Молочные глаза

- Звала?       Айко, распахнувшая передо мной дверь, стояла в одной шелковой ночной сорочке молочного цвета, оттенком, как у керамических зубов. На рабочем телефоне, в заднем кармане брюк, было порядка пяти пропущенных от неё, а на часах уже около двух ночи. Родственники Хосока оказались почти также болтливы, как и он сам. - Да, - она мотнула головой, чтобы я зашёл внутрь, и закрыла дверь, пошатываясь, как лунатик, - Я уснуть не могу. - Чонгук тоже уснуть не может, - под брови будто всунули куски металла, и я даже не был способен смимикрировать раздражение, лицо находилось в анабиозе, - И я не могу. Не спиться всем, что-то. Она только поморщилась в ответ на пассивную претензию. - Уснуть не могу… - в лунном свете она походила на переваренный труп. - От меня-то ты чего хочешь? Я же тебя насильно усыпить не могу. - По телевизору всё на японском, а от экрана телефона у меня глаза болят, - Айко, выглядящая невероятно изможденной, опустилась на пол перед моими ногами, подтянув колени под себя и, кажется, искренне не обращая внимания на эксгибиционстский подтекст этого действия, - Мне скучно. Я голодная, но есть не могу, потому что меня тошнит, - она замечала всё по-своёму, - Отравилась. Не думаю, конечно, что поэтому, но углублять эту тему Айко очевидно не хотелось, так что я только устало кивнул ей в ответ. - Я сейчас вырублюсь и упаду прямо на твоё лицо. - Тогда сядь, - она безразлично махнула, обладавшей какой-то символической худобой, ручкой, в сторону кровати. - Нам с тобой даже не о чем разговаривать, - она всё также отупело смотрела мне в глаза, словно видела кость, - Госпожа, я правда слишком устал, чтобы развлекать вас. - Вспомнил о формальности? – она нахмурилась, делая своё непропорционально маленькое, для крупных черт, личико, похожим на комок бумаги, - А, неважно, - она и сама замялась, покачиваясь с бока на бок, - Где Чонгук? - В номере бесится, - я махнул рукой, сжимая виски и пытаясь сфокусировать на ней взгляд, что сделать было почти невозможно, она по форме была, как желе. - Почему бесится? – уж не знаю, правда ли ей было интересно, или просто сублимирует меня с телевизором, мне не хотелось говорить, только не с ней, ни сейчас, ни когда-либо ещё. - Трахаться хотел, не знаю, - под присмотром серых обоев меня потянуло придавить её об стол ладонью, как муху. Она вызывала это желание как-то бессознательно, словно сама постоянно об этом думала. - Так ты всё-таки гей? – её низковатый сиплый голос прозвучал удивленно, а это плохо, ей бы поскорее уже было уснуть. - Нет, боже, не знаю, - она отпрянула в ответ на грубоватый тон, как если бы наблюдала за тем, как я заколачиваю гвозди в сантиметре от её глаза, - Какая разница? Ты правда хочешь об этом поговорить? - Я не люблю Чонгука, поэтому да, наверное.       В этой скрюченной позе, в темноте, она выглядела так, словно сидела в проеме моей двери, подглядывая оттуда за тем, как я засыпаю. По загривку застучали мурашки, но не мог же я упрекать её в ассоциациях. Так или иначе, сидела она так, будто просила перемешать её череп в суп. - За что не любишь то? Он вроде исполнительный, да и не сказать, что себе на уме. - Он ебанутый, - она резко замолчала, дальше говорить и не собиралась, и уже была готова накрыться одеялом с ног до головы, - Тихий, спокойный, никогда от него нет никаких проблем, и проблем с ним нет ни у кого – а, значит, ебнутый наглухо. Почти никогда не ошибается, исполнительный, сука, как пес, а если и оступится, так сразу прибежит замаливать грехи, будто свои же реакции опередить пытается. Не люблю лицемеров, только не таких. Я неожиданно для самого себя рассмеялся, опираясь руками об заправленную кровать позади. Ткань скомкалась, погладив ладошки, скользкая, как внутренние органы. Не думаю, что сегодня она хотя бы пыталась уснуть. - А каких любишь? Айко подняла подбородочек вверх, кажется, ненадолго задумавшись, абстрагируясь от вынужденной абстрактности беседы. - Да никаких, - она посмотрела сквозь мой лоб прозрачно, навылет, - Вся суть лицемерия в потребности то признания, то любви, то безопасности, а то и всего сразу, какой-то салат уже, а не человек вовсе. - Тебе-то какая разница? – в ответ она оделась, наконец, в некое подобие взгляда, упала со своей манерности монолога в любом разговоре, - Ты же не общаешься ни с кем, - я поднял руку, заметив, что она раскрыла рот, видимо, собираясь сказать что-то, борясь с монотонным импульсом погладить Айко по голове, - Не спорь только, пожалуйста, у меня сил на это никаких. - Я общаюсь… - её глаза заметались, как маленькие издыхающиеся рыбки, идущие ко дну. - И с кем же? – по ребрам внутри зашуршало, казалось, скребли ногтями по узору, а не органам, - С Юнги, что ли? Не думаю, что ему есть дело до того, что ты там ненавидишь. Да и лицемером его при всём желании не назвать, о чём тогда беспокоиться? Ему ведь главное, как любишь его. Смех зазвучал испорченным, нервным, так, как мог звучать только после того, как его сбросили с девятого этажа. Айко посмотрела на меня расширенными зрачками, большими настолько, что казалось, в них можно погрузить кончик пальца. Вот же обжора. - О чём я с тобой разговариваю… Ты же на отходах сидишь, как на диванчике.       Я смог только отмахнуться в ответ, надеясь попасть ей по лицу. Щёку размазать, чтобы стала как вишня, честно уж говоря, но хватило бы и просто задеть - над ней хотелось издеваться абсолютно бессмысленно, постоянно. Не так, как с Юнги, источающим от своей прогорклой кожи дикий запах беспомощности, бесхребетности, словно находился на постоянном рентгене, он пах им до костей. Не так, как Чонгуку, прекрасно понимающим, что легкая роль жертвенности была ему банально к лицу. Я впервые видел такой инстинктивный мазохизм. Казалось, если её лицо начнет отваливаться ошметками, она скушает его из своей мисочки утренней каши, приняв за добавку.       Ущемленность никогда не вызывала у меня отвращения. Сколько раз привычка облизывать подножки ломала мне кости, а я всё равно так и не смог заставить себя ненавидеть эту тягу к беспомощности, даже в себе самом. - Мне плохо, Госпожа, правда ужасно, извините, - она недоуменно наклонила голову, напоминая плюшевую потасканную игрушку на фоне двери, - Сам иногда не понимаю, что несу, но тошнит, как тварь, я понимаю, это не оправдание, просто… - И часто ты так срываешься? – её внимательные, муравьиноподобные глаза, отливали водянистностью, - Что тебе обычно на это отвечают? - Да не то, чтобы часто, - я ведь даже не соврал ей сейчас, просто пытался поскорее вывести на обиду и съебаться из этой комнаты, отливающей моим детством. - Недопуганный ты какой-то, - Айко потерла переносицу, под ногтями у неё залипла мякоть от этих слов, - Тоже мне фигура, обслуживающий персонаж.       Она дернулась, придвигаясь чуть ближе, и оказываясь буквально в нескольких сантиметрах от моих подогнутых коленей, эти эмбриональные повадки удивительно старили её. Сестра Хосока покачнулась на месте, подняв вокруг себя вихрь воздуха, и в комнате с запертыми наглухо окнами, я непроизвольно сморщил нос. От Айко исходил странный инородный запах, казалось, одежда её была соткана из мусорных пакетов. Я опустил глаза ниже, на её костлявые, болезненные пальцы, обхватившие согнутые коленки, от которых, будто клеймом, несло блевотиной. Мне это показалось странным, честно говоря, не вызвало ни отвращения, ни симпатии – она стеклообразная, эмпатия к таким людям всегда чужда другим. Конечно, бабок у их семьи было хоть обожрись, но не настолько же буквально. Я вспомнил, что за все время нашего знакомства я ни разу не видел, как Айко жевала. Я заметил это ещё за первым званым ужином у Хосока, она только облизывала десертную ложечку, хвастаясь своим «Бензонапильником», но мне это показалось проявлением волнения, неужели, она не позволяла себе даже банально есть? Липосакцию Хосок мог позволить себе даже на чаевые, так что не думаю, что дело тут в теле.       Я скосил взгляд ещё немного, замечая покрасневшие подростковые костяшки, как после драки с собственной глоткой. Айко перехватила мой взгляд, закрыв покрасневшую ладонь другой, по которой пошли жилистые кровоточащие ранки. - Пахнет, да? – радиоприёмник звучал в её голосе. - Воняет, - мама. Она тоже спрашивала меня об этом.       В кожу некоторых людей запах въедается, образуя в ней корку, хитиновый покров, вызывающий панику у этих отверженцев разоблачения. Знаете, как после курения, у некоторых женщин будет пахнуть от волос сигаретами весь следующий день, до тех пор, пока они не помоют голову. Моя мать была одной из них – этой воровкой ароматов. Запах оставался на ней липкими пятнами, делая из неё использованного собственной тайной человека. Уже когда я обо всём знал, она заставляла меня нюхать её ладони, когда возвращалась домой: - «Пахнет?» Пахнет? Да, мам, воняет. От её рук несло собакой, поселившейся у неё внутри.       Айко замолчала, перебирая пальчиками, как костяными четками из собственной плоти. По её лицу никогда не было возможно определить потока эмоций, по которому эту женщину несло: её тело выдавало невротика буквально во всем, в то время как голова походила лишь на аквариум с грязными стенками. Разговаривать с ней было абсолютно невозможно. - Я не знаю, почему это делаю, - её сиплый тихий голос резанул мне по щекам, под языком она держала нож, - Правда не знаю, а остановиться не могу. - Ну, - мне было абсолютно нечего ей ответить, отчего на лицо наплыла неуместная горделивость, - Это не самое страшное, что с собой можно делать, - безразличное подражание утешения звучало, как строчки из книги отзывов и предложений. - Думаешь? – Айко, казалось, зацепилась за эти слова немного не с той стороны, укатив зрачки куда-то вовнутрь черепа, и всей своей сущностью пытаясь выдавить мученика из тюбика. - Да, - чёрт, глаза у неё бессмысленные, как два карманных зеркальца прямо на лицо, - Это просто странно, ничего страшного. В смысле вот, некоторые, - я непроизвольно замялся, - Вообще едят собственную кожу, тут уж две стороны одной медали. А так, ну, в смысле, переживаний особых не вызывает, если вы об этом беспокоитесь. Так, странновато.       Айко грузно посмотрела на меня исподлобья, как домашняя касатка. Эксгибиционистка, а кроме этого ещё и истеричка, поэтому и раздевается вместе с кожей, остановить её просто не кажется возможным. Так что определить, выстрелили эти слова ей по ушам, или так, навылет, было сложно – косноязычная искренность в её глазах в любом случае лишь унижала собеседника, вынуждено заставляя поверить лжецу. - Ни о чём я не беспокоюсь… Я же сказала, не говори про это. Я послушно кивнул, хотя, ничего такого, Айко, конечно, и не думала говорить.       Болезненность всегда мнилась мне только лишь атрибутом бедности, и её искромсанное в лохмотья тело выглядело иностранным, но не могла же она оказаться сама с собой на другом берегу. Конечно, в людях я люблю только их метастазы - уродство мне по натуре близко, поэтому и странно, что её срывы я мог только сухо санализировать, слизал языком с рук всё, что она мне протянула: почему-то даже рядом с этой собачьей тоской псом выхожу лишь я. - Мне похуй, почему ты это делаешь, если честно, - она удивленно зыркнула на меня, заметавшись между своей привелегированностью и прихотливостью. - Мы не друзья, Тэхён, чтобы так со мной разговаривать, - её блеклый голос звучал невероятно тихо, она жевала его за кромкой зубов. - Не друзья, я знаю, - идиотский смех непроизвольно вырвался из глотки, больше похожий на панику, - Мы женимся, - её лицо выглядело как воздушный шарик, нанизанный на иголку, - Ты знала?       Айко увела глаза в пол, заставив меня выдохнуть от облегчения. Невозможно смотреть на эту подкаблучную суку на коленях, я даже не мог разглядеть её лица – только глаза, глаза, и сложенные на коленях руки. Она будто всё ближе, и ближе, ближе к моему лицу, не закроет глаза до тех пор, пока я сам не усну, сделав вид, что её нет в моей комнате. - Знала… - мне хотелось разрубить её голос топором. - И давно? – она сгорбилась, уловив неприязненность интонации, но так и не сбежав со своих катастрофических немигающих глаз. - Не особо… - Айко, кажется, задумалась, анализируя моя мимику, и добавила, с детским неуемным самодовольством, - Давно. - Чем гордишься то? Она поерзала на своем месте, только склонив шею набок, будто наблюдала за мной сквозь стенки террариума. - Чем гордишься, а? – Айко нахмурилась, части лица зашевелились благодаря подвижной микромимике, под губами её ожил муравейник. - Ты закинулся чем-то? – слова её звучали не столько безразлично, сколько было похоже на то, что испытывать эмоции просто не было у неё в привычке, - Челюсть как на паравозе ездит. - Почему ты спрашиваешь? Вот же дрянь. Голос дрогнул, струну задели с размаха, врезались в неё, повиснув всем корпусом. Айко улыбнулась, облизывая эту ухмылку не с пониманием, не с ненавистью или пренебрежением, чёрт, она даже не выглядела раздраженной – она улыбалась со знакомым мне с детства выражением - так, будто была трупоедкой. - Омерзительно, Тэхён, - она наклонилась ещё ниже, и я заметил, что повесил голову почти себе на грудь. Её пуленепробиваемые глаза играли в прятки в пустой комнате. - Только попробуй… - голос сорвался на хрип, я хотел задушить себя этими словами. Айко сморгнула, между ресничками у неё залипли мушки, и хрустнула шеей, подбираясь, кажется, ещё чуть ближе к моим коленям. Интересно, будет ли она жаловаться Хосоку? Чёрт её знает, она ведь даже не прощупывала почву, а просто пальпировала ахиллесову пяту. - Они говорили что-нибудь про свадьбу? Я не знаю, будут ли праздновать… - Свадьбу? – её нелепая жестокость сочеталась с безвозрастным лицом, как хорошенькое платье, - А тебе отпраздновать хочется? – Айко не подала ни намёка на улыбку, будто я был ей что-то должен с процентами, - Говорили, да.       Чувства вины во мне не было ни на грамм. Сорвался, разве? Любую ситуацию можно представить лишь как новую траекторию, испытывать сожаление я ненавидел. На формальности мне проебываться не впервой – обманщика всё равно не обмануть.       Понятное дело, что единственной целью этой будущей красной свадьбы было отмыть имя Хосока перед собственными родственниками, но теперь я даже не был уверен, что мне действительно придется вступать с этой, выращенной, как комнатное растение, психопаткой, в брак. - У него ведь проблемы с дядей, да? – кругловатые глаза Айко помутнели, на веках задёрнулись шторы. - Я не спрашиваю о таких вещах, - её голос стукнулся об стены полупустого холодного номера, сломав себе пару костей.       Мне хотелось обплевать её своими признаниями. Вытравить из себя эту ношу предательства, только глубже зарывшись в землю, будто это сделает виноватой уже её, словно она соучастница этой беспомощности. Хосок любит своих животных только потому, что держит их всех на поводке – и с его сестрой тоже самое. Даже если он и был влюблен, то лишь в собственную цепь, а не в человека. В заднем кармане снова завибрировал телефон. - Гуки, я же на работе, в конце концов. - Поставь на громкую, - требовательная интонация Айко звучала изношенной. Ещё бы, такие люди всех вокруг так ненавидят, что ответного выстрела ждут, даже когда звонят по телефону. - Не могу уснуть, просто не могу, - Чонгук на том конце провода заныл, тягучей детской интонацией, посреди глотки ему ребром встала карамелька. - Значит не спи, достал, - я вздрогнул, от неожиданно раздавшегося, сиплого смеха Айко, лицо которой в это время стало похожим на целлофановый пакет, от неестественных мелких заломов, - Ты за этим только позвонил? - Не совсем… - Гуки замялся, через динамик комнату наполнили булькающие трупные звуки, казалось, проигрывалась запись четырехдневной давности, - Ты бы тоже, знаешь, не спал лучше сегодня. Тонкий носик Айко сморщился, словно на лицо ей села муха. - И с какой стати? – слова вышли с тяжелым выдохом. Прилипчивость Чонгука, может, и льстила себе во вред в комнатных условиях, но рядом с другими людьми я начинал бояться его демонстративной привязанности. - Хосок снова звонил, он… - Гуки замялся, прислушиваясь к моей реакции, и после секундного молчания снова продолжил, - В общем, вылетаем завтра. Говорит, к вечеру ближе, там посмотрим. - Чонгуки, какого хуя? - Тэхен, не ругайся, пожалуйста, я сам только узнал, - его игривая интонация выглядела как торт со свечками за похоронным столом. - Как давно он позвонил? – позвоночник длинный, скользкий, я носил в себе сколопендру под кожей, - Чонгук, отвечай. - Часа два назад, вы сидели тогда ещё, вот я и не говорил, тебя же отвлекать нельзя, - от облегчения у меня непроизвольно закатились глаза. Никто из сидящих за столом, кажется, при мне не отходил. Да и в руки телефон вроде не брали, если только Хосок не стоит у них на быстром наборе, что казалось мне маловероятным, учитывая, что пригнали меня сюда ради этого послеобеденного чая. - Соскучился, видимо, по своей ручной кунсткамере, - Чонгук хихикнул, он мечтал ударить её ножом по бедру, - Не переживай, Тэхен, с ней только больше бед. - Больше бед… - Айко неподвижно смотрела мне в глаза всё это время, неуютно, требовательно, будто ела на ужин, который в последствие была бы вынуждена сблевать. - Я думал, что так и будет, если честно, - болтливость Чонгука хотелось забить гвоздями, но Айко лишь продолжала неподвижно слизывать поток оскорблений из динамика телефона, собирая коллекцию, - Ну, понимаешь, даже не в тебе дело, да и не в этой женщине, по правде уж говоря – тут, наверное, эффект старой игрушки, хотя кто его знает, чего Хосок изначально добивался, я совсем не понимаю… - Гуки, клади трубку. Он засуетился, уловив намёк на неладное. - Ты придёшь всё-таки сегодня, или… - Трубку, сука, положи. От высоких полых стен отдались истерические гудки. - И зачем ты меня спрашивал, если сам его недолюбливаешь?       Лицо Айко снизу подсвечивало флюоресцентным мерцанием экрана телефона, как отрубленная голова трофейного животного, приколоченная к двери. Пристрастие к психогенезу придавало ей какую-то блаженность. Тоже мне, мать тереза скотного двора. Лицо, похожее на салат из неврозов уставилось на меня знакомым нескончаемым взглядом. Мне захотелось позвать её, только не по имени, так, что пришлось зажевать себе щёку до крови. - Так очевидно, что ли? – Айко улыбнулась угловато, она только научилась это делать, и то по раскраске. - Такию люди как ты, Тэхён, врать умеют только тогда, когда хотят соврать самим себе, так что да, очевидно, - Айко сдвинулась, с кажущейся уже мертвой, точки, оказавшись ещё ближе, и положив локти мне на колени, - Чёрт с ним, с Чонгуком, он всю жизнь сидит на пушках, и нож тебе в спину не воткнет только потому, что его руки слишком любят оружие, чтобы выпускать его хоть на миг. Ты его любить не обязан. Но Хосока ты должен любить, - её глаза сузились до размера моей старой комнаты, - А значит, должен любить и меня.

***

Вжих! Странный звук заелся в уши, где-то совсем близко, кажется, что совсем у меня под носом. Вжих! Тихо, измученно тихо, он таился, побаиваясь разбудить меня. Вжих! Вжих! Вжих! Кусачки три раза подряд вошли на пару сантиметров в мой приоткрытый ото сна рот, и замерли там, лезвиями на языке, так, что я не мог произнести ни слова.       Айко нервически дернула рукой, от чего тоненькие полоски лезвий проехались почти до гланд, только дав почувствовать металл на вкус, и не оставив не единой царапины внутри моего рта. Её взгляд облился состраданием, словно лицо варилось в кипятке прямо так, без чайника. Пальчиками она держала кусачки за самый краешек, так, что если вспотевшая подушечка соскользнет со своего места хоть на миллиметр, она выпустит их мне прямо в глотку. Зачем так изощряться? Могла же просто положить мне подушку на лицо, может, я бы даже осчастливился не просыпаться от удушья и тихо издохся ей под боком, не заметила бы даже. Много чести закрывать глаза? В чём дело? - Открой рот шире, - её взгляд походил на мусорные пакеты, натягивающие белки до предела, которые сейчас лопнут и разольются по комнате, - Ещё шире. Лезвия, похожие на колючий язычок двоехвостки щекотали мне гортань. Я открыл рот шире, как она и сказала.       Айко вытянула кусачки из горла, держа их всё так же кончиками пальцев, с бессмысленностью дохлого насекомого, от чего тяжелые наконечники скользнули мне по губам, холодные настолько, что казались промокшими насквозь. Она подняла руку, замахиваясь, глаза умертвились, и всадила кусачки мне в гортань, ухватив покрепче, и умудрившись остановиться в миллиметре от того, чтобы не пробить мне связки в дыры. Ударила с размаху снова, и ещё раз, быстрее, и ещё быстрее, несколько ударов подряд, так и не доходя до плоти. Она делала примерку на убийство. Вжих!       Сестрёнка задышала тяжело, сбивчиво. Как подбитая собачка схватилась за своё импровизированное оружие, прикосновениями пыталась прийти в себя, довести начатое в ту или иную сторону – невозможно ведь всю жизнь было просидеть обездвиженной собственной возможностью лезвия. Айко дернула рукой чуть вверх, но так и не вытянула кусачки до конца, так что я не мог пошевелиться, спросонья только наблюдая за её белесыми, обсыпанными мукой, зернистыми глазами, ищущими моё лицо в темноте: - Прости… Не думала, что ты проснёшься. Прости, прости, прости, я не думала, я не знала, я боюсь и только поэтому я не виновата – знакомое прости, прости, прости ударило мне в голову, словно она всё-таки всадила лезвие по рукоятку. Не извиняйся передо мной, это просто слова, я не хочу по привычке распарывать себе об них брюхо. Истеричкам невыносимо чувство виновности, это я уже успел выучить наизусть. - Не на меня ведь примеряешься? Она повесила голову, как поставленный в угол маленький ребёнок, сгорающий от стыда.       Под тонкой сорочкой Айко просвечивала маленькая, почти плоская грудь, чуть выше уровня моего лица. Красота у неё была условная, какая-то антипатичная, и поэтому всё равно омерзительная, в первую очередь потому, что я понимал, отчего меня так сейчас к ней тянуло. Мне захотелось, чтобы она обидела меня снова, лишь затем, чтобы спрятаться ей под юбку и прижаться к худосочной груди, вымаливающей прощения. Как они там говорили, обижают ли тебя? Кто знает, наверное, до сих пор обижают. Сколько лет на бритвах учусь, а во мне видят всё те же лица. - Не на меня, значит, - пристыженность странно подходила лезвиями в её ладонях.       В онемевшем номере было душно, тесно находится впритык с её жертвенной фигурой, казавшейся мне символической всё больше. Будто она была не одна, и чёрт бы со мной, боюсь, что и она это тоже понимала. Не знаю, совершать такое, всё равно, что курить, оказавшись под крышкой гроба, а может, мне просто настолько хотелось, чтобы она отомстила в ответ: - Почему ты не можешь уйти?       Угловатые плечики Айко тихо съежились, словно ей по загривку провели её же родным лезвием, переставшим казаться обрамленным. Она вся как-то переварилась, поджалась, попыталась вывернуться наизнанку и спрятаться. Бессмысленный вопрос, конечно, но только поэтому его так и хотелось задать. Террор внутри неё был абсолютно органический, и поэтому действиям своим Айко, очевидно, не придавала символизма, вынужденно лишенная чувства самосохранения. Разве это и есть то, что зовут созависимостью? Вряд ли. Конечно, ты полюбишь поводок только потому, что не можешь полюбить того, кто его держит: разве это возможно, оставаясь на привязи, так и не привязаться ни к кому? - Не могу? – её взгляд упал на пол. Голова опустилась, за стенками рушился карточный домик, - Меня разве кто-то просил уходить? - Зачем тогда кусачки в руках всё ещё держишь? Положи хоть на место, если порепетировала уже, - Айко бросила безликий взгляд на плоскогубцы, которые сжала до побеления, и послушно увела ладонь, находившуюся всё ещё вблизи от моего лица, дав мне возможность приподняться и сесть на кровати. - Не строй из себя провидца, раздражает, - Айко отмахнулась от безмолвной претензии, дернув уголочком сухого рта, - Сам же говоришь, что мне никто не нравится, так какая тогда разница? – её бесноватые глаза с малюсенькими зрачками, похожими на дырочки игольного ушка, скользнули по мне с толикой осознания, - Разве ненавидят не всех одинаково? - Я не спрашивал, кого ты ненавидишь. - Вот и не лезь тогда в голову, - она откинула волосы на бок резковатым движением, показавшимся до странного знакомым.       В моей жизни не существовало правда, а, собственно, поэтому не существовало и прошлого. То, во что ты сам заставил себя поверить – и есть единственная возможная правда. Поэтому ненавижу я эту суку абсолютно незаслуженно, бессмысленно. Не нужна мне терапия из дежавю. - Почему ты не можешь уйти? – мне хотелось раскатать её кожу на вырезки, пусть тоже почувствует себя на прилавке. - Почему ты не можешь уйти, Тэхен? – её взгляд скользнул, по моему лицу, выискивая растерянность, - Видишь, бесполезно об этом спрашивать – задаешь, не задаешь, это просто полемика – мы оба всё на том же месте. На том же месте, на том же месте… Почему, даже слыша это так часто, я всё ещё не мог заставить себя захотеть убежать? Мой спаситель был лишь таким же паразитом, как моя жертва. Так зачем было отказываться от лёгкого пути? - Что? Думаешь, я пластилин на поводке? – её давящий голос прозвучал внезапно отчаянно. - Нет, просто… Жертвенным натурам ведь верить невозможно, так что его можно понять. Айко рассмеялась, запрокинув отягощённую уродливой судьбоностностью голову, качаясь, как арлекин в картонной коробочке. - И как это ты, интересно, классифицируешь? – её кожа пахла кипятком, - Мы живем в одном доме, в конце концов, - интонация качнулась насмешливостью, она даже и не допускала мысли о том, что я мог не знать, кем они с Хосоком приходятся друг другу на самом деле, - Я обязана дать ему всё, что только могу. - Всё? – пахнет, пахнет, невыносимо воняет, вода сейчас засочится из раскаленных пор, - Разве он в чём-то нуждается? Айко сдулась, кинув в меня сухой взгляд и проведя по оголенным коленям ногтями, прозрачная пустая женщина, сумевшая присвоить себе даже чужое сумасшествие. Точно такая же, эта тварь, воровка. - Не тебе судить, Тэхен. Твоё дело лишь делать, когда сказали, и то, что сказали, - её пальцы впились в колени, этими ненавидящими глазами она жаждала объятий, - Знаешь, Хосок ведь всегда был таким. Он на тебя не похож, и на Чонгука не похож, ни на твою любименькую шлюху, и на Намджуна тоже, и знаешь, почему? Ни один из вас не был таким раньше. Понимаешь, подножки случаются на пути у всех, кем бы ты ни был, и человек в этом не виноват, но такие, как вы, всегда выберут сломать о них ногу. Я не понимаю, зачем, честно уж говоря - идти не хотите, но всё равно ведь ползете дальше, своим скопищем червяков, пока не размажете себе лицо об землю в мясо. Не подумай, я-то не ругаюсь, мне такие люди даже нравятся, в какой-то степени, - она перевела взгляд на меня, не моргая, - Коллекционируйте свои переломы, как гербарий, и в итоге сами начинаете верить, что они собой представляют единое целое, ломаетесь, ломаетесь, а на ногах стоять уже и не захочется, верно? - О чём ты вообще… - В этом и отличие. Дело же не только во мне: любой, взглянув хоть на тебя, хоть на любого из них, всегда задается одним и тем же вопросом – что же с тобой произошло? Что произошло с тобой, что ты кромсаешь людей по глоткам, или отдаешься всем без разбора, что произошло с тобой, почему ты стал проституткой или президентом – повесили свою трагедию ахиллесовой пятой прямо на лоб, так не удивляйтесь, что все остальные видят в вас лишь мишень. Понимаешь? А Хосок другой. Ничего с ним не происходило, ты ведь до этого хочешь докопаться? Ничего. Просто ничего. Он всегда был такой.       Дышать стало тяжело. Её манера разговора напоминала стиральную машину, и от этого слушать было даже неприятней, чем от воспоминаний о том, что я сделал сегодня за ужином. Она ведь была права, абсолютно права, только соглашаться с этим всё равно было унизительно – я с рефлексией на игле, сам ведь всё понимаю – попытка отомстить этим окаменелым в своей жестокости ублюдкам, всегда больше напоминает идолопоклонничество. - Я не, я ведь… - голос захрипел, словно в артерию попала струя крови. Я не мог отвести взгляда от её, всё таких же, безразличных глаз длиною в несколько лет. - Да не говори ничего, всё равно, не люблю, когда со мной спорят. Не хочу советовать, но сомнительную ты выбрал терапию, ковыряя на других собственные раны. Воровка, воровка. Её смех уже не звучал чужим, он звучал как издевка. Таким знакомым. - Почему, - я вздрогнул, напоровшись на её подточившийся взгляд. Не обращай внимания, пожалуйста, просто не смотри ей в глаза, глаза, похожие на раскрытые старые пасти, - Почему ты тогда даже не злишься на то, что он заставляет тебя на мне жениться? Интуиция у меня с детства безотказная, слишком уж хорошая, поэтому я ей и отвык доверять. Нельзя. Не надо было оставаться с ней наедине в одной комнате. - Злиться? – мимика Айко оставалась неподвижной. Она слышала мои мысли, и пыталась сохраниться в неподвижности, наблюдая за мной этими двойственными рожами исподтишка, - А зачем мне злиться? В любом случае, это ведь только для виду, да и не моё решение, чтобы нести за него ответственность.       Боже, он и вправду сделал всё, чтобы сохранить эту женщину для себя. Будто выросшая в пробирке под иконами, без малейшего понимания любви и несущая свою зависимость беспрекословно, а потому эталонно, она так удобна, что, кажется, её можно сложить в чехол. Только удовольствия её обездвиженность никогда не принесёт, лишь потому, что она рукотворна. Зависимость ли? Наплевать, она не способна сделать этим ни лучше, ни хуже. Нельзя этому противостоять, просто нельзя – таким образом, ты просто кормишь тирана с ложечки. - Да ладно, Тэхён, - её смешливый голос звучал всё дальше, чем ближе она ко мне оказывалась, - Поиграй со мной, - почему ты снова зовёшь меня по имени перед моими глазами, - Не бери в голову, в конце концов, Хосоку это нравится – ты, со своими загонами, для него всё равно, что американские горки. Куда не ударь, всегда попадешь, понимаешь? Почему я просто не убил тебя, когда была возможность? Хватит, умоляю. Всё это время я воображал, что таскаюсь с грузом из твоего трупа на собственной шее, но ты всё ещё живая, и в этом твоя вина. Как ты можешь называть меня спиногрызом, повиснув у меня же на спине? Ты меня только душишь этой любовью. Мы же оба упадём – в игре в неваляшку не бывает проигравших. Как ты можешь этого не понимать? Я умоляю тебя, просто оставь меня в покое, хватит. Пожалуйста, хватит. Почему ты так со мной?       Айко дёрнулась, подползая ещё ближе, её руки обвили колени ещё крепче, она заглянула мне в глаза, будто видела их в первый раз в жизни, и качнулась, сначала неосознанно, словно на пробу. Взад, вперед. Взад, вперед. Хватит, умоляю. - Не приближайся ко мне.       На лице её не было и тени удивления, словно она знала всё с самого начала. Словно игралась со мной из этого чужеродного тела. Она хорошо блефует, потому что не умеет играть, будет прятаться в любом, кого я встречаю на своем пути. Будет прятаться за открытой дверью, я всегда её вижу, но найти никогда не смогу. - Отойди! Не приближайся ко мне. Айко дернулась, оказавшись ещё ближе, подбородком почти на моих коленях, закачавшись взад, вперед, взад, вперед. Потому что выигравших в нашей игре в неваляшку тоже не может быть. - Прекрати, пожалуйста… - её жестокие понимающие глаза схватили меня поперек горла. - Прекратить что? - Прекрати… Прекрати, пожалуйста. Всё же ты понимаешь.       Бесполезно пытаться убедить себя в этой видимости неуязвимости – я всю жизнь только ненавидел ту клетку, которую выстроил вокруг себя. Достанут же всё равно, твари, сквозь эти стенки всё видно только лучше, видно, как я прячусь. Всё ещё ребенок или всё ещё мазохист, я не понимаю, не принимаю и зарываюсь в это только глубже, выбрал игру даже не зная правил, и всё ещё, все ещё не могу доиграть. Всё же просто – это партия в одну сторону, так какой смысл в этой обиде, если я всю жизнь мечтал о распятии. - Об этом, значит, поговорить, хочешь? – обращение застряло на кончике её языка, повиснув с уголков губ, слова вытекали со рта непроизвольно, - За собой смотри, Тэхен. Глаза не забывай закрывать, когда ложишься спать. Точно такая же, изуродованная сука. И слова такие же, бля, да что там слова, речь, буквы, будто читает с телесуфлера, невозможно. Невозможно. Невозможно. Чёрт, она же просто не могла знать. Не могла догадаться - сколько не стреляй наугад, бесполезно пытаться попасть в яблочко, если целишься в черную дыру. Но тогда почему, она могла сказать всё, что угодно, неужели мстит настолько интуитивно, что способна прочитать эту первородную ненависть лишь по кромке моих век? Наблюдает также, будто ей тесно в собственных глазах, бьётся там изнутри, а избитым выхожу в итоге почему-то лишь я. - За что ты так со мной? - За что?..       Понимание растеклось в её глазах медленно, словно выпустили гной из нарыва в этих натужных, знакомых, повторяющихся из человека в человека, зрачках. Она выглядит также, смотрит на меня, словно и не ненавидела никогда, словно каждый раз, когда мы встречаемся на пороге нашего дома, она меня уже не помнит. Она такая же, всё ещё точно такая же, словно родилась лишь затем, чтобы напомнить, что мне от неё никогда не убежать. Она так на неё похожа, что мне хочется плакать. Она протянула ко мне руки, эта женщина, безымянная и всегда безразличная, кем-бы она не была. Кем-бы она не была, её объятия всегда любили мои слёзы. - Иди сюда, мой маленький, - почему ты так со мной? Мамочка, мама.