Молочные глаза

- Любить тебя, говоришь? Он повесил голову, согнувшись над столом, и сложившись на него окончательно, прибитый к этому дереву собственным весом. Плечи подрагивали, то-ли от истерики, то-ли от смеха, различить было сложно, да и разницы, по сути, не было никакой. - Люби меня… Только люби меня…       Я пропел знакомый мотив, передразнивая мальчишеские плаксивые интонации, наблюдая за тем, как его раскатывает по столу. Тело дрожало все крупнее, по порам у него перекатывались волны, натягивая кожу до загривка и спуская её набатом обратно. Чонгук, наконец, оторвал своё лицо от стола, посмотрев на меня красными, сухими глазами. Сердце у меня застучало каким-то непонятным, а оттого диким, подкорочным страхом, возможность оправдаться в этом разговоре я предоставлял лишь себе. - Да что я тебе сделаю, успокойся, - его колотило, руки походили на отбойные молоточки, стучавшие по кромке дубового чернушного стола, - Вышибу тебе мозги, придется вышибать мозги Хосоку, а у меня, всё-таки, какая никакая, голова есть на плечах…       Чонгук всхлипнул, раскрыв рот, пытаясь что-то сказать мне. Его глаза, секунду назад крутившиеся в истерике, пробежались по мне незаметным оценивающим взглядом, и он всхлипнул уже сильнее. Стоит отдать должное, молчал он достаточно тактично, пытаясь надавить на жалость разве что мелкими слезками, и не кидаясь с головой в извинения. Хотя «прости» от него мне было слышать привычнее, чем обычное приветствие. - Ну, ты хоть что-то скажи, - я запрыгнул на стол перед Чонгуком, сидевшем на стуле, слегка отодвинувшись от края. С такого положения его было крайне удобно пинать по ноге, - Чего молчишь то, а? На самом деле, какая разница, что с ним будет. Да и со мной что будет, какая разница. Может, Хосок уже попросил его подсыпать цианистый калий мне в еду, и плачет этот агнец лишь затем, чтобы разбудить во мне аппетит. - Я… - его голос звучал бессмысленно во всей этой ситуации, - Я ничего ему не говорил. Я не рассказывал ему ничего. - Молодец, - он метнул истерический взгляд в ответ на холодный тон, действительно не особенно хорошо себя контролируя, - Медаль выдать? Чонгук подвыл, сжимая в кулаки руки, до сих пор прилипшие ко столу, и вытянутые по обе стороны от моих бедёр. Непонятно, хотел то ли драться, то ли сломать себе внутри этих кулаков пальцы. - Я просто... Я даже не знаю, откуда начать, - он отрешенно всхлипнул, уперевшись взглядом в мои ноги. Мне захотелось пнуть его уже по глазам. - Сначала, что уж там, - в ответ он только сильнее разразился рыданиями.       В голове пусто зазвенело. Испытать бы разочарование для приличия, что ли, ну там, оскорбиться, все дела. Меня накрыло волной яростной, истерической радости. Мне, наконец, удалось убедить самого же себя в том, что я рьяно и давно пытался себе доказать. И на что мне было обижаться? Он всегда выглядел пустым в этом доме. Спрятал свои истории за надутыми щеками — самоубийство, принимать такие манеры просто за хороший аппетит. Его молчаливость стояла бок о бок с его потаканием, так что ненавидел я и его, и его пушки, и его завязанный галстуком язык.       Что только за день был такой? Проблема за проблемой, спрятались в одних сутках, за которые, как мне казалось, прошло, на самом деле, несколько лет. Время потерялось с поводка, разбивая мне лицо с миловидной жестокостью. Руки онемели, пальцы не дышат. С кем из них я разговариваю сейчас? Это всё так плохо, что походит на сон, а сплю я сонными параличами. Может, и не было никогда никакой снятой кожи, может, я не дешевка, не убийца, не шестерка, боже, как бы я хотел в один день заново проснуться просто никем. Чонгук поднял на меня манипулятивные, развергающиеся раскаянием глаза. Тот самый взгляд беззаботной глупышки, по которому я тянулся за ним ещё со школы. - У меня была причина, Тэхен, - его голос подрагивал, словно он ходил по канату. - Да мне, в общем то, всё равно, - я запустил руку в волосы, сжав их себе на макушке лишь затем, чтобы убедиться, что и в правду находился в состоянии относительной реальности, - Интересно, конечно, сам понимаешь, ну, не плачь, не плачь… - Гуки всхлипнул, уползая руками со стола, и сложив ладошки в замок на коленках, свил из них гнездышко, - Чего боишься то, сам подумай, что я тебе сделаю? Мне, наверное, за каждый упавший волос с твоей головы, будут отсекать по пальцу. Он неожиданно рассмеялся в ответ вместе со мной. - Я тебе не балерина в коробочке, и не Айко, - его взгляд пах горелым, - Не сдерживайся, Тэхен, ты же знаешь… - Знаю что? – действительно, не в силах сдержаться, я, как ребёнок, подопнул его по ляжке, наблюдая, как от болевого импульса его утянутые в плотную ткань ноги подскочили на месте. - Делай что хочешь. Ну, со мной, в смысле. Я это заслужил, в конце концов, - он увел взгляд, отводя внимание от своего голословия, - Ничего тебе за это не будет. Ну, ты ведь понимаешь… - И в смысле, делай, что хочешь? – я приподнял брови, интонационно уже звуча полностью изможденно, - Я ничего не хочу, Чонгуки, что же мне делать тогда? Его зрачки чуть расширились, он ожидал нового удара, приподняв резким импульсом подбородок, и сразу же затем стыдливо увёл голову вниз. - Прости, - как же безвкусно, невкусно, - Прости… - Ты меня утомляешь, - я потер глаза, под веками плавали далматинцы, вгрызаясь мне в уши, и от них моя голова начинала раскаляться всё сильнее с каждой секундой, - Бессмыслица полная. Он поднял на меня лицо с непонятной надеждой, будто до сих пор получал наказания лишь тогда, когда его разворачивали лицом в угол. - Какое же ты ничтожество, боже, - я устало отмахнулся от него, чувствуя, что Чонгук готов закивать в ответ, двинувшись ко мне чуть ближе корпусом, выпрашивал новый пинок, - Это просто не имеет никакого смысла, я правда не могу понять.       Нытье вылетало изо рта на автопилоте, краем глаза я наблюдал за Чонгуком, подозрительно обездвиженным, словно руки его были связаны за спиной вместе с языком. Причина? Да о чём он, чёрт возьми, говорил? Разве мне были интересны его причины? Новые глаза – новый ночной кошмар, и так по кругу, коматозное удовольствие. Неприятно, конечно, таракан забрался мне прямо в ухо, но чего ещё я ожидал? Удивляться было бы крайне глупо.       Фотография жгла кончики пальцев, будто я держал шмеля прямо за жало. Я провернул её в руках, рассматривая их улыбающиеся, как при позировании на выпускной альбом, лица, все ещё не видя в их умиротворенности никакого смысла. Бумага была старая, чуть пожеванная, их иконоподобная близость казалась мне нарисованной. Разве я был разочарован? Какой смысл себя обманывать, ложь – это же просто вопрос времени. - Я даже не хочу бить тебя, - я снова подопнул его мыском тяжелого ботинка по ляжке, противореча собственным словам, и вложив в свой голос всё безразличие, которое только мог изобразить. Чонгук снова поднял на меня бегающие мягкие глазки, выглядя, как будто, вполне себе обескуражено: - Тебе разве не интересно?       Да на чьей он был стороне? Скажи он хоть слово Хосоку, даже не важно, о чём: что застолье, что мои рукотворно болезненные поползновения в сторону Айко, сложно было игнорировать – расскажи он хоть о своих фантазиях, о догадках, и я бы уже как пару часов сжимал зубами бордюр, готовясь попробовать собственную челюсть на вкус. Интересные у них представление об играх, что тут сказать, каждый за всех и все против себя, вертят этими представлениями, как им угодно. О чём мне было спрашивать его, в конце концов? Интересно ли мне? Так, любопытно. Я не спал, сколько дней, уже и сам не понимая, может, мне эта фотография упала на зрачки миражом, а все вокруг лишь продолжают меня опекать. Я не знал. Говорю же, этой истине выучиться не сложно – никому не доверяй и себе доверяй меньше всех. - Есть ли хоть что-то, про что ты ни им, ни мне не соврал? – он немигающее уставился на меня, походя на начинающего анабиозника. - Я люблю тебя. - Звучит, как издевательство, - я запрокинул голову, рассмеявшись в пустой тишине комнаты. Серый костюм Чонгука облеплял подрагивающие сжатые ноги, плохо сочетаясь с пергидрольной белизной в его глазах. - Я люблю тебя… - он повторил это снова, упрямо, настойчиво, словно жаждал получить от меня что-то в ответ. - Чего ты ждёшь? – я посмотрел на него в упор, в точку между глазами, боясь соскользнуть дальше, начиная раздражаться от его подбитой упорности, - Что я тебе на это должен ответить?       Неприятная догадка промелькнула где-то на фоне не в первый раз, тем не менее, все ещё достаточно посредственная, чтобы я мог сделать вид, что не обращаю на неё ни малейшего внимания. Его покорность слишком прозорлива, чтобы подкупать, хотя, где было доказательство того, что это не я ебнулся на своих параноидальных паровозах – истина истиной, но кому, все-таки, стоит доверять меньше, всем вокруг, или самому себе? Безопасное кредо, конечно, ничего не скажешь, только всё равно обреченное на провал. - Должен? Ты ничего не должен, Тэхен, - он шмыгнул носом, расплываясь в остатках внутреннего насилия, - Я свою вину признаю, полностью признаю, так что ты не думай, что я тебе от страха подлизываю, просто мне… Мне не стыдно. Его глаза остекленели. - А должно быть… - я сам не понял, хотел ли привести эту фразу к вопросу или нет. - Я и сам давно хотел тебе рассказать, честно говоря, - его зрачки колебались, хотя это и мало походило на утверждение, - Говорю, что не стыдно, знаешь, только всё равно неприятно, будто если обернусь назад, мне сломает шею. Наверное, я просто плохой лжец. Только разве сможет плохой лжец признать это? - Знаешь, Тэхен, мне это всё напоминает школьные годы, - его болезнотворная внимательность начала меня внезапно угнетать, - Переобуваешься, и будто приобретаешь новые ноги – кто вообще будет вспоминать, что было раньше? Каждое новое предательство – новая жизнь, поэтому они и перестают казаться чем-то плохим, понимаешь, не то, чтобы смысл, а их ценность теряется. Я себя не оправдываю, но, - он поднял жидкий взгляд, похожий на медуз в его веках, - Умоляю, ты ведь должен понять меня. - С чего бы? – я вздрогнул, на секунду его глаза окатились забавным презрением. - Я ведь тоже всю жизнь прислужка, Тэхен. Что же… Когда я перерожусь, мне хотелось бы жить по человечески. - У тебя глаза на мокром месте, - он понимающе сглотнул мою агрессию, тем не менее, уведя, всё-таки, опустошенный вакуумный взгляд в пол. - Вся эта история, ну, там, про полицейскую академию, как они нашли меня, это все пиздеж, - он торопливо добавил, - Частично. В смысле, я ведь не коп даже. Да в чём был смысл этого выяснения истины. Моя голова кружилась, проходя десятый круг на тошнотворной карусели, снова и снова. Мне бы поспать хоть час, а не блуждать по его очаровательной мифомании. - Прислужка, говоришь… - Я тебе рассказывал, когда мы впервые в его доме встретились, помнишь? – его взгляд окатился какой-то парадоксальной набожностью, - Сказал, что меня Хосок из полицейской академии на последнем году вытащил, только вот, ну, не совсем это правда. Я тогда только из школы выпустился, и действительно хотел на копа поступать, не знаю даже, зачем, - он грустно усмехнулся, - Что бы я делал в этой полиции, а? Перебиваться с копейки на копейку адским трудом, выбивать взятки и ненавидить тех, кто эти взятки успел доесть быстрее тебя, всё же это понятно, ну… - его пальцы бегали, будто за сжатыми кулаками сидело гнездо тараканов, - Конечно, я все это понимал, только к выпуску из старшей школы от былого богатства моей семьи не осталось и следа. Ну, может знаешь, после того, как отец ушёл, - его глаза навевали мне катакомбы, - Я уже смирился с тем, что прежних денег мне никогда не видать, только со всей этой ненавистью внутри так ничего поделать и не смог, но её же надо было куда-то выливать, понимаешь? Вот и мечтал пойти учиться на копа, хотя денег у нас не осталось уже даже на общежитие. Жалко, да? Мать наотрез отказывалась продавать дом, говорила тогда со мной только на японском, который я уже с трудом понимал. Всё твердила, твердила что-то, а глаза в этот момент безумные, она же за этот дом цеплялась так, словно его в этот момент за руку могла ухватить, а не эту бессмысленную постройку… У этого запаха был всё тот же старый белый цвет. - Я охранником в клуб тогда устроился, чтобы бабла хоть на взнос за первый семестр обучения скопить. В клуб, да… Понимаешь, наверное, в какой? – Чонгук улыбнулся, вымучивая это улыбку из своих зубов, - Там он меня и нашёл. Ну, Намджун. Я был его телохранителем все те несколько лет. Мне казалось, что он стучит мне ножом по голове. - Ты… - его глаза купались в предрешенном ожидании, - Ты правда работал его телохранителем? - Тэхен, - он выдохнул, мотнув головой, словил секундный тик, - Ты ведь знаешь, по какому принципу Намджун сближался, - он усмехнулся, - с людьми, ага? Кто не пушечное мясо, тот мясо просто, да… - Только не говори… - Только не говорить что? - его отчаяние выглядело до нелепого жестоким, - Разве тебя это задевает? – он мотнул подбородком, словно пытался отогнать от лица мушиный рой, - Не думаю, - улыбка у него какая-то сколиозная, ненасытившаяся, - Он меня поебывал, Тэхён. Как ещё то.       Молчание ударило мне по ушам как стекловата. Что ему отвечать на это, боже, что я вообще теперь должен был ему говорить? Действительно, разве меня это задевало – да какое мне было, в конце концов, дело, – никакого, будем честны, только почему-то всё равно страшно. Хороший лжец не боится своей правды, в этом и состоит отличие между нами, неужели, он действительно понимал, насколько я перед ним на деле уязвим? Что за словесная клептомания, в конце концов. Я своей травме посвятил всю жизнь, безостановочно пытаясь приватизировать её в условную выгоду, поэтому чужие трагедии за открытыми дверьми меня и пугали. - Спустя… спустя какое время это началось? Чонгук чуть нахмурился, изобразив на своем лице жертвенную гримасу, походила которая скорее больше на жертвоприношение. - Да почти сразу. Ты ведь знаешь его, он что хочет, то и делает. Не со зла даже, просто, ну, будто правда считает, что это правильно, - Чонгук вздохнул, мотнув взгляд по комнате, из глаз повисли нитки, - У него есть типаж, если ты заметил, - эти слова его бесконечно уродовали, - Ему нравится делать из людей собак, но поэтому то он никогда и не выберет тех, кто сам стелется перед ним на колени. Чонгук замолчал на секунду, между перепонок пальцев пульсировал маятник. Глаза как за шторками, что толку такого слушать – гость в доме с закрытой на замок дверью. - Ты ведь знаешь все эти истории, верно? Что Чимин, что Джин, он их вправду и пальцем не трогал, хотя мог из их кожи себе переносные палатки шить. Не интересно ему добивать лежачего, что тут говорить, - он запрокинул голову, невротический смех царапнулся мне о щёки, - Тираны на то и тираны, чтобы тянуться не к садомазохистам, а к тем, в ком подчинение неразрывно связано с ненавистью к этому самому подчинению. Вот такая вот история прислужки, Тэхён. Белоснежные зрачки размером с игольное ушко уставились на меня с инертностью улитки. Мне хотелось вышить на месте его темечка заплатку, но я только спросил: - Что было дальше? - Тут ни конца, ни начала, Тэхен, - он рассмеялся, оголив кровожадные на словоохотливость зубки, - Я его ненавидел. Ненавидел с самого первого, и до самого последнего его дня в моей жизни. Сам мечтал познакомить его челюсть с бордюром, разве что, повода особенно не выдавалось. Не подумай, ничего такого, он высокий, красивый, да и денег, хоть обожрись, только мне всё равно было противно, у меня талант к иждивенчеству нулевой, - Чонгук выдохнул, затормозив посреди марафона своего рассказа о безликой личности, - Привязывается он странно, на удивление быстро даже для детдомовца, словно все ещё видит старую крышу над головой, понимаешь? Кто не враг, тот лучший друг, а третьего не дано, отсюда у таких людей и все проблемы. - Проблемы? – мне хотелось сожрать свой язык. - Он жестокий, конечно, Тэхен, так, что пелена глаза стелет, но ведь всё равно не тупой. Намджун прекрасно понимал, что я его недолюбливаю – как недолюбливала и его бывшая пассия, и как будет недолюбливать следующая, он же переносит эту недокормленность, ни к кому конкретно не обращенную, из человека в человека. Что, никогда не создавалось ощущения, будто ты ему кого-то напоминаешь? Кожу на загривке стянуло, меня вздернули под потолок сарая на крюки. Пахнет, пахнет вокруг, боже, так, блять, воняет, воняет этим недокормленным голодом. Почему именно он, почему именно этот карманный сувенир контрзамещения рассказывал мне обо всем. - Я попал к Надмжуну, когда он наладил рабочие поставки с ним, - лицо Чонгука сморщилось в невротической презрительности, - Ну, с этим мясокомбинатом на поводке. Джин все вертелся вокруг него годами – так и не поймешь, что он из себя изобразить пытается – в глазах то обида, то труповозка. Правда, такие хорошо учат держать язык за зубами, ты согласен, наверное? В нём было так много страданий, а мир совсем ничего был не в состоянии дать ему в ответ. - При чём тут Джин? – застиранный голос ободрал мне коронки зубов, проехавшись по глотке. Я, кажется, проглотил канцелярскую кнопку. - Все профессии нужны, все профессии важны, - его лицо приближалось к психотическому, - Примерно тогда это и начало завязываться… Ты ведь не знаешь, наверное, что между ними произошло? Четкая дикция в несуразном потоке слов смотрелась болезненно, а он выставлял себя на аукцион. - Произошло между кем? - Знаешь, что мне сказал Намджун про Хосока, когда я впервые встретился с ним? – в его глазах зрачки сворачивались в вафельные трубочки, - Если он будет предлагать тебе взятки – говори мне – я предложу больше. Чонгук истощенно хихикнул, запрокинув голову, облизывая свои побелевшие губы, словно вспоминал эти слова на вкус. - Знаешь, брать взятки – это не плохая привычка. Скорее уж действительно неплохая, - он коряво усмехнулся. - К чему ты ведешь? - Тэхен, подумай сам, разве могла быть антипатия Хосока к этому мяснику быть обусловлена одним лишь его нежеланием делить дойную корову? Чего чего, а уж денег ему точно хватает, если ты заметил, - Чонгук пробежался дрожащими пальцами по волосам, на секунду даже успев поймать мой онемелый взгляд, - Они ведь совсем не поэтому вцепились друг другу в глотку, - и повторил, мы играли в загадки, - Подумай сам. На языке у него сидела наживка. - Через Намджуна я и познакомился с Хосоком. Он, конечно, и до меня ходил с вышибалой в качестве сувенира, и взяток никаких мне предлагать и не собирался, мало, что ли, мальчиков с несчастными глазами на своем веку повидал? – он провёл ладонью по своему лицу, попытавшись от меня спрятаться, - Намджун меня приласкал, знаешь, так приласкал, что я сам взмолился о новом месте. Мне было нечего ему отвечать. - Привязанность таких людей унизительна, понимаешь? Они видят остальной мир в петле, так что и эту привязанность по привычке вешают тебе на шею, сам же знаешь. Вот я и перешёл к Хосоку, что мне было терять? Играют в эти свои шахматы на выживание, какая, в конце концов, им до пешки разница. Хосоку такие жесты отчаянного подобострастия только по душе – ну, подойти я к нему на улице, не то, что без имени, а без этой ненависти за спиной, какое ему было бы дело? Ему просто нравится отнимать. - Разве… разве просто из-за этого? – азартность в глазах Чонгука превращала всю его трагедию в банальный игорный дом. - Не то чтобы, Тэхен, не то чтобы… - он поерзал на своем стуле, как маленький ребенок, пытался структурировать свою речь в единый поток, так, будто уже несколько раз отрепетировал её заранее, - У всех тут свои секреты, знаешь? Тебе, может, это кажется домом, или наоборот пугает, только факт остается фактом – невозможно уже разобраться, кто из них травма, а кто человек. Я поежился, уловив в его мечтательных интонациях ту склонность к нотациям, которая так утомляла меня в его отце. - У Хосока достаточно специфичные представления о семье, как ты, наверное, успел заметить, - рот Чонгука искривился жестоким срезом, он выглядел как гигантский кухонный таракан при свидетельствовании, - Господин детей не любит, но очень хочет наследника, и тогда хотел. Не знаю уж, дело принципа, или привычки, но тогда все разговоры только и были о том, что однажды Айко родит ему чудесного, милого мальчика, которой сможет взять в свои руки то, что Хосок однажды уже не будет в них способен удержать. Слухи есть слухи, Тэхен, и хоть им и склонны верить почти все, но в лицо ему никто не осмеливается сказать… Даже не знаю, что за синдром бесстрашной спины. Чонгук мотнул головой, обеспокоенно проверяя, слушаю ли я его до сих пор. - У Айко ведь нет детей, - его лицо будто слепили из нейролептиков. - Нет. И не будет. Она бесплодна. - Что? – у меня потемнело в глазах. - Перестань, Тэхен, ты ведь должен был догадаться, - превосходство на его лице неумело сочеталось с боязливостью, - Она бесплодна, а, значит, и правда в этом доме на птичьих правах, как сувенир. Айко сама мечтает о ребенке, знаешь, кто эти существа в её подвалах? – глотка дернулась, - Её любимые дети. Посуди, ты же видел их сам, вот такая она мать. Её бесплодие – благословение, а не проклятье. - Вот такая мать?.. – я чувствовал себя так, словно набрал в рот гвоздей. - Хосок заставлял делать её аборт раз за разом, до тех пор, пока бы не родился его любимый наследник: и, конечно же, мальчик, кто ещё. Пойми, он не со зла даже, просто сам понимал, что будет с женщиной в его семье. Ну, в смысле, посмотри на Айко – в лучшем случае они вырастили бы вторую сумасшедшую на поводке, а в худшем бы просто завели мусорку. Его сестра с легкостью беременела, и каждый раз девочкой, однажды у неё даже случился выкидыш, не знаю уж, искусственно вызванный, или нет, но даже после этого она снова умудрилась залететь, только всё шло по кругу. Девочка – а, значит, аборт. - Я всё равно не понимаю, - Чонгук метнул в меня странный дальтонический взгляд, отчего я захотел сдержать дрожь в своем голосе, будто это было также легко, как поджать мышцы ног, - Даже если их было так много, в смысле, разве просто аборта достаточно? - Достаточно? – он потупил глаза в пол, а с узких губ не сходила многолетняя утомительная улыбка, отчего он выглядел только лишь более виноватым, - Нет, конечно нет. Я тебе говорил, что тех, кто знает правду не так уж и много: так что абортировал её всегда один и тот же человек. Догадайся с трёх раз, называется. Он мягко извиняющееся растянул губы. Мне захотелось вырвать ему зубы один за другим. - Джин был его семейным доктором несколько лет, ну, после всей этой эпопеи с имитацией псарни, когда встал на ноги благодаря своей интровертной терапии. То есть, абортировал он её уже не раз, Хосок даже шутил, что Джин знает её тело лучше, чем он сам, - Чонгук страдальчески растянул губы, напоминая манерами арлекина, - Естественно, Хосок доплачивал ему за молчание – о том, что Айко его сестра на тот момент знали лишь Джин с Намджуном, поскольку этого целителя даже просить было бесполезно о подобной приватности, - Чонгук сморщил кончик носа, смахивая отвращение, как муху, - Когда я переметнулся к Хосоку, Айко в очередной раз была беременна. Снова девочкой. Он потупил взгляд в мои сложенные, отчего-то в молитвенном жесте, руки, выглядя неуместным мечтателем, будто рассказывал хронологию похорон. - Джин его до сих пор любит. Любит его смерть, его шлюх, его безразличие, его деньги и поводки – нет разницы, просто любит, посадил себя на эту привязанность так, что она превратилась в отросток, тут уже вопрос ампутации, а не привычки, - Чонгук повесил шею, резко утомившись от своих же слов, - Он его правда любит, что тут сказать, даже если это бессмысленно, да и выглядит, как собачий кайф, но он любит его. Джин затаил обиду на Хосока из-за того, что я убежал к нему, что я предал Наджуна, сам мне об этом говорил – мол, Намджун меня приласкал, вся эта подноготная хуйня о том, что не надо кусать руку, которая тебя кормит. Чонгук рвано втянул воздух, звук мягкий, легкие прокололи иголкой. Агонизирующие белые пальцы плясали так, словно я попал на марионеточное представление. - Сколько она таких абортов перенесла? Пять, больше? В любом случае, когда Джин делал это раньше, всё протекало гладко, Айко плодородно беременела, пресловуто отягощенная смыслом своего бесконечного материнства. Наверное, даже если бы всю жизнь провела в этой погоне за чужим символом клетки, всё равно бы умудрилась остаться в своем уме. Но он обидчивый, в руках скальпель, а на деле ребенок. Джин не смог простить ни мне, ни Хосоку того, что, как он думал, ущемило Намджуна и его нечеловеческие права. Когда он абортировал Айко в последний раз, он травмировал ей матку – она теперь абсолютно бесплодна, да и на ноги встала с трудом. А Хосок что Намджуна, что Джина с тех пор ненавидит. Вот такое наследство, что сказать. Я выдохнул.       В кабинете стало совсем тихо, звуки закупорили в целлофановый пакет прямо у меня на ушах. Под заходящим, проваливающимся в приоткрытые окна, солнцем, красные обои казались липкими, стоит дотронуться до них рукой, и на пальцах останется свет. Чонгук сидел передо мной в молчаливом потакающем ожидании. Его история звучала как фотоальбом, квадратная, вспотевшая под стареющей пленкой. Реверсивная исповедь утомила меня, пальцы пригнуло собственным весом, мы провели всё это время за обсуждением взяток. - Это противно… Противно, но ведь совсем не чудовищно.       Он метнулся в меня окостенелым водянистым взглядом, на лице изможденная кожа, своими рассказами он вызвал засуху. Чонгук чуть двинулся, сталкиваясь своими коленями, с носками моих, неподвижно свисавших, ботинок, и пытался хотя бы таким образом выпроситься на прикосновение. - Я не оправдываюсь, Тэхен, - его тихий голос звучал перебоями, буквы заперли в клетке, - Мне просто, мне… мне казалось, что если сам разоблачишь, ну, чернуху эту, будешь меньше меня ненавидеть. Чонгук замолчал, выжидая с моей стороны ответа, и астматически выдохнул, почти специально, не давая тишине раздробить барабанные перепонки. - И с какой стати я должен тебя ненавидеть меньше? Боже, Чонгук, не добивай итак издохшийся труп. Он шмыгнул носом, очаровательный костюм в полосочку зашуршал на парализованном теле – действительно ребенок внутри, только вот носит его в формалине. - Я эту фотографию не специально подкинул, ты не думай… Просто, начал таскать её повсюду с собой пару недель назад, из кармана в карман и из сумки в сумку, хотя никогда до этого в руки не брал. Намджун мне её подарил на то, что, видимо, должно было считаться нашей годовщиной. Красота у него была удобная, не отвлекающая, на роль статиста он подходил идеально. Такие лица обычно рисуют на керамических тарелочках, изображая непоколебимое блаженство в чертах, находись он хоть посреди апокалипсиса.       Чонгук медленно моргнул, похожие на желе глаза плавали в расфокусе, он наблюдал за несколькими моими людьми одновременно. Он осторожно качнулся на шатком стуле, придвинувшись ещё чуть ближе к моим красным закатным бедрам. - Его сестрёнка после произошедшего совсем начала сходить с ума, если тебе вдруг узнать хочется. В смысле, ну, её и до этого с трудом можно было назвать адекватной, но после такой, ха, драмы, у неё просто крыша поехала. Айко лежала целыми днями на кровати, не ела, пила из под крана, уборщице не давала зайти в комнату даже затем, чтобы элементарно сменить простыни. Боже, не удивлюсь, если она и в туалет ходила под себя, - Чонгук чуть нахмурился, заметив, как я вздрогнул, - А потом стала расхаживать по дому, просто скиталась по этажам, будто это было настоящее путешествие. Кидается из-за угла, и замрёт, словно перестает тебя видеть после этого выпада, и идёт слоняться дальше. Она, считай, только недавно в какую-никакую норму приходить стала. Так что, понятное дело, что Хосок теперь её прихотям только так потакает – Юнги ведь не первый в этом подвале, понимаешь? Да и вряд ли последний. Вот такой в ней проснулся материнский инстинкт. Иногда до сих пор бывает, что из-за угла бросится, глаза дохлые, а сама говорит – мама следит за домом. Мама следит за тобой. И идёт дальше. Мама… мама следит. - Мне не нравится Айко, - Чонгук поднял на меня удивленный, отдаленно соболезнующий, взгляд. Я внезапно привёл его к новой безынтересной теме, - Сочувствия не вызывает никакого. - Она никому не нравится, - Гуки мурлыкнул в заискивающем смешке, придвигаясь ко мне и сохраняя нейтралитет фарфоровой фигурки даже в тот момент, когда я непроизвольно отдернулся от него назад, - Слишком проницательная для человека, который стоит на полочке в собственном доме.       Солнце почти ушло за горизонт. На чужих веках ошметками засели ржавеющие блики, коррозийные лучики выглядели слепыми в мягких белесых глазах. Едва начавшая выцветать фотография все ещё находилась где-то поблизости с моими ладонями, поношенная и бессмысленная, фотография чужого сумасшествия, этого общего бесплодия, хорошо мне знакомого, отчего я даже и не пытался его понять. Вечный новичок, привязавший ноги к задней парте, я устал сам от себя. Чонгук вздохнул, терпеливо разглядывая мои красные руки, и пробормотал, убаюкивающее, он пел колыбельную этому невысказанному вопросу: - Говорю же, прислужка, - он улыбнулся с мягким раскаянием, - Они сразу это видят. Вот почему.