Молочные глаза

- Мой отец имел ко мне интерес. Грязные обои, налипшие друг на друга пропаренные буквы, привязавшиеся друг к другу, как сгусток сальных макарон. Сколько раз уже она говорила мне это прежде, и сколько раз я уже делал вид, что не понимаю, о чём она, потому что просто не хотел понимать. - Интерес? О чём ты?       На кухне, возле стола у нас стояло всегда только два стула, так, что собраться мирным семейным кружочком не позволяло даже количество мест, превращая любой разговор в диалог с подглядыванием. Почему-то мне въелся в глаза цвет стен этой забавной обители, оставшись самым ярким воспоминанием – я был уверен лишь в зеленом оттенке обрюзглой бумаги, обнимающей дом. Может, остальное я просто придумал, кто меня знает? Может я просто придумал это всё, всё до деталей, выдумщик, параноик, предатель, идиот – всё, как они и говорили. Интерес? И правда, о чём ты? Попросила бы хоть помощи, что ли. Ну, всё как у людей, понимаете? Чтобы можно было испугаться, или на худой конец хоть посочувствовать, а то эта игривость к кукловодству только садит тебя на цепь в чужой катакомбе внутри. - У меня на кухне завелась крыса… - красными от солнца пальцами, она зарылась в волосы, пытаясь отыскать клад, - Не подскажешь, как мне её поймать? Глаза у неё были помойные, мертвые, словно она их не мыла никогда. Вот уж точно, соринку в чужом глазу… - Мам… - она едва заметно сморщилась, будто я оскорбил её, - о чём ты говоришь? Неужели я правда был настолько глуп, каждый раз бросаясь на ножи и ожидая от них раскаяния? Это же просто лезвие – если ранюсь, дотрагиваясь до него, кого мне винить в этом, кроме себя самого – нож лишь выполняет свою прямую задачу. - Говорят, ты много жалуешься в последнее время. Жалуешься, да… - на пропоротом годами лице дернулись застёжки, - Язык без костей, - она облизала безликие ветренные губы, всем своим положением напоминая мне выключенный блендер. А я спросил её снова: - О чём ты? Я рос в четырех стенах фаворитизма невысказанности – задавая бесконечные вопросы, вопросы к тем, кто не хочет знать на них ответа и сам. Если что я и понял за это время, так это то, что ничто не способно так влюбить в себя человека, как бесчеловечность. - Ты меня не любишь, - её слова мнились мне надгробием, - Не любишь… И секреты хранить совсем не умеешь. Сколько тебе рассказываю, ты всё разбалтываешь, верно? Её отчаяние всегда парализовало меня. - Ходишь всё, несчастный, - мама продолжала, вытянув руки по столу, разложившись, словно на перевязку, - Тут уж говори, не говори, любой решит, что живешь участью великомученика, в зеркало то себя видел? Видел, а? Тоже мне, глаза. Столько грязи, будто сливной бачок рассматриваю. Она поморщилась, уловив запах от моей роговицы. - Ходишь всё, несчастный, всё винишь меня, всё не любишь, и секреты хранить не умеешь… - её брезгливый взгляд окислился бойней, смотрела она сквозь игольное ушко, - У нас на кухне завелась крыса, ты знал? Улыбнулась она также внезапно, как и вытянула ко мне ладони, и только благодаря этой осчастливленной улыбке я понял, что слёзы начали катиться у меня из глаз. - У этой твари язык без костей, - она стала заговариваться, повторяясь, успев уже нарисовать себе мою реакцию, и побежав за ней так, будто гнала марафон, - Она так страдает о том, что никто не любит её, что сама не способна полюбить никого в ответ. Страшно, правда? Но, знаешь что, Тэхен? Обои пахли нафталином. Поэтому я и запомнил их цвет. - Мой отец имел интерес ко мне, - словно эти слова должны были меня успокоить, - Теперь понимаешь?       Мама очень любила своего отца – она часто мне про это рассказывала. Её детство они притирались всей семьей в однокомнатной крохотной квартире, похожей на пчелиную соту, чуть меньше той, в которой вырос я сам. Во времена её взросления процветала популярность религиозного домостроя, способного сформировать человеческую личность лишь до состояния коленопреклонства – удобно и практично, а выше всё равно нельзя. Она выросла под потолком – изначально тираничная психика была обречена на карликовость, изуродованная собственным весом, согнувшим её напополам. Она и раньше говорила мне, что очень любит его. Хотя они часто ссорились. Хотя он умер в тот день, когда она сказала ему, что больше всего на свете мечтает о том, чтобы он подох. Она говорила мне, что очень любит его. Хотя он делал странные вещи, когда напивался, а напивался он каждый день, и поэтому вещи с каждым днём становились всё страннее и страннее. Она говорила мне, что очень любит его. А потом говорила, что он поднимал на неё руку, словно это было напрямую связано. Ну, как поднимал, прикладывался, как мог, запястья ей ломал, скулы пробивал, пальцы. Она говорила мне, что очень любит его. Что он правда был хорошим человеком.       На её лице в тот день поселилась усталость, она читала затёртую в нитки молитву, соскальзывающую с её языка, абсолютно невменяемому персонажу. Почему её болезненность всегда выглядела так враждебно? - Мой отец имел интерес ко мне, говорю же, - слова обвисали на её щеках, - Боже, как ты не можешь, наконец, понять? Это был первый раз, когда она рассказала мне, что отец насиловал её.       Хороший человек? Она бы сказала, что я в этом просто не разбираюсь. Её отец умер в возрасте маминого восемнадцатилетия, через час после того, как она пожелала ему подохнуть самой мучительной смертью. Хороший человек пристроился на спине, и она пронесла этот безвесный груз вины сквозь всю свою жизнь – всё равно, что тащить рюкзак с кирпичами в зубах. Мой папа был старше мамы на порядок десятка лет, признавалась ли она себе хоть раз в том, что просто пыталась замолить грехи перед старым образом нового тела? Вряд ли, вещи своими именами она называть не умела: так всю жизнь и причиняла любовь и дарила боль. Хороший человек? Неужели? Я никак не мог взять в толк, почему она плачет от той любви, о которой так трепетно говорит. -… и дядя тоже. Все они были мной заинтересованы, - она мечтательно откинула волосы назад, глядя мимо моих глаз, - Не знаю, может, я и правда была сама виновата, что-то же их всех так притягивало, понимаешь? Отец тут не при чём, сам знаешь, какой он был алкоголик… А вот остальные, остальные всегда были трезвы.       Обои пахли нафталином, я это помню. Или это она пахла? Изувеченная сука, ты же делала это всё специально, она была слишком умна, чтобы верить в то, что я пропущу это мимо ушей. Пропущу, как же, только уже насквозь в себя, она меня абсорбировала этой трагедией. Я поселился в щели в полу в собственном доме, и только мне начинает казаться, что наконец удалось от неё спрятаться, она залезет в эту расщелину, сделает всё, лишь бы перекрыть мне кислород.       Чего она ожидала в ответ на своё признание? Смирения, утешения? Мне хотелось упасть ей под ноги, чтобы она наконец додавила меня этим босым каблуком. Я ведь знаю, что никому и никогда она про это больше не рассказывала: ни мужу, ни своей розовоглазой матери, не способной рассмотреть насилия на кончике собственного носа, только мне, мне одному. - Это наш секрет, - ей, казалось, было смешно, - Понимаешь? Наверное, её прозрачные глаза начали сходить с ума гораздо раньше, чем это сделала она сама.       Невротичка на привязи собственного хребта, лишенная возможности к сублимации – понимаете, не особо-то напишешь песенку о том, как тебя домогался отец. Только я всё равно её ненавидел. Ненавидел её, и её насилие на цепочке, эти истории в колбах. Она ведь прекрасно понимала, что не должна была рассказывать об этом мне. Всю свою искалеченную жизнь она посвятила вере в то, что отец любил её. Странной любовью, это да, не поспоришь, но любовь ведь у всех разная, так ведь? Ведь так? Об этом ли она спрашивала у меня, заставляя год за годом верить, что это я уничтожил её одним своим появлением на свет? Такие люди никогда не шагнут дальше любви к утробе, и тебе не дадут. Запутаетесь оба в этой пуповине, только, действительно, кого винить в симбиозе.       Когда я был маленьким, она рассказывала мне, что всегда хотела мальчика. Именно мальчика, чтобы оказаться сполна способной подарить ему то детство, которое подарили ей. А я был совсем пиздюком, слушая, и только счастливо улыбаясь в ответ на её планы об инфантициде. Разве я имел право не простить её после этого?       Она не ждала от меня утешения. Ни разу после той кухни мама не поднимала тему напрямую, постоянно путаясь в собственных намеках, ломая слова о кривые самоподножки, будто надеялась своими переломами сломить и меня. Кто я был такой, чтобы не прощать её, после этого?       Она походила на крючок без наживки. Мама у меня красивая, говорят, что я просто слишком трагически на неё похож, чтобы отпустить ей эту культивированную психопатию. Конечно, она всё понимала. Абсолютно всё, гораздо раньше, чем я сам оказался способен понять. Теперь у нас есть секрет – конечно, она никому об этом не говорила, потому что я был единственным, кто обязался испытывать вину за то, что с ней произошло. Это наш секрет, не важно, как давно и почему это случилось, это наш секрет, а значит, виноват в нём один лишь я. Отца она ведь правда любила, больше, чем кого-либо другого, потому что так и не захотела поверить в то, что он никогда не любил её в ответ. Мамочка, бедная моя мама. Мне было так безумно, бездумно жаль её. И если ты хотела найти во мне спасение, почему изнасилованным чувствовал себя уже я?

***

После ножа, в следующий раз, я увидел Чимина уже на сцене.       На его лице уместилось двенадцать маленьких пластырей, приклеенных тоненькими полосками, все шершаво белого цвета, чтобы сразу было видно, если пойдет кровь. Повязки, спрятавшие свежующиеся шрамы, только обрамили его болезненную красоту вполне прямолинейной трагичностью, которой ему неочевидно недоставало. Его раны выглядели как те, кто теперь были бы способны втереться в доверие к любому. - Прости. В зеркальном танцевальном зале его слова ударились об стены, вмешивась в стекло. Прости? О чём вообще речь? Не за своё же лицо он, в конце концов, извинялся. - И что это значит? Мне хотелось усадить его на коленки и приласкать по этим царапинкам, как маленькую обманщицу – жалеть его было не за что. Странно, он ведь, очевидно, должен быть зол на меня, но в лицо только улыбался, поднося руки к своей силиконовой мордашке, и пробовал новую вещицу на ощупь. - Слезай со сцены, давай, - глядя на Чимина, у меня начинали чесаться кончики пальцев с каким-то неясным позывом, - Иди сюда.       Он соскочил, воланчики женской, голубовато блеклой, блузки, на его плечах, подпрыгнули вверх, как на батуте. Чимин загарцевал по залу, лавируя между редкими выставленными столиками, двигаясь механически аккуратно, чтобы не нарваться на прикосновение фантомно существующих людей. - Тебе кто сказал, что я здесь? Подкинули, что ли? Подкинули Чимина сюда, или информацию – я и сам не понял, о чём изначально хотел его спросить.       С самолёта, приземлившегося пару часов назад, я сразу поехал в клуб, который Намджун, светлая ему память, обозвал овощерезкой – почти всю прошлую чистку я проторчал здесь. Вокруг помещения пахло, как от открытой раны – казалось, что с потолка идёт дождь. Стёкла здесь новые, а все равно хрупкие, как перепонки, и поэтому, когда на улице проезжает машина, кажется, что кто-то стучится в окно. В такой зеленой атмосфере только и говорить о том, как нарывает аппендицит. Неудивительно, что его извиняться так внезапно потянуло.       Находился клубешник чуть дальше центральных, не выскобленный до неадекватной стерильности, как палата психбольного, в отличие от самых ходовых, впитавших в свои засыревшие стены достаточно больничную привлекательность. Небольшое, двухэтажное здание, было снабжено крепким подвальным помещением, куда вход был закрыт почти всему персоналу, за исключением меня, и ещё пары чернорабочих рук, которым было, в общем-то, без разницы, чего касались их пальцы, будь то помершие проститутки или кубометры пиломатериалов – тащить одинаково нелегко. Чонгук сразу из аэропорта, вместе с Айко за пазухой, уметнулся к Хосоку, догавкать о том, как прошла поездка и передать товар с рук на руки. Айко… Проговорится ведь, понятное дело, я её с самого начала не выношу, так что ничего страшного. Интересно, разве что, кому конкретно будет проговариваться.       Чимин, насколько мне было известно, выступал обычно только в центральном клубе, где я его и нашёл, и в овощерезке находился не по своему призванию явно. Меня, что ли, и в правду искал? - Извини, - он что, издевался? Его лицо даже изрезанным всё ещё оставалось неадекватно красивым, привлекательность его заключалась в самой сути, а не в чертах. Тем не менее, выглядел он несколько отстраненно, от чего я не мог избавиться от мысли, будто разговариваю не с ним, а с его пластырями. - Багаж Чонгука уже привезли домой, ну там, сумку эту его, он с собой никогда много шмоток не берет, купил бы хоть чемоданчик… - Чимин подплыл чуть ближе ко мне, продолжая размеренно и бесконтекстно тараторить. От его кожи повеяло странным запахом антисептика, - Они его кинули в твою спальню, а я как раз там зависал. Ну, понимаешь, не стану же я с его вещичками в одной комнате находиться, а трогать неудобно как-то, не моё, всё-таки… Вот я и попросил водителя довезти меня к тебе, благо, успел этого молоденького догнать. Те, которые при Надмжуне были, меня совсем не слушают, - он оскалил маленькие зубки. - Да я уж закончил почти, - проверять, и правда, было уже нечего.       Чимин вёл себя, как ни в чем не бывало, риторически и демонстративно не придавая значения повязкам на своем лице. За прошедшие дни мы лишь созванивались с ним, да и то, приватностью это не назовешь – присутствие Чонгука, я уверен, он был вполне способен уловить по моей осторожничающей манере разговора. Хотя, чего ещё было ждать от него? Мазохисты не хранят обиду в консервной банке. Знать бы, где заканчивается его сцена и начинается человек. - Я сразу выскочил, забыл даже курточку взять, - его голос ходил вокруг да около, а поэтому я никак не мог понять, куда он был направлен. - Торопился так? – я усмехнулся, наблюдая за тем, как Чимин заправляет выбившуюся тонкую прядку волос за ухо, - На, держи. Он молча кивнул, резко заугрюмя и укутываясь в мой тёмный, зашуршавший на его плечах, плащ. Маленькие пальчики пробежались ещё раз перед моими глазами, пока он засовывал руки в рукава, и глотку стянуло, будто связки стали на размер меньше. Под грязными ногтями на аккуратных руках Чимина забилась запекшаяся кровь.       Салон машины привычно пах свежестянутой кожей. Водительское место от пассажирских отделяла затонированная перегородка, по которой пришлось пару раз постучать, чтобы мы двинулись с места. Чимин рядом со мной приобрел неожиданную индифферентность, заметив, видимо, мой взгляд на его погрязневшие пальцы, и, как всегда, приняв прозрение за презрение, и приняв его, конечно, на свой счет. Автомобиль тронулся, потемневший город за окном преломлялся в окнах, будто ехали мы по дну океана. Перемотанное лицо Чимина, похожее на подушку для иголок, купалось в тёмно-рыжих фонарях. - Ты как? – дурацкий вопрос сам по себе, а я ещё и положил ему руку на колено. Хотелось выскочить из машины прямо в окно. Он слегка мотнул головой, подкусив белую щеку изнутри и делая вид, что не услышал вопроса, даже слегка отвернув от меня подбородочек. Странное чувство, жалости он, конечно, не вызывал, да и не напрашивался на неё. Он пользовался моим комплексом игрушки, выбивая желаемое до тех пор, пока я не начинал привычно выхаживать его. - Как зашрамируется поведем сводить… - я запнулся, думая, было бы лучше добавить в конец фразы «хорошо» или «понимаешь», не успев закончить, как Чимин дернулся, резко повернувшись на меня. - Тебе нравится, как я выгляжу? – его глаза внимательно сузились, лишая его недалекого кокетства, которое он усердно из себя выуживал, и выдавая ту человечность, которая ему так нелепо не шла. - Можешь отсосать прямо здесь, если хочешь убедиться, - я рассмеялся, давая ему самому право решать, принимать эти слова всерьез или нет. Чимин, кажется, действительно задумался над сказанным, поднося грязный палец ко рту и принимаясь накусывать почерневший ноготь. - Кровь ведь из лица тогда пойдет… - он пробежался взглядом по моему костюму. Иногда у меня возникало ощущение, что он забыл взять глаза с собой, - Не могу, кровь пойдет, заживать долго будет. - Твоё дело, - я отмахнулся от него, заметив, что Чимин так и не отвернулся, продолжая с нервической задумчивостью нагрызать себе кончик ноготка, - Ну, чего пялишься? Куколка завертелась на месте, его взгляд остеклянился. Он согнул колени, дав себе сползти чуть ниже под сиденье, чтобы оказаться ближе к моему паху лицом, словно никак по другому он, и вправду бы, не смог добиться от меня ответа. - Не успели поздороваться, а ты опять играешь в подножки, Тэхен, - его окровавленные ногти заскользили по ткани брюк, оглаживая контуры члена. Щекой он прижался к моей ляжке так, словно собирался прямо на ней и уснуть. - Я тебя ненавижу, куколка, - машину тряхнуло на повороте, - Правда ненавижу. Чимин вжихнул молнией брюк, торопливо пробегаясь языком по ткани пару раз, и окончательно уполз вниз, усевшись между моих ног. Его крашеные волосы с такого ракурса походили на домашнего попугайчика. - Снова натворил что-то, да? – его пальцы скользили настолько привычно, что казалось, он только-только закончил курсы массажа, - На себя злись, Тэхен, ты же знаешь. - Завались, - Чимин вскрикнул. Бёдрами я зажал ему голову, которой он панически завертел, словно его закрыли в клетке. - Пластыри, пластыри!.. - Нахуй твои пластыри, мы приехали почти, давай быстрее.       Он всхлипнул, привычно раскатывая свое лицо в картине всежалости, и стащил с меня нижнее бельё. С виска у него свисал отклеившийся кусок пластыря, как посыпавшаяся штукатурка. Чимин опустил голову мне между ног, подлизнув головку члена перед его лицом пару раз, словно лакал из мисочки, и вобрал в рот только её, втянув щеки и параллельно мокро всхлипывая. С такого положения я не мог видеть его бледных глаз, но мне всё равно захотелось содрать ему все повязки с лица, так, что пришлось вцепиться мальчику у ног в волосы со всей силы, под ногтями у меня заскрипела кожа его черепа. - Б-больно, - он выпустил хуй изо рта, изворачиваясь и пытаясь заглянуть на меня. Заканючил ещё сильнее, хоть и подлизнул по длине ещё пару раз, - Больно! Правда больно. Чимин поднял ко мне лицо с отодравшимися со щёк пластырями. С едва заживших ран, будто пот, проступала мелкая кровь. - Повязки… повязки на месте? – его ручки беспокойно бегали мне по бедрам, оглаживая внутреннюю сторону. Его самого, похоже, не сильно волновало то, о чём он спрашивал. - На месте, на месте, - по левой щеке, стекая ко рту, заструилась бледная анемическая кровь, - Боже, ты такой, б-бля, красивый.       Его макушка снова резко опустилась, Чимин быстро задвигал головой, невротически заглатывая, словно опаздывал на поезд. За тонированными карамельными окнами замелькал знакомый квартал. Я скосил взгляд, замечая, что руками, которые лежали на его согнутых коленках, он не трогал себя, как обычно, а динамично выскребал грязь из-под ногтей в такт движениям собственного рта. - Ну и жуть… - куколка, оторвавшаяся от члена, онемевшими глазами скосилась на смазку на головке, пошедшую вместе со слюной пузырями, прозрачного красного цвета. Кровь с его щек каплями сочилась на мой пах. Чимин взвыл, дернувшись головой, стоило мне огладить его ранку большим пальцем. Закивал головой, как бездумный болванчик, и начал подаваться взад-вперед навстречу моим рукам, будто пытался загнать этот палец себе под кожу. Хотя, действительно, на что я надеялся? Он нашел бы лазейку в наслаждение даже в том случае, если бы я сделал лазанью из его лица. - Заглатывай, ехать ещё едва минуты три. Он послушно наклонился, такой, б-бля, хорошенький, впиваясь отросшими ногтями в собственные ладошки, на которых тоже выступила кровь.       В моей комнате пахло хлоркой. Этот дом плыл молоком перед моими глазами, делая интерьер едва различимым, ковры с потолком то и дело менялись местами, только затошнило меня, почему то, уже от себя. Чимин ввалился за мной в проветренную свеженькую комнату, захлопнув за собой со стуком дверь, и продефилировав к кровати, на едва смятом покрывале которой лежали, запакованные в коричневую дорожную сумку, шмотки Чонгука. Примитивно, конечно, здесь пахло лишь уборкой. Очевидно, что никого за последние часы в моей комнате не было, и быть не могло, а я опять повелся на его прямолинейные манипуляции. Видимо, и правда, что хороший актер должен быть плохим человеком. - Я скучал, - его слова звучали изувечено. - Я облажался, похоже, - я повернулся, видя, что Чимин стоял всё так же, прижавшись к двери, и теребя край оторванных пластырей с подсохшей кровью, как это делал Юнги со своими бесконечными бинтами на пальцах.       Мне хотелось рассказать ему обо всём. Не только о Чонгуке, об этом злосчастном столе, не только об Айко – обо всем. Хотелось рассказать ему о свиньях в сараях и о том, почему я не мог спать с приоткрытой дверью, рассказать о «шлюхе», впитавшейся в кожу моего предплечья, о слюне в кофе и голове в кипятках кастрюлей, хотелось заставить почувствовать себя виноватым уже его, только, какой был в этом смысл? Чимин приучен глотать, и меня тоже проглотит. Сквозь его уши прошли сотни историй тех, кто верит, что родился под несчастливой звездой, Хосок ведь прав – проституток выбирают одни неудачники. Конечно, он проглотит, что ему ещё остается. Придаст своему лицу соответствующее выражение, пожалев меня, или унизив в ответ, как только успеет считать с последних строк, чего мне больше хочется. Так какой тогда в этом смысл? Я, наверное, просто скручу ему шею в бантик или отдам Айко на съедение, если скажу больше, чем сам от себя хочу слышать. Слишком драматичный у него вид, в общем-то, чтобы ему доверять. - И что же случилось? – руки он не мог оторвать от лица, и сам себя ел на обед. - Чонгук при всех полез мне под столом отсасывать. Я ему приказал. Чимин непонимающе нахмурил бровки. - И в чём проблема? - Там эти двое были, ну главврач, понимаешь. И этот, второй, дядя его. Дядя Хосока. Чимин замер, пальчиком наполовину в ране, смотря на меня так, будто видел перед собой морг. - Они его оба недолюбливают, Чимин, я и про Айко рассказал, у них такое отвращение на лицах, словно говна зажевали. Да я им про всё, господи, рассказал, про что можно только было, пойми, они его правда недолюбливают, я же не мог ошибиться… Он дёрнулся, оторвав руки от лица и приближаясь ко мне. Раздражение не подходило его смазливому личику настолько, что я поймал себя на мысли о том, что мне захотелось, чтобы куколка укусила меня за нос. - О чём ты? – его расшатанные глаза злостно выглядывали во мне ответ, - Боже, о чём ты? Тэхен, ты в своем уме? - Я его ненавижу. Правда ненавижу, понимаешь? - О чём ты говоришь… - Я его ненавижу… - я выдохнул, повторяясь, вот-вот начну заговариваться. На лице Чимина зарождалась неконтролируемая злость, он не мог поверить в то, что я до сих пор стоял перед ним живым, - Ненавижу, потому что боюсь. Хосок меня пугает до усрачки, доволен теперь? - Хосок всех пугает, - Чимин сжал губы, сдерживая оскорбление за кромкой зубов, - Ты, видимо, поехал, Тэхен, ты просто поехал… - Я что, по-твоему, совсем идиот? – он посмотрел на меня крайне болезненно, словно был не в состоянии не согласиться. Чимин задвигал губами, обнажая зубы и нервически пытаясь, похоже, подобрать слова, только глядя на меня со смесью пренебрежения и отчаяния. Он и в правду смотрел уже в глаза эпитафии. - Снова играешься, да? – в его злости звучал страх за собственную шкуру, - А что дальше, Тэхен? Что дальше? Долой короля да здравствует король? Под Хосоком весь синдикат, стелются перед ним, и не под страхом ножа, как это было с Намджуном, а потому, что боятся его самого, также, как и ты сам, поэтому он и всевластен. Куда ты лезешь, сам хоть понимаешь, а? Твои бабки ещё не делают тебя резидентом, скорее наоборот. Ты со своими деньгами в любовно романтических отношениях, и раз уж так боготворишь их, значит, должен боготворить и того, благодаря кому ты так легко их получаешь, хочется тебе того, или нет. Боишься его? Конечно, ты боишься, все боятся, все, блять, боятся, в этом и смысл его места самого по себе… От его лица несло кислым запахом прогорклой крови. - Может, ещё и с Айко свой фокус провернешь, чего уж теперь терять? Трахну-брошу, всё, как ты любишь. Тоже, думаешь, сработает? Что скажешь? Его слова прошили меня по загривку. Это была бредовая мысль, невозможно ведь, чтобы он хоть что-то знал. - Прекрати паниковать, - его зрачки заметались, задрожав, из стороны в сторону, глаза постепенно выходили из строя, - Этой боготворной иконе никто и слова не скажет. Я ведь стою здесь, и, кажется, даже живой. - Ты тратишь свою удачу не на тех людей, Тэхен, - Чимин зажевал губу, походя на заводную юлу, прокручивающуюся на месте, всё повторяя и повторяя одно и тоже, - Чёрт с ними, даже если тебе повезло, зачем ты рубишь сам себе ноги? Думаешь, что, Чонгук будет и дальше молчать о том, что произошло? Одно его слово – и тебе вытащат кишки через горло, и тебя же заставят их жрать. Неужели ты правда не можешь понять, во что ввязался? - Чонгук не скажет, - Чимин нервически пожевывал щёки, разглядывая меня с сочувственной болью. Я понял, по его мнению, он вел диалог с глубоко душевнобольным, - Он ведь любит меня. Его смех звучал так, словно он тоже знал о том, кто в этом доме спит с пистолетом в руках. - Любит? – на ресничках у него была тушь толстым слоем, хотя остальной макияж, из-за пластырей он не наносил, - Чонгук много кого любит, знаешь ли. - О чём, - я запнулся на знакомой фразе, понимая, что повторяю его слова, - О чём ты говоришь? - Он называет тебя Ками, - Чимин психотически рассмеялся, - Странные, видимо, у японцев представления о боге. Он замолчал, разглядывая мое лицо на предмет понимания, и устало выдохнул. Его закровавленные пальцы дрожали, Чимин балансировал на грани истерики, и непонятно почему ещё удерживался на ней. - У меня больше нет сил. Открывай сумку. Он мотнул помутневшей головой в сторону багажки Чонгука.       Его багаж был слегка распотрошенным. Это бросалось в глаза сразу, стоило мне открыть завизжавшую, будто ей вытаскивали кишки, молнию сумки. Вещи лежали аккуратненько, казалось, что всё, вроде бы, располагалось на своих местах, только веяло от них всё равно как-то странно. Чонгук никогда не складывал багаж в спехе, не складывал, как попало. Разворошенную сумку попытались восстановить по памяти, выложив вещи назад. - Ты копался в его вещах? На дне глаз Чимина осела мутная паника. Он до сих пор не мог обрести уверенности в том, что было его давним желанием. - Поищи.       Шмотка за шмоткой, запасной костюм и серые спортивки, чтобы переодеться в номере, запасное нижнее белье, лосьон для бритья, пахнувший мужским одеколоном, запасная пачка сигарет, которые я курю, и ещё одна, тех, которые курит Хосок… Чимин молча стоял почти впритык ко мне, сложив руки на груди, наблюдая, как я потрошу внутренности чужого багажа. Его нетерпеливость покалывалась в воздухе. - Просто, сам подумай, Тэхен, - его гулкий голос, звучал, как предостережение - Сам подумай, если он оставил всё так, значит, хотел, чтобы нашли.       Шмотка за шмоткой, одежда как одежда, и что я должен был найти в ней сакрального? Вуайеризма я не любитель, мне не хотелось в этом копаться, что уж поделать, если судьба сложилась такая. Подушечки пальцев скользнули по шершавому донышку выпотрошенной сумки, натолкнувшись на ошметок гладкой поверхности. Я огладил прямоугольничек пальцами, поддевая, и выуживая его из остатков багажа. Дышать стало мерзко, больно, словно легкие пролили кислотой. Правду, похоже, говорят - любить всех, значит не любить никого. С фотографии со дна сумки на меня смотрел улыбающийся Чонгук, на плечах которого лежали руки Доктора Кима и его, этого живодера. Счастливый Намджун обнимал Чонгука на фотографии.