, складывая, испещренные выглаженными полосками, локти, на стол. - Милашка, расслабься, - я вздрогнул, будто Господин Чон ударил меня кастетом между бровей, - Не выспался? - Отходняк, Господин, - он усмехнулся, отпивая свой уродливый горький кофе. - Правда? На чём сидишь? – мэр посмотрел на меня внимательно, пытаясь угадать ответ на собственную викторину. - Кокаин, Господин. В ответ он только внезапно рассмеялся, словно забыл, о чём мы говорили. - Не переживай, милашка, на кокаине нельзя сидеть, сам же понимаешь, - он зачем-то переглянулся с отцом Джина, тихонько ожидал, что тот переведёт разговор в другое русло, - Успокойся, милашка, не переживай, - он, кажется, и сам начал говорить уже совсем о другом, - Наркоманов я люблю, потому что наркоманы никогда не бывают алкоголиками. Возможно, Хосок сплавил меня сюда потому, что ни капли не хотел говорить с ними сам. - Да, Господин, - мне хотелось скатиться от его бессмысленно тяжело взгляда и замотаться под скатертью стола. Они замолчали также внезапно, как и обратили на меня внимание, только разрезая спрессованную тишину глотками своих напитков. Мэр Чон снова повернулся ко мне, чуть ближе пододвигая свой стул, пытаясь слипнуться с моей кожей: - Чего ты хочешь от жизни, Тэхен? У тебя есть мечта? Я искренне удивленно посмотрел на него, не понимая, с какой целью он это спросил. - Мечта? - Ну да, вроде того. Цель, желание, называй как угодно, если тебе некомфортно, - он пытался подтолкнуть меня, даже не к определенному ответу, а так, словно просто любил толкаться. Какая мечта? У меня не было на это ни сил, ни времени. Каждая мечта начинается с мечтателя, как и каждое убийство начинается с убийцы – сказать так можно о чём угодно, а значит утверждением это было абсолютно бессмысленным. - Наверное, Господин… - он перебил меня, пытаясь выловить ответный взгляд. - Будь счастлив, если нет. Не бойся говорить, милашка, меня ты не разочаруешь, - он оскалился, как полоумный, - Мечта, которую ты обретаешь, будучи ещё ребенком, скорее всего обречена стать твоей трагедией во взрослой жизни. - У меня нет мечты, Господин, - он посмотрел на меня самодовольно, будто это было его персональная заслугой, - Никогда не было. - Мечты это привилегия среднего класса, - отец Джина фыркнул, вмешавшись в это подобие разговора, - А ты, теперь, человек богатый, тупой, и бесчувственный. Кто твои родители, Тэхён? – он улыбнулся коряво, жестоко, словно знал ответ на этот вопрос уже заранее. - У меня нет родителей, Господин, - он насмешливо приподнял брови, - Я вырос в приюте. - Вот как? Рыбак рыбака, значит… На сколько лет Намджун был старше тебя? - Около десяти, Господин. - А, значит, вы с ним в детстве не виделись? – он рассмеялся в тишине, а мне показалось, что подавился. - Нет, Господин, да и я не из Сеула, - я не мог остановиться ему врать, почувствовав вокруг себя стены. Чёрт, я бы сказал ему, что мои родители были банкирами, спроси он ещё раз через минуту, или фермерами, и что вырос я в провинции Китая, перебравшись сюда лишь четыре года назад. Не смог бы сказать правду, даже если бы он спрашивал меня раз за разом, получая всегда разный ответ: я и сам не был в состоянии вспомнить, кем они были. Кем они были? Ублюдками, это всё, что я помнил о них. - Пиздит, как дышит, - отец Джина рассмеялся, подкуривая сигарету и стряхивая пепел прямо на пол, - Не важно, Тэхен, можешь не говорить, если не хочешь. Мне, честно говоря, наплевать. - Извините, Господин. - Одни травмированные судьбы вокруг, и каждый, конечно, калека, живете в своём мирке, как в больнице, - он замолчал, не намереваясь, судя по всему, продолжать. У меня закружилась голова, и кишки поджались, пригрозившись выйти сейчас прямо на тарелку. Удавиться бы, я этим никого не удивлю, тошнит так, словно жрал этот фарфор вместе с осколками, разве это называют родиться с серебряной ложкой во рту? - Господин, а что… - Не смей извиняться, Тэхен, - мэр Чон, как и я, непонимающе нахмурился, посмотрев в сторону Кима. - Да я и не собирался. - Ну и хорошо, а то надоедает, - он продолжил курить, себе на ужин, - Говори, что хотел? - Господин, - желудок облился соком, - Что случилось с Джином? Они замерли, будто подвешенные на гвозди шкуры животных. - Почему ты спрашиваешь? - Потому что не знаю, - его взгляд был подсушен феном, и, казалось, что лишь зеркалил мой подсознательный страх. Я был уверен, такой человек не умел бояться. Мэр Чон рассмеялся, словно лопнуло стекло, и я ощутил его руку на своем плече, которое свело судорогой, как от укуса насекомого. - Ещё увидитесь, Тэхен, - и добавил привычное, - Не переживай. - Тебя это волновать не должно, - его отец затянулся, поворачиваясь ко мне, и я ощутил себя в загоне, - В смысле, не подумай, ничего личного, но тебя это правда не должно волновать, я ничего плохого не имею в виду. Трупы мы отмываем, всё, как и прежде, о чём тебе беспокоиться? - Ты его что, - мэр Чон наклонился ещё ниже, и я обнаружил, что сижу скрючившись, будто у меня болит живот, - Боишься? Я задумался, как-то неожиданно искренне для самого себя, поймав его забавляющийся взгляд, и помотал головой. - Нет, не боюсь. - Стыдно тогда, что ли? – он потянулся через весь стол за печеньем. - Нет, и не стыдно. Интересно просто, я вам правду говорю. - Интересно? – мэр Чон усмехнулся с набитым ртом, - Увидитесь ещё, Тэхён, не расстраивайся. - Человек всегда заслуживает то, что с ним происходит, - гендиректор больницы Ким задумчиво повертел потухшим окурком в своих огрубелых пальцах, - Быть уебком тоже надо уметь. Хотя, и у мучеников есть своя доля, - его рот походил на многоногого таракана. - Он же ваш сын, - он усмехнулся в ответ, заметив нарочитость этих слов. - Ты тоже чей-то сын, Тэхен, только, разве это мешает? Или наоборот, - он тоже придвинул свой стул чуть ближе ко мне, так, будто хотел сожрать, - Вот, к примеру, когда ты последний раз говорил со своими родителями? - Я… - его глаза походили на труповозки, - Я не помню. - Видишь, - он чуть отклонился назад, как маятник, - Об этом и речь. Где они сейчас находятся? - Я… - врать ему казалось бесполезным, скорее даже унизительным. Мне захотелось выговориться так сильно, что я был готов проблеваться даже в обстоятельствах, абсолютно для этого неподходящих, - Я без понятия. Я не виделся с ними со времен старшей школы. - Так у тебя всё-таки есть родители? – Мэр Чон резко рассмеялся слева от меня, так прямолинейно. Зубы у него подсели на напильник. Директор Ким скользнул по мне мокрым взглядом. - Может, и нет… Понимаешь, Тэхён, я всю жизнь вытаскивал Джина из клетки в клетку, ты, наверное, знаешь эту историю: ему все казалось не там и не так, но привычка есть привычка, и от себя убежать нельзя. А поэтому он возвращался ко мне раз за разом, за деньгами, за крышей над головой, за наказанием, за чем угодно, но возвращался, потому что он сам не мог позволить себе уйти. Обвинял меня в этом всю жизнь, будто я держу в руках веревку – вы же все пытаетесь так докричаться до тех, кто в разговоре стоит к вам спиной. - Вы это к чему? – его зрачки двоились в моих глазах, разговаривал я с двумя людьми одновременно. - Все мы дети, Тэхён – за симбиоз отомстить невозможно. Как бы вам этого не хотелось. На стол, наконец, поставили десерт.       Ванильный пудинг дрожал в моей прозрачной мисочке, жидкообразный белок, смотрящий на меня с тарелки без подобия зрения, тоже мне наблюдатель. Чонгук громко выдохнул за моей спиной, незаметно положив одну руку на спину, напоминая о своём существовании. - Честно говоря, - Сану в одиночку поднял на меня взгляд, помешивая остатки зазернившегося кофе, - Честно говоря, я не чувствую себя виноватым, просто не могу, да и какой в этом смысл, поэтому и спросил про него. Он благосклонно кивнул, потакая пассивным порывам эксгибиционизма, который, похоже, и пытался вытащить у меня из зубов: - Ничего страшного с Джином не произошло, - присутствие Чонгука за своей спиной на этих словах я ощутил неожиданно резко, хотя напрямую они его не касались, - В смысле, никто на него не нашил чужие конечности в качестве дополнительного бремени, и не заставляет в таком виде участвовать в гонке с беговыми лошадьми, если ты об этом. Он сам себе трагедия, так что всё прозаичнее, чем кажется. - Просто, я не понимаю… - Тебя и не просят понимать, - Господин Сану участливо склонил голову, от его выражения веяло беспристрастной любовью к беспрекословности, - Всё ведь лишь в твою пользу, верно? Не говори мне, что ты не любитель, не похоже ведь.       Он не хотел продолжать эту тему слишком уж очевидно, но какой тогда вообще был смысл в его измазанном ожиданием взгляде, обвивающем меня? Не могли же они согласиться встретиться со мной, будь я хоть коронованным посредником, лишь затем, чтобы выпить чай и разойтись по домам, улечься спать с чистой совестью? Странно это было, каждый из них чего-то ждал от меня, и каждый ждал разного, пока Хосок кидался мной об стены, развлекаясь, наблюдая за тем, успею ли я угадать, куда влечу. Я не знал ни о чём, что связывало бы Господина с Джином, кроме его порнографической правды, которую нарыть он, впрочем, был в состоянии на любого человека, включая и меня. Его пристрастие к моей подвешенности просвечивало так, словно это была уже одержимость. - Господин, мне ведь тоже нужно работать, понимаете? – в глазах его толкнулся интерес, скользкий, скатившийся со слизистой почти тут же, - Джин сейчас в стране? Мэр Чон абстрагировано жевал белый пудинг на фоне. - В стране, - Господин Сану наклонил голову, ожидательно меня разглядывая, решая что-то для себя, - Ему за пределы Кореи теперь и не выехать никуда, так уж получилось. - Так уж получилось… Сделать бы ставку на личные счёты. Хосок, несмотря на свое вакуумное мировоззрение, обожал такие жесты подхалимства, в силу избалованности. В голове промелькнула странная мысль, тут же упавшая, не способная сформироваться до конца. Что ж, если так, то ластиться придется на две руки: - Понимаете, Господин, я ведь не столько для себя спрашиваю… - Эгоизм не порок, Тэхён, - улыбнулся он будто нечаянно, снова подкуривая и затянувшись с сипом, почти подпалил себе ткани лёгких, - Продолжай. - Я ведь ничего не пытаюсь вам доказать. - Пытайся сильнее, - он усмехнулся. Не мог же он выучить всю эту историю болезни так досконально лишь со вторых рук. Хосок часто рассказывал эти страшные сказки и ожидал услышать смех в ответ. Неприкрытую брезгливость себе позволял редко, сублимируя паутиной: иногда мне казалось, что знал он всё и про всех. Вражда эта стояла на фундаменте — что про Намджуна, что про Джина, Хосок говорил так, словно держал в руках мухобойку. - Я ведь совсем не знаю, что вы с ним делаете… - я драматично замолчал, неожиданно для самого себя, словив с его стороны подстраивающийся под атмосферу смешок. - Давай к делу уже. Честно говоря, импульсивность, с которой Джина спихнули с насиженного места, нельзя было оправдать даже антипатией антигероев к мученику. - У Хосока с ним незаконченные дела, сами ведь знаете?       В глазах его отца промелькнуло затравленное удивление, словно он услышал историю, которую давно запер в подвале на замок. Неужели, попал наугад? Чёрт его знает, Хосок, похоже, и правда понадеялся на моё предчувствие капкана, если ни один из них не захотел обсуждать это с глазу на глаз с другим. - Господин, вы ведь знаете о моих выставках? Хосок хочет видеть его на одной из них. Ложечка звякнула о тарелку, как надломившийся хрящ. Мэр Чон покончил со своим ужином. - В качестве кого? С каждым его словом, я сам всё больше начинал верить в то, что Хосок и правда просто хотел, чтобы я выкурил его недоломанную игрушку. - Гостя. Гостя, Господин. Это приглашение.       Он хихикнул, напоминая гиену всё больше, а затем ещё, и ещё раз. Его истерический смех с подтекстом посудомоечной машины стрельнул мне в голову, никогда с этими людьми невозможно понять исхода – оступиться тоже можно на два шага вперед. - Какая же… ты… - он продолжал странно так тихо хихикать, к горлу, почти вплотную, приставили истерику, - Какая же ты, всё-таки, сука. Я лишь согласно кивнул, все ещё не в состоянии уловить контекст. Господин Ким допил остатки жидкого смеха из своего горла, успокоившись потихоньку, и вытянул грубую, обточенную многолетней работой, руку, положив мне на плечо. От этого я стоял перед ним на четвереньках: - Следил бы он за тобой внимательнее, что ли, - его, находившиеся постоянно под прессом, глаза, показались мне мякотью, - Такое сокровище, что за тобой глаз да глаз нужен, верно? Это он меня так сейчас ящиком пандоры назвал? Переспрашивать совсем не хотелось. - Верно, Господин, - он усмехнулся в ответ на мой нервический выжидающий взгляд. - Будет ему гость, так и передай, мне совсем не жалко. Но его обходные способы, это полная муть. Он ещё раз смешливо оскалил зубы, так и не убрав с моего плеча руку, начавшую давить всё больше и больше. Жест перерос в крайне недоверчивый. Наконец, я понял направленность его странной антипатии, звучавшей в каждом ответе. - Очаровательная преданность, скажи? – Господин Ким обернулся, сжав мне пошедший складками пиджак, и кивнул мэру, только безразлично пожавшему плечами, ситуация его не касалась вовсе. Он махнул, всё ещё морозящемуся за моей спиной, Чонгуку. - Кофе ещё налей, - мэр Чон жестом показал Чонгуку остаться стоять рядом с ним, - Что Хоби говорит о нём? – он приподнял голову навстречу к охраннику, готовящемуся услужливо затараторить в том контексте, в котором он понял вопрос. Пистолет на побегушках метнул неуверенный взгляд в меня, чуть мотнув головой и приподнял брови, дожидаясь ответного кивка от мэра, водившего изнуренным пальцем по краю опустошенной чашечки. - Что плохого, имеете в виду, говорит, или что хорошего? - Что интересного. - Говорит, что с теми, кто всего привык добиваться ртом, у него особые счёты, - меня неосознанно передернуло от его слов. - Косноязычие тебе странно идёт, так что не обижайся, - Мэр повернулся ко мне, по-книжному улыбнувшись, и задумчиво промычал, - Хотя, не думаю, что он о твоём умении молоть языком говорил. Господин Чон снова поднял голову к Чонгуку, подозвав его мимоходом ладонью, как песика, и спросил слишком громко для того, кто шепчет на ушко: - Ты сам-то чей, получается? На него, или..? - и махнул также небрежно в мою сторону. - Я работаю на Хосока, Господин, - Чонгук нечаянно пересекся со мной взглядом, тут же спрятав его в грузных складках лица под ним. - Очаровательная преданность, говоришь… - взгляд Господина Чона зарылся под кожу, он выглядывал угодный лишь ему одному ответ, - На кого ты сам работаешь, Тэхен?       Как им самим не надоело жить в этом местячковом гнездышке шершней? В чём вообще смысл этой бесконечной авторитарности, пущенной по кругу – кидаются оскорблениями под предлогом разузнать тебя получше – скажи мне, кого ты ненавидишь, и я скажу, кто ты. Какой ответ он ожидал услышать, чего он хотел от меня, да что ему, в конце концов, было нужно? Моя самоцель мышеловка, наплевать на бесплатный сыр. Что сам контекст этой встречи на нейтральной территории, разговоры в духе глухого телефона, всё это странно, ещё и интонация эта его… Словно говорит о надоевшем, но любимчике – антипатии в его словах было поровну с обожанием. Получается, куда ни шагни, всё равно оступлюсь. Их игры в людей утомляли. - Чонгук, - его заезженный взгляд раскаявшегося уёбка метнулся в меня резко, он, наверное, уже знал, что я собираюсь сказать, - Проползи под столом и отсоси мне. С коленей в их глазах можно было подняться только в том случае, когда ставишь другого на колени сам. - Что? – его зрачки расширились. Непонятно, от удивления или унизительного контекста действия, он замер, смотря на меня нерешительно, как со школьной умирающей фотографии. - Проползи под столом и отсоси мне. Его пальцы дернулись. - Давай.       Они оба подняли головы на него в ожидании, никакой реакции, те же индифферентные лица, просто ждали развязки, чтобы быть в состоянии оценить представление. Ну же, давай, собачье чутье меня не так уж и часто подводило. Чонгук переминулся с ноги на ногу, пытаясь, видимо, понять, насколько всерьёз было это сказано, и безуспешно потеряв ответ на моем лице, потому что я и сам не знал: зависело, честно говоря, от того, насколько далеко он был готов за мной следовать. В абсолютной тишине он согнул одну ногу, вторую, опускаясь на колени, и заполз, всё так же, непонятливо, молча, под стол. Скатерть зашуршала под его шагами на четвереньках, оба камнеподобные мужчины повернули головы в мою сторону, ожидая, пока он тихо выползет с другого конца стола.       Застучавшее сердце отдалось в ушах как таймер, боже, лишь бы он не сказал ничего, лишь бы не испортил то, что я и так боялся испоганить сам. Тёмная макушка Чонгука показалась у меня между ног, он выглядел так, словно успел переболеть лихорадкой за те несколько секунд, что прожил под столом. В мутных глазах месиво, значит, понимает, что любой исход здесь – мокруха, а его задача простая, ну же, просто выбери сторону. Его обреченное потакание было весьма красноречивым: стеклянный шар бы разрушился, стоило ему только дотронуться до ширинки моих брюк. Клац!       Его пальцы ухватились за пряжку ремня чересчур сильно, он впился мне в бёдра с остервенелостью голодающего. Странно было видеть его вот так, между своих ног, когда весь символизм его фигуры не имел ничего общего с той ролью, которую он обычно понятливо и старательно нёс. Человек Хосока, а, значит, и не человек вовсе, его азартность шла на шаг впереди него самого – разве не об этом он молил, когда говорил, что любит меня? Если он и правда готов пойти на что угодно, пусть идет против самого себя.       Молния вжихнула, онемелыми мертвенными пальцами Чонгук пробежался мне по ногам, сохраняя лицо в выражении медузы и прекрасно, похоже, понимая бессмысленность сексуализации своего действия. А они всё также сидели, молча, неподвижно, с нарочитым чувством сожаления к издыхающейся на их крючке рыбы. В любой момент могут обвинить меня в невоспитанности, а могут потрепать по голове, бля, да они могут сделать всё, что угодно – а значит, могут то, чего никогда не смогу я. Его рот с недоеденными нитками слюны почти коснулся моего паха, всё перестало иметь смысл, где были границы этих самозапирающихся рамок? Что вообще я пытался доказать им этим отречением от ошейника – разве, признать себя собакой уже не означало признать себя проигравшим? - Хватит, - доктор Ким вытянул руку в останавливающем жесте, и Чонгук замер между моих разведенных ног, - Достаточно ясный ответ. - Ха… ха, - в его смехе не было никакого смысла.       Господин Чон хихикнул перерубленным звуком ещё раз, и снова, лишая себя в этой прямолинейности права голоса, рассмеявшись, наконец, громко и утомляюще, невыносимо странно. Он смеялся так, словно ему и правда было безумно весело. - Зн… знаешь, как он называет его? – мэр повернулся к своему собеседнику, не вовлеченному в пресловутую пантомиму, - А, не важно, всё равно непонятно ничего, только буквы зря гоняет на такое красивое личико. Я всё пытался вспомнить, пока с тобой разговаривал. Это ведь ты дешёвка, верно? Тот торговец кожей. На лице его выскочило сладострастное удовлетворение. - Верно, Господин. - У него всё такой же омерзительный вкус, Тэхён, скажи ему за это спасибо – тебе просто повезло, - между ними не было никакой разницы, суть всё равно оставалась одна. - Омерзительный вкус… Даже не плохой, не скверный. Омерзительный – звучало так, словно он давился уже не один раз.       Конечно, им нравилась как публичность, так и унижения, совокупность их сути особо не меняла. Дело было даже не в моей детской ненависти к Хосоку, похожей на многолетнюю подгнивающую обиду – я боялся его, потому что было похоже, что знал он обо мне больше, чем я хотел бы знать о себе сам. Достаточно ясный ответ, говорите? - Дело вот в чём, Господин – Айко. Хосок попросил меня сказать вам, что это я собираюсь на ней жениться. И если он знал так много, мог ли он знать, кого из нас двоих я ненавидел больше?