Молочные глаза

- Когда мне грустно, я делаю себе макияж. Дурацкий, наверное, способ, поднять настроение: разве может получиться что-то красивое, когда внутри так душно? Я только расстраиваюсь, но всё равно сажусь его делать каждый раз… И что только надеюсь там увидеть, а? Чимин мазнул серебристой кисточкой по скуле, прозрачно переглядываясь с собственным отражением в скользком зеркале. - Эй, ты чего? – Чимин дернул меня за рукав, заглядывая в глаза. В тусклом чернушном свете гримерки его лицо купалось в тенях: вполне сошло бы за нуар, если бы не его карикатурно красивые черты, - Нервничаешь?       С нижнего этажа доносился едва слышный шум. Гостям пока было не время, до момента мокрушной фантасмагории оставалось ещё несколько часов, и зал снизу говорил лишь редкими голосами обслуживающего персонала. Нервничаю? Вряд ли, сегодня был плохой день, чтобы нервничать.       От кожи Чимина, сидящего слева от меня, на крутящемся кресле, пахло сладеньким парфюмом, а на шее была завязана розовая атласная ленточка, как у домашней гидры. Довольно сомнительный набор, честно говоря, только привлекавший внимание к матовым царапинам, начавшим обживаться у него на лице. - Что? Нет-нет, - я потёр болевые глаза: веки какие-то декоративные, закрываю их, а вижу всё то-же, - Душно просто. Голова болит. - Эй, посмотри на меня, - Чимин потянул ко мне доверительную, чуть замаранную в блестках, ладошку, и развернул мой подбородок на себя, наклонив голову и рассмеявшись беспристрастно, - У тебя глаза совсем разные, сегодня. Вот уж точно, что имеют в виду, когда говорят про тех, кто «реальность видит сквозь левый глаз». От его смеха запахло хлоркой.       В ответ я только взглянул в зеркало, замечая, что не так уж этот танцор на костях был далек от правды. Из отражения на меня смотрело два человека, уместившихся на одном лице. Или два лица, умещающихся в одном человеке – суть, впрочем, одна, всё та же игра в прятки. Левое веко, и правда, сегодня подвисало, делая из морды пакет для хранения глаз. - Плохо выгляжу? – я взял его кисть, лаская чужими пальцами кожу, которую, казалось, прополоскали в отбеливателе. Угрюмое отражение согласно вздулось, деформируя веки до полной несамостоятельности. - Плохо? Да нет, - Чимин высвободил кисть из захвата, потянувшись тут же завязать потуже бантик, окольцовывающий шею, - Скорее неполноценно как-то, - он усмехнулся, заметив, что я слепо уставился в зеркало, разглядывая там крошечные, едва заметные в тёмном свете, насекомые зрачки, - Забей, Тэхен, ты же художник сегодня, им такое идёт. Я поморщился, отчего-то испытав внезапную неприязнь к его манере говорить. Такие люди и неврозы себе подбирают под цвет гардероба.       С Хосоком за всё это время я так и не виделся, созваниваясь только периодически по вопросам и срокам организации аукциона, который засел у него на кончике языка, с чем спорить было достаточно бесполезно – чтобы освежевывать шкуры, не надо было, вроде как, выжидать прилив вдохновения. Сколько не вслушивался, в его голосе не было ничего необычного, кроме моей же мании страха. Что говорить, теперь я, наверное, даже пойму, если он будет называть меня мелюзга.       Перед лицом зеркало, за зеркалом стена, а за стеной муравьи. Мелькают вечно перед глазами, обжившиеся на объедках настолько, что я сам уже не верю в то, что мои собственные глаза это дом, а не муравейник. В чём дело, в конце концов, и почему руки опять по локоть измараны в этом неприятном предчувствии, словно весь мой мир и правда так и ограничился четырьмя стенами и приоткытой дверью меж них. Чем больше об этом думаю, тем только меньше это имеет смысл. Даже если однажды решусь запереться в этой комнате, захлопнув дверь, только вечно буду наблюдать прищемленные напополам глаза, перерубленные ею. - И что это за костюмированная вечеринка?       Хосок, вошедший в гримерку без стука, беззубо улыбнулся, напоминая стоматологическую ящерицу, и скрипнул темной кожей вылизанных до блеска перчаток, снимая свой, почти тащившийся по полу, плащ, и оставляя аксессуар палача всё так же надетым на руки. - Добрый вечер, Господин, - Чимин, прихорашивающийся под моим боком, моментально склонил голову, мучительно долго не поднимая её, так что мне пришлось продолжить фразу, чтобы его поклон не казался издевательством, - Хорошо добрались? Чонгук, вплывший вслед за Хосоком, поставил маленький рабочий чемоданчик на пол, и захлопнул запевшую крысиной симфонией дверь. Отчего-то при виде его лица у меня перекрутило кишки – взгляд забегал по тусклой комнате. Он же пронырливый, как тварь, понятное дело, почему мне стало не по себе: вуайерист всегда третий лишний в секрете. - Ничего не хочешь сказать мне, ты, куклоёб? – Хосок широко оскалил бликующие зубы, похожие на вытопленную карамель. В комнате запахло конфетами. - Куклоеб? – я растянул рот в чём-то далеком от улыбки и достаточно близком к артикуляции, пытаясь уловить его шаткие настроения, - О чём вы?       Хосок запрокинул жилистую шею, похожую на обитель червяков, поджигая и затягиваясь тёмной сигаретой. Сквозь вязкие комки дыма его тяжелое лицо показалось мне бессмысленно красивым. Он приподнял бровь, выпуская мягкий дым снова, и с карикатурной терпеливостью ожидал моего невменяемого ответа. Я перевёл глаза на Чонгука, привычно приютившегося за хозяйским плечом, который одними губами проговорил «Чимин», объясняя мне это новорожденное прозвище. Боже, да кто он был такой в собственных глазах, в конце концов? Разве не теряет садизм весь свой скрытый смысл, если экстраполировать его на всех подряд, делая лишь особенностью поведения. В таком случае, его насильственная субординация превращается лишь в бессмысленную игру в поддавки. - Ах, да, - может, он просто подавится этой сигаретой? - Вы же проходили через зал, верно? Сами всё видели, Господин, через пару часов уже могут начинать представление. Чонгук за его спиной только страдальчески закатил глаза, хоть я и сам прекрасно понимал, что спрашивал Хосок не о выставке для этих облюбленных извращенцев. - Да? Что ж, отлично… - Господин небрежно стряхнул пепел, серые размякшие хлопья упали на подлокотник кресла, рядом с его рукой, - Времени ты зря не теряешь, видимо.       Я безразлично кивнул в ответ, во рту загорчило, словно пепел он стряхнул мне на язык. Может, я просто настолько устал его бояться, что сам был готов обозвать это привычкой – в любом случае, разве интересна эта игра в имитацию в одни ворота? Скоро ему надоест, наверное. Даже его поводки аутоагрессии постепенно теряли смысл. - Айко сама не своя с тех пор, как вернулась домой, - он притушил окурок сигареты в стеклянистой хрупкой пепельнице, напоминающей прожженные стрекозиные глаза, - Не стоило её, похоже, отпускать бегать в этом детском садике. И что это? Оскорбление? Светская беседа? Я потупил взгляд в пол, обедневший с голодухи мозг с трудом переваривал эти бесконечные монологи обличения. Благо, Хосок, действительно, фанатично прикипел к собственной риторике: - Снова всё ухудшается, я имею в виду… - и добавил, также внезапно, - Красивая она, что скажешь? - Извините, Господин? – его комариные выжидательные глаза уставились на меня с монотонным бессмысленным отвращением.       Красивой Айко нельзя было назвать при всем желании. Она обладала трагической внешностью, напрашивающейся на раны, что делало её черты лица похожими на опереточный гримм, смотреть на который приятно было лишь издалека. В ней было сложно углядеть что-то, кроме символа бензонапильника – это творчество шло ей гораздо больше, чем прозрачные цветастые платья, пошитые на традиционный манер. - Я не думаю, что имею право рассуждать о подобном, Господин, - Хосок усмехнулся, наблюдая со своего комфортабельного положения, как я пытаюсь поймать собственный хвост. - Можешь не стесняться, Тэхен, - его скупые на эмоции глаза целлофанового оттенка закупорились на точке между моими бровями, - Сам знаю, что некрасивая, - Хосок наклонил голову, пальцы дернулись, будто прижал ногтем таракана, - Но, раз уж я тебя спрашиваю, будь любезен ответить. Боже, ну что за урод. Ответить на что? Её лицо заставляет мои шрамы на предплечье чесаться, и вряд ли это к дождю. - Некрасивая, - Хосок молча разглядывал меня, - У неё лицо абортированного ребёнка. На удивление, в ответ он лишь хрипло рассмеялся, махнув Чонгуку, тихо подавившемуся кашлем на фоне, чтобы тот поджёг Господину новую сигарету. Курил он сегодня невротически, почти не делая перерывов. - Кто бы говорил, Тэхен, - его глаза сузились, мнит, наверное, себя на экскурсии в зоопарке, - Кто бы говорил.       Хосок замолчал снова, в тишине было слышно, как потрескивает его подожженная длинная сигарета. Меня неожиданно размазало в комфорте. Недоверием, в силу положения, он всё равно пользуется, как половой тряпкой, да и за моё пристрастие к лицемерию то хвалит, то высмеивает. Таким людям не угодишь. - Вы с ней спали? – я вздоргнул. Хосок с нелепым безразличием сидел, продекларировав свой внезапный, и отчего-то невыносимый вопрос. - Что? – он безразлично скользнул по мне глазами, словно катался с горки. - Что слышал, - его ласковая интонация подходила скорее для беседы с домашними животными. - Нет, Господин, - я посмотрел ему прямо в глаза. В конце концов, это ведь даже не было ложью. Чимин, ютящийся рядом со мной, сжал свои запястья, лежавшие на напряженных коленках, и повесил голову. То ли, чтобы продемонстрировать лишенное кокетства смирение перед Хосоком, то ли попросту так оправдывая своё нежелание с ним говорить. - Я впервые вижу её такой воодушевленной за несколько лет, - Хосок задумчиво прикрыл глаза, потерев тонкую переносицу табачной ладонью, - Ты не подумай, что я угрожаю, но лучше бы ей не радоваться, она этого не умеет. Совсем не умеет, если ты не заметил ещё.       Господин меня заебал. Авторитарность в накрахмаленном воротничке – скорми себя им на съедение, и может быть, тебе однажды повезет, и они сочтут тебя обедом, а не отходами. Всё труднее было потакать ему, я не мог увидеть в его ублюдочности бога. Бесполезно было это отрицать, я только прятался в этом противостоянии, всё это не имело ни малейшего смысла: признаться себе в любви, признаться себе в ненависти к прошлому, всё равно, что признать себя проигравшим, признать себя выигравшим, какая разница, это всё не имеет конца. А я вскормлен на ленте мёбиуса, до сих пор в клетке с этой колыбелью. Научись проигрывать - тогда и выйдешь победителем, если ещё останешься в своём уме. - Твоя спутница сегодня необычно молчалива, - Хосок перескочил с темы, оставив, видимо, десерт на потом, и подмазавшись, к скрючившемуся в вынужденном подобострастии, Чимину, тугим изучающим взглядом. Моя куколка только онемело и умело улыбнулась ему в ответ.       Его обращения сбивали меня с толку. За те года, что я провёл рядом с ненавистной денежной пчеломаткой, я успел привыкнуть к их скользкому смыслу – чем больше говорят, что любят тебя, тем лишь больше хотят наебать. В новой одежде, с новым лицом, новым запахом, ты способен обмануть лишь самого себя, принимая эту пренебрежительность за благословение, но их ноздри всегда идут впереди чутья. Ты мусор. Для них ты помойка. - Господин, - Хосок поднял на меня беззлобный, но не менее от этого ожесточенный взгляд, - Всё в порядке? - Почему ты вечно спрашиваешь меня об этом, Тэхен? – он усмехнулся, вертя в руках ещё едва дымящийся окурок. Конечно, смысл удивляться, он всегда был мудаком, только сегодня, похоже, окончательно решил, что без ума от этого я, а не он, - Какой ответ тебя устроит, наконец? Хосок замер, карикатурно приподняв тонкую лакированную бровь, смотря на меня издевательской манерой мертвого персонажа: - Господин, я… - его уголки узких губ слегка дернулись. Подметил, сука, что даже в таком состоянии я не мог позволить себе назвать его просто по имени, - Я не понимаю, в чём проблема, правда. Я лишь пытаюсь вам потакать. Хосок замер на секунду, пепел с его сигареты медленными танцами падал на ковер, успевая затухнуть в воздухе и лишь тихо шипя при приземлении. Он раскрыл рот так, будто собирался то ли рассмеяться во весь голос, то ли съесть меня, но из его горла вышел лишь приглушенный смешок: - Потакать? – он опустил тощую серую руку на подлокотник кресла, поднимая вдохновленные на бойню глаза, - Дрянная затея, Тэхён, так уверенно браться за то, в чём ты настолько плох… Непонятно, правда? – он оглянулся себе за плечо, - Даже если ты и настолько бесталанный – не можешь ни дать мне отпора, ни отлизать, как следует – так, даже если ты настолько бездарен, неужели все эти годы упорных тренировок не дали никакого результата, а? Чонгук поджег ему следующую сигарету, молча вынимая истлевший окурок из хозяевских прокуренных рук.       Нет смысла принимать его равновесное бешенство на свой счет, если честно. Настроение Хосоку испортить может буквально всё, что угодно, а это значит, что он будет портить его и всем остальным. Не так пахнет в комнате, не той крепости кофе, не та погода на улице, а на деле лишь он один виноват в своей злости. Не думаю, что эта ситуация его хоть сколько бы тронула, если бы сегодня он не попал в пробку или не наступил в лужу – потакай окружающий мир его невротизму, ему было бы похуй, даже трахни я Айко на его же глазах. Перфекционизм Хосока, наверняка, ненавистен и ему самому, так что съем это – съем и его. - Господин, - он облизнул тонкие губы, подначивая меня спрятаться к себе же под стул, - Вы ведь сами отправили меня с Айко, да и, тем более, Чонгук был там всё это время – наверняка же расспросили его уже, он бы в первую очередь рассказал вам, если бы что-то пошло не так… Хосок перебил меня, шикнув, как на котенка: - Что ты, что он, даже не знаю, кто из вас большая плакса, - его лицо постепенно таяло, взгляд отдавал мороженным. Похоже, этот поток оскорблений действительно шёл его самочувствию на пользу, - Глаза вечно на мокром месте, а в итоге и его не останется… Хорошая команда, что сказать, - Господин выдохнул, словно освободив грудную клетку от кирпичей, - Но ты прав, знает Чонгук – знаю я, а знает он о тебе, похоже, достаточно. И как ты после этого ещё можешь смотреть мне в глаза, а, Тэхен?       А, да я даже не мог уловить его скользкую речь, липнет только к зубам, так, что хочется прополоскать рот или попросту вырвать дёсна. Неужели, он просто берет меня на слабо, или эта ручная дворняжка и вправду рассказала ему всё, как есть? Не похоже на то. Самолюбие Хосока, всё-таки, не стоило недооценивать – расскажи ему Чонгук об инциденте в Японии, я бы уже валялся без своих белых глаз на полу, оставленный на съедение его прелестной девочке. Мама. Похоже, ещё один неосторожный шаг, и её и вправду придется так называть. - Прошу прощения, Господин, - я привстал со стула лишь затем, чтобы опуститься перед ним на колени, делая поклон, успев за это время уловить, что в его глазах, как под прицелом иголки, лопнуло разочарование. Похоже, он действительно просто пытался взять меня на слабо, - Я понятия не имею, чем мог так вас расстроить, но, ещё раз, я прошу прощения, - я поднял на него взгляд, цепляясь за легкое удивление в чужих дальтонических глазах, - Представление начнется через два часа, - он медленно выдохнул, - Господин. Чонгук за его спиной неподвижно впялил взгляд в противоположную стену. Его детское лицо выглядело таким невозможно старым, что я закрыл глаза. - Тэхен, - чужие холодные пальцы пробежались по подбородку. От страха тараканов я снова поднял лицо, - Оближи, - Хосок вытянул к моему носу пахнущий лаком чёрный ботинок, - Оближи мою обувь, и тогда, тогда я прощу тебя. Они все замерли так, словно у последняя пуля была у меня. - Господин, - его неподвижный взгляд вонзился укусом мне в лоб, - Это… Это разве не слишком? - Ты разве такого никогда не делал? – вот же уебок. Хосок приподнял брови, выглядя искренне удивленным. Что мне стоило прямо сейчас достать из заднего кармана пистолет, уверен, он даже не пошевелиться, пристрелить сначала его, а потом себя, или наоборот, как уж пойдёт. Разве есть тут трагедия? - Тэхен, - тихий голос за моей спиной проехался как лезвие по ушам, - Давай, давай я. Чимин закончил фразу, уже аккуратно присаживаясь рядом со мной на колени.       Маленький розовый бантик колыхнулся, на исхудавшей от наркоты, пергидрольной шее, самой по себе похожей на петлю, и Чимин, не дожидаясь ответа ни с чьей стороны, встал на четвереньки, чуть подвинув меня боком, и наклонившись, к сложенным нога на ногу, ботинкам Хосока, высовывая сухой розовый язычок. Что только за поразительная удача такая, если умеет выигрывать даже в подачки, что уж там поддавки. Язык Чимина размашистым движением прошелся по ботинку Господина, начиная с приподнятого носка, и дальше, облизывая ему наглаженную штанину вплоть до колена. Чимин так и оставил свой подбородок там, руки, прижатые к телу, судорожно сжимали тусклый, испещренный сеткой пепла, ковёр. Никакого облегчения. Отчего-то мне лишь захотелось вмазать ему. - Ох, - истлевшая наполовину сигарета едва покачивалась в замерших ладонях Хосока, уставившегося Чимину на приподнятое лицо нечитаемым мелким взглядом, - Очаровательно. Очаровательно? Да что он, черт возьми, такое несет. Разве Господин не должен разозлиться? Он из тех, кто бы ввел смертную казнь за самоубийство, разве подобное самоволие не должно только больше вывести его из себя? Ладошки непроизвольно сжались на коленях, чесотка заполнила кровь. Сидим тут перед ним, оба, как цепные шавки, бросает только между нами куски мяса и смотрит, как мы жрем друг друга рот в рот. - Его как зовут? – Хосок всё также изучал коленопреклонную, вжившуюся по-собачьи в чужую ногу, куколку взглядом. Да что только у них обоих на уме, - Как его зовут, а? Чонгук откликнулся первым, не надеясь, видимо, на мою внимательность. - Чимин, Господин. - А, точно, - Хосок улыбнулся перекроенными зубами, словно выпал из темы, - Чимин, - он наклонил голову, так и не удосужившись бросить на меня взгляда, не позволив встать с колен, отчего я почувствовал, будто сижу, зажатый между ними, - Подойти сюда, поближе, Чимин. Куколка мгновенно подорвалась со своих сладеньких четверенек, не своевольничая и оставив ладошки висеть по бокам. Его лицо теперь находилось где-то на уровне груди Хосока. - Смотри и учись, Тэхен, - Господин затянулся в последний раз своей сигаретой, беря Чимина двумя пальцами за подбородок и запрокидывая ему голову. Да не будет же он здесь… - Открой рот. - Что вы..? - Смотри, - Хосок перебил меня, повторяясь, перехватывая пальчиками скользкий дрогнувший язык, - И учись. Изо рта Чимина вырвался приглушённый скулеж, когда Господин притушил сигарету об его язык. - На, съешь. Хосок перевел взгляд на меня, прокручивая окурок на чужом языке с безразличным садистичным удовольствием, словно просто наливал себе кофе – его руки, казалось, настолько привыкли это делать, что действовали сами по себе. - Угодить, говоришь? – он, наконец, вынул сигарету изо рта задорожавшего Чимина, затрясшегося так, словно ему подрубили колени, - Рот пока не закрывай, больнее будет, - Хосок потрепал куколку по голове все той же ладонью с сигаретой, оставляя в его уложенных хорошеньких волосах ошметки пепла, - Вот тебе и пример очаровательного послушания, если хочешь мне угодить, Тэхен. Ну как, очаровательно, что скажешь? Чимина было бессмысленно ревновать – что с него взять, маленький сатириазис с испорченной судьбой – в него было невозможно влюбиться, только почему-то всё равно начинало казаться, что эта травмированность принадлежит одному лишь тебе. Такой вот человек удовольствия, дело принципа – ему что слова, что окурок, не думаю, что он особо видел разницу. - Оч… очаровательно, - из раскрытого рта Чимина на подбородок стекали розоватые прожженные струйки слюны. Хосок лишь бесцельно, а оттого психопатично, рассмеялся в ответ, снова потянувшись потрепать куколку по уже спутавшимся волосам. - Можешь закрыть рот и встать, давай.       Чимин поднялся, слегка тряхнув головой, зрачки замерли в стабильности мясорубки. Пепел, как блестки, ошмётками скатывался с уголков его губ. Куколка выпрямилась, он, кажется, красовался своим ожогом, а затем наклонился снова к креслу, что-то шепнув крысолову на ушко, и коснувшись ушной раковины своими губами с остатками смазавшейся помады. Господин дёрнулся в ответ, нахмурившись, будто ему в хрящ попало жало, и окатил Чимина долгим мутным взглядом: если улыбнется – значит, подметил – голое лицо. Правда, с таким травмоопасным магнетизмом, скоро он, кажется, сможет оголять лишь раны. И что ты ему, интересно, сказал, детка? Чимин только улыбнулся, отдаляясь от Хосока и подглядывая за мной прозрачным насмешливым взглядом. Тараканий дом – я в нём был не хозяин. - Хоть в чём-то у тебя неплохой вкус, Тэхен, - Хосок опустил голову вниз, к своим ботинкам, обращаясь, наконец, ко мне, - Если заглянешь сегодня в гости, прихвати и свою спутницу, - его тугой взгляд пах издёвкой, - Хочу познакомиться с ней поближе.

***

      Он смотрел, сидя на этом стуле, прямо на меня – тяжело, бесперерывно, будто и не моргал вовсе. Такой взгляд трудно выносить в любом случае, даже не важно, кто этими глазами смотрит, когда так долго смотрят мимо тебя. Даже эксгибиционисту нечего будет обнажить под кромкой век. Да что с ним было, в конце концов, не так? Он оккупировал меня этими зрачками, не моргая, чтобы дать хоть самому себе передышку, въелся в меня, а пережевать оказался не способен. Его глаза казались мне всё более странными с каждой секундой. Странными? Ох, не то слово. Сощурившись в полутьме, я непроизвольно дернулся назад, замечая, что его веки по самой корке были вырезаны. Заработавшие кондиционеры, развешенные по углам зала, тихо заурчали, в воздухе запахло палеными волосами, словно мы сидели в креслах парикмахерской. - Ты ведь понимаешь… - я наклонился, подавившись его обрезками глаз, жующими меня с насекомой неуклюжестью, - Понимаешь ведь, что… Ты же у нас не особо фанат публичности, верно? На блаженствующем лице Джина невозможно было углядеть ничего, кроме этих подстриженных глаз. - Ты, ты видишь меня?       Ну и что за идиотский вопрос, придурок. В ответ доктор лишь чуть качнул зрачками, выражая то ли своё согласие с заданным вопросом, то ли несогласие идти на контакт. Что я должен чувствовать сейчас, интересно? Я оглядел неподвижного Джина перед собой: уродливые веки, поджатые губы, а так, полностью деперсонализированный образ врага. Он не знал, как носить стигму. Он меня что, этими гляделками пытался оштукатурить? Глупо вышло, если он и вправду обижается – от любимчика до могилы здесь один рывок, винить за который следует лишь себя. У меня заныло под ложечкой, до такой степени на него глядеть было тоскливо, просто скука берет. Синеющая неоновая подсветка, обволакивающая помещение, делала его похожим разве что на работника токсикологии, но никак не на экспонат. - Говорить то хоть можешь? – уголок рта дернулся от неприятной догадки. В ответ Джин лишь открыл рот, высовывая темный, не деформированный язык, - Ну и чудно. Его тупые умертвленные глаза походили на коров в загонах. Мне не хотелось открывать эту клетку, но чувство жалости слегка надавило на связки, так что пришлось сказать: - Мне тебя не жаль, - хотя сказать хотелось совсем не это, - Ну и морда, и как тебя звать теперь, бессонница? – абсолютно не к месту, я рассмеялся, словно это правда была хорошая шутка. Наверное, он бы улыбнулся вместе со мной, если бы она правда была такой.       В нос ударил мокрый запах теплого одеколона. Скрипнули тонкие ножки стульев, подвывая блюзовой музыке кабаре, и за столик позади опустилась, кажется, пара человек. Дисгармоничные звуки, словно восьмая нота, только семь всегда было моим любимым числом. Я покорно обернулся, улыбаясь необрезанными зубами вязкому каннибалоподобному взгляду. Отец Джина, севший позади нас, казалось, носил в кармане библию, в которой было лишь три строчки: ничего не вижу, ничего не слышу, ни о чем никому не скажу.       Меня прижало к коленям собственным поклоном, показавшимся душным – впрочем, какая разница, вполне уместно. Гендиректор одарил меня скупым мимолетным кивком, а Хосок, справа от него, только долго прозрачно посмотрел, словно видел перед собой лишь покосившийся стул. Вот же люди, мне захотелось завыть от чувства собственной беспомощности. Это уже даже не субординация, а просто отношения шеи и топора. Что тут сказать, мне не то, чтобы ненавистны, были банально неуютны эти выставки. Я смотрел на собственную блевотину, которую эти извращенцы ещё почему-то и жаждали купить. Шкуры, кожа, просто тряпки – блять, да что это за трофеи, которым шуба дороже репутации – да и другой вопрос, разве я уже отличался хоть чем-то от них? Слепота или жесткость, без разницы, весь мой мир строился исключительно на подмене понятий, так почему же я не могу просто потерпеть в очередной раз? Правда, зачем – дурацкий вопрос. А зачем не терпеть? Зачем смиряться, зачем протестовать, зачем думать, зачем притворяться, зачем играть в это, зачем подыгрывать, зачем проигрывать, зачем, зачем, зачем… Джин рядом хрипло втянул воздух, словно помимо век, у него вырезали ещё и связки. И что мне теперь делать с этим отростком психологического вандализма? Чего они ждут от меня в ответ: символа? Коленопреклонства? Не то, конечно, чтобы его увечья меня трогали, только кожа чесалась, я сидел рядом с муравейником. Тысячи личностей, и ни одна из них не человек.       Чимин сегодня не выступал, по вполне понятным причинам. Ему теперь в этом, вроде как, не было нужды, хоть я и не был уверен в том, что моя протекция была ему даже немного интересна. В просветах месива недомокшего мяса на сцене на секунду проскользнуло его лицо, кожа зацепилась ошметками за вешалки нарядов. А ему идёт эта многоликость – человек невидимка в толпе.       Со времен прошлой чистки зал слегка обеднел, ни одного из жополизов Намджуна сегодня магическим образом было уже не увидеть. Живые манекены на сцене в подпевку скрипнули чужой кожей. Джин рядом снова судорожно выдохнул, кончики его пальцев застучали на коленках так, словно по барабанным перепонкам накрапывал дождь, и до меня дошло, что его попросту крыла паника.       Он походил на человека все меньше, чем дольше я рассматривал его изувеченное лицо. Амебность, объяснимая для патологоанатома, заставляла выглядеть его просто жратвой с истекшим сроком годности в сегодняшнем положении. Да я ведь не соврал ему, эта ящерица не вызывала у меня раскаяния при всем желании. Даже его истерзанные веки меня не пугали, я только и думал о том, как сейчас было бы легко провернуть его глазницу пальцем вокруг своей оси. Интересно, правда, больно ли плакать, когда даже не можешь спрятать глаза от слёз.       Это так очевидно, что хочется разодрать себе лицо в мясо, вскрыться, как рождественский подарок, тут же дело в энтузиазме, я весь расплывусь, растекусь, господи, какой же это был мрак. Хосок, даже если и подозревал что-то, разыграл сегодняшнюю сцену щенячей ущемляющей ревности лишь затем, чтобы я искал новые колени, на которых могу перед ним упасть. Задобрить его, чтобы меня приласкали, приласкать его эго, я ему вылижу до блеска этот роман с отомщением, этого ведь он от меня ждет? Чёрт, мысли путанные, бессмысленные, выход имел не больше смысла, чем бездействие. Ублажить их, порадовать, разозлить их, разорвать, недорваться, я сам себе ловушка, а значит, чего хотят они – того же хочу и я. Или наоборот. - Эй, - он повернулся ко мне. На надсаженном блеклом лице не осталось ни намека на существование имени. Пергаментное оригами вместо судьбы, избитое и покалеченное, а его глаза все такие же полые, даже эти обрезки, настолько бессмысленные, что даже не замечаешь травмы, когда смотришь на них. В школе такие люди не получают ни писем с признанием в любви, ни угроз о расправе. Какая бессмысленная долгая трагедия для шестерки, - На сцену.       Покрытые синим светом, отбивающим аппетит, зрачки напротив пульсанули, на алебастровой шее вздернулась нервическая тараканья вена, побег малокровья. Постриженный умертвленный глаз не был способен передать его романтичных настроений, только пальцы Джина скрючились так, словно он пытался проломить себе кость. - Эй, ты не слышал, что-ли? На сцену, говорю. Хосок за моей спиной едва слышно усмехнулся. Не его я видел в кошмарах, не его боялся – для такого человека, что собственная любовь, что собственная ненависть – уже подвиг. Жертва любит быть жертвой, в этом и состоит её мазохисткое обаяние, а пешку же даже нечем оскорбить. Его травма немая, да и сам он не особо разговорчивый, так что, если сделает всё, как я попрошу, только прикроет и себе, и мне спину. Что ему ещё остается? Скрип. Скрип.       Джин поднялся со стула, пара гостей поблизости от меня недовольно повернулись, отвлеченные от подобия культурного снаффа на сцене. В обрубках глаз сверху меня невозможно было прочитать ни строчки – пустой, словно в белки залили кислород. Доктор только наклонился ко мне, безликое олицетворение страдания, я отчаянно пытался представить его на коленях с поводком на шее, но в ответ он лишь оборвал мои мысленные карусели, сказав тихо, сухо, словно просил о стакане воды: - Чудовище, Тэхен. Вот твоя сущность. Почему-то я смог лишь улыбнуться ему в ответ.       Раздался мокрый шорох. Полуголые девочки шарахнулись в стороны, испуганно пропуская поднявшуюся сгорбленную фигуру в самый эпицентр. В нос мне неожиданно резко ударил запах освежеванного мяса, будто я только что вошёл в помещение. Девочки в человеческой коже одна за другой начинали морщить носики, словно от их нового коллеги ужасно воняло. Наверное, просто увидели его лицо. Джин сел, свесив ноги с края подсвеченной блестящей сцены, неморгающие глаза в царапках, ослепшие и побледневшие от света прожекторов, уставились прямо на меня. По залу прокатилось шуршащее эхо, мух включили на малую громкость. Гости стали перешептываться, в голосах то ли удивление, то ли насмешка – поняли, видимо, кто перед ними сидит. Я только обернулся назад, на директора Кима, получив лишь скупой одобрительный кивок. Он походил на псину в наморднике, перед миской, полной еды. Ничему он не учится, во взгляде ни покорности, ни ненависти, только эта дырявая пустота, делавшая его похожим на консервную банку. Его глаза секундно метнулись за мое плечо, туда, где верной охраной стоял Чонгук. Уверен, тот наверняка прошептал ему одними губами что-то безвкусное, вроде «прости».       И чего он уселся там? Что с ним теперь было делать? Они, похоже, ждали, что я не как с экспоната, а как с предателя спущу с него кожу. Метафора, или скальпель, разницы, наверное, особо не было. Заставить его сдирать своё лицо об пол, грызть этим сучкам на сцене каблуки, что за гротескная усмешка за само существование. Игра на повышение, игра на выживание… Жизни они не знают, в руках пушки, на языке раскачивается наркота, а внутри всё тот же ребенок, не понимающий смака вседозволенности. Новые деньги, старые деньги – богатей, пока не поперхнешься, задуши себя быстрей, чем это успеют сделать другие. Не воспринимай близко к сердцу, это можно принять. - Джини, - он безлико поднял голову. Пара человек в зале, приподняв брови, оглянулись на мой голос, пробившийся сквозь фоновую музыку сомнительной классичности, - В позу. Эти люди так забавно смеются, когда перед ними встают на колени.       А он сел, как собака. Смешки по залу пошли громче, озлобленные, нарастающие. Они могли бы съесть его мясо сырым прямо здесь, и сковородки не надо. Да чем он их, чёрт возьми, так смешил, похож лишь на пустое оружие в догги стайле. Неужели, и правда у них в легендах были эти сказки про намджунову псарню? - Эй, - в зале стали уже откровенно смеяться, озлобленно, дико, - Голос. - Гав! - побледневшая девочка слева от Джина вздрогнула, пошатнувшись, её нога на тоненьком каблучке дернулась, словно она сдерживала порыв подопнуть его, - Гав. Такого умиротворения при виде живодерства на лицах было ещё поискать. Джин смотрел на меня с безликим перегорелым презрением. Ладони на потном полу, вокруг запах свежеснятых шкур, вписывается на удивление потрясающе, прямо картина рождения нового мира. - Голос, я сказал. Ты что же, плохо слышишь? - Гав! Гав! Зал уже покатывался со смеху так, словно, кроме этих публичных унижений, их ничто в мире не могло развеселить. Это был надрывный, обреченный закончиться смех. Омерзительно, боже, до чего его довели. Рекурсивная сучка, сам со своим же поводком в зубах, а они насмехаются только потому, что сами в любой момент могут оказаться на его месте. Невольно, я почувствовал, что всё это время и сам проветривал дёсна. Просто потому, что это не я, пока что не я – как тут не улыбаться? - Достаточно, - рука Хосока легла мне на плечо, смешливый голос заставил вздрогнуть, - Хороший мальчик, ублюдок. Ублюдок. Хороший мальчик. Без разницы. Скоро зажгут свет.

***

- Что ты ему сказал?       Чимин, плавающий в белом фонарном свете, как в аквариуме, лениво повернулся в мою сторону, окинув взглядом так, словно оценивал одежду, и пустотно усмехнулся. Глаза у него рваные, сорвавшиеся с цепи, на лице безразличие, а дышит так, будто подсел глоткой на гвоздь. - Чимин, что ты ему сказал? - Ты это, ответь лучше, пока у всех есть ещё силы терпеть тебя, - Чонгук, трясущийся рядом в машине наклонился, кладя мне руку на колено, и делая этот диалог в одну сторону похожим на спарринг. Тоже мне, ангел хранитель.       Всё это было странно, как минимум – как максимум, кто будет оплачивать мои похороны? Хосок, очевидно, недолюбливал проституток, а моя, блять, малышка себе на уме, ластится ко всем без разбора, хочет меня разозлить или просто играется в кошки мышки? Кто его поймёт, говорю же, моя малышка не в своем уме. Чимин только беззаботно откинул дорогущий шарфик, попавший краешком мне по лицу, словно пощечина. - Он ведь что угодно мог ляпнуть, Тэхен, - Чонгук придвинулся ко мне, доверительно заглядывая в глаза, словно это лишало его слова свидетеля. В ответ я только положил ему руку на лицо, убегая от измученных долголетних глаз. Не осталось никаких сил на это падение на доверие. - Как вы меня оба заебали, знали бы, - голова упала на грудь, а Гуки сбоку доверительно прижался, проводя своей рукой все выше мне по бедру. Чимин, скосивший взгляд, только безразлично отвернулся к таящим на скорости деревьям за окном.       На кокаине нельзя сидеть, это, в определенной степени, правда. Я склонен был доверять фразам, которые оправдывали меня, так что, наверное, сейчас это было просто необходимостью: мозги не летали. Предчувствие предчувствием, дурная привычка, но по другому я попросту не смогу разговаривать, чувствую, что вот-вот отключусь на чужих подушках из пальцев. Меня внезапно окатило чувством безразборного омерзения: манерность отродья – аддиктивность, что тут признавать? - Чимин, - куколка нехотя повернулась, пластиковое лицо бликовало ошметками, по коже была вычерчена сетка, - У тебя ведь с собой? Чимин дернул плечом, я, наверняка, отвлек его от жизненно необходимых умозаключений. Он посмотрел на меня чуть более осознанно, и от того уже сердито, но все таки начал шариться по своему телу крохотными ладонями, залезая в задний карман шершавых брюк. - Тебе помочь?.. – рука Чонгука сильнее сжалась на внутренней части бедра, почти вполтную к паху. Боже, какой же сладенький у него голос, если не смотреть на разрозненное доверчивое лицо. Забавный он актер, как для лицемера. - Машину трясет, - Чимин развернулся ко мне на этих словах, игнорируя шепчущего Чонгука, мимикрируя нечто подобное улыбке. Он, похоже, не так хорошо уже умеет мне врать, а значит, наверное, доверяет, - Давай я сам. Холодные, кажущиеся влажными, пальчики, ухватили меня за подбородок, так что я непроизвольно дернулся. Какая он куколка, от марионетки одно слово. - Чего смотришь? – Чимин приподнял бровь, глаза все ещё проветривались, витал где-то в своих мыслях, - Открой рот.       Он заполз пальцем мне под губу, не дожидаясь выполнения своей же просьбы, бросив при этом мертвый взгляд мне за спину, словно мы ехали на катафалке, усмехнувшись слегка, и подмигнув Чонгуку. Ладонь папиного сыночка до боли сжалась на моей ноге. Чимин протолкнул палец вбок, оглаживаясь, и втирая мою просьбу мне в десна, отчего захотелось ему этот палец с корнем откусить. Он повторил это ещё пару раз, пробормотав себе под нос что-то вроде «не хватит скажешь», и снова отвернулся. Я невольно щелкнул зубами, ожидая, пока начнут неметь дёсна. - А теперь, Тэхен, ради собственного блага, - не глядя на меня, Чимин очаровательно сверкнул пергидрольными зубками, - Отъебись, а?       В окнах двухэтажного особняка на разросшемся длинном фундаменте горел желтушный свет. По мере того, как машина приближалась к парковке перед домом, тихо шурша по гравию, почти не слышно, словно мы собирались ограбить эти двери, стекла тухли одно за другим, походя на протухшие соты. Мешаясь с привкусом кожи, в салон машины просочился ночной мокрый воздух, делая моё перманентное ощущение дежавю похожим уже на издевательство.       После сегодняшнего вечера в голове всё плыло. Проспаться бы: уснуть не за тем, чтобы пришлось просыпаться, как говорила моя мама. Что же, её слова удивительно подходят таким ситуациям. Кровь и огрызки плоти – пот, который стекает по коже от страха, всегда пахнет по другому – и всё это в одном рту – какое облегчение, что рецепторы, наконец, начали неметь. Всё равно, разницы, между немотой и безмолвием мне, похоже, было не понять.       Когда машина остановилась, Чимин так и остался сидеть на заднем сидении, молча разглядывая свежеобработанные ноготочки, из-под которых уже успели вырыть и подчистить всю кровь. Затягивающиеся шрамы на его лице были покрыты почти умертвленной коркой крови, в темноте казавшейся болотом. Я только устало кивнул водителю через зеркало, чтобы тот вышел и открыл куколке дверь, пока Чонгук успел уже самостоятельно вылезти из машины. Чимин соскользнул с сиденья, слегка потягиваясь, и поправляя, пошедший складками, на своих плечах, плащ, из светлой кожи, выглядящий марким и хрупким, словно одно неосторожное движение, и материал разойдется по швам. - Тэхен, - он обперся о дверцу машины, заглядывая внутрь и улыбаясь одними губами, - Завяжи мне пояс на курточке, а? Вот же тварь. Любой каприз.       Я вылез из машины вслед за разминающим шею Чонгуком, повернувшимся к фасаду дома, и хмуро разглядывавшим продолжающие гаснуть, одно за другим, окошки. Похоже, что та молоденькая невежественная экономка перед сном совершала обход по безлюдным гигантским комнатам. Я обхватил Чимина поперек талии, схватив хвостики болтавшегося пояса, затягивая концы, и притягивая его поближе к себе. Ну что у него за бесполезное обаяние, походит на фарфоровую вазочку даже больше, чем на статуэтку. Только эти царапины и придают ему вида. - Я не думаю… - куколка подняла на меня голову, терпеливо ожидая продолжения, - Не думаю, что это хорошая идея, Чимин, - он только пространственно улыбнулся, словно не понимал, о чём речь, - Хосок не любит таких, как ты. Чёрт, да он никого не любит, просто, тем более… Он перебил меня, интонация засквозила сочувственной пренебрежительностью, словно разговаривал он с задыхающейся в мертвой воде рыбкой: - Тэхен, - ледяное прикосновение обожгло кисть, я непроизвольно дернулся, оглядывая его мечтательное, искаженное полусумраком лицо, - Я не прошу тебя доверять мне, - Чимин усмехнулся, начав чуть поглаживать мою кисть, и помогая затянуть узелок потуже, - Правда, не прошу, я и сам всё понимаю, - его застеленный взгляд оборвался, упав мне на губы, - Просто не испорти ничего. Сам знаешь, надо же его как-то задобрить.       Хосок сидел в своем излюбленном кресле в кабинете, сложив обутые налакированные ботинки на низенький столик, на котором, чего удивляться, стояла открытая граненная бутылка, и наполовину опустошенный стакан в придачу к ней. Айко, наверняка, уже спала в комнате или нежилась с этой зверушкой в отражении зеркал, не знаю, без разницы, не хочу даже думать про неё, про них. - Добрый вечер, Господин, - я ударил ладонью Чимина по пояснице, чтобы он склонился вместе со мной и Чонгуком, но моя кокетка только обнажила зубки, скользнув взглядом по вычурной обстановке комнаты. - Шмалью за километр пасёт, - Чимин, продолжавший демонстративно разглядывать комнату, перевел взгляд на неподвижно вросшего в недра кресла Хосока, - Нервничаете, Господин? Боже, вот же зверушка. Чего он этим добивался, понять мне было не дано. Хосок безразлично приподнял бровь, на рептилоидном лице спектр эмоций близился к нулю, но я заметил, как кончики его пальцев едва подрагивали. В ответ он лишь фыркнул, слегка смазано поворачиваясь ко мне. Похоже, уже успел прилично так полакать из своей кружечки. - Как настроение, Тэхен? – его глаза заблестели, - Всё в норме? Я только кивнул ему в ответ, от дурного предчувствия, загноившегося в горле не в силах выдавить ничего, близкого к адекватному. - Ты присаживайся тоже, давай, давай, - он похлопал ладонью, почему-то, по подлокотнику кресла рядом с собой. Я кивнул ему в ответ, сев, тем не менее, всё же, на диван напротив.       Чимин, не дожидаясь приглашения, прогарцевал по комнате, обогнув со спины кресло Хосока и приземлившись рядом со мной, успел во время своего путешествия где-то на полу потерять плащ. От него повеяло резким, но, тем не менее, все равно остававшимся притягательным, запахом женских духов, при каждом его движении разлетавшимся в воздухе. Куколка довольно потрясла уложенными, слегка отросшими волосами, почуяв мои мысли. - Гуки, - Хосок поднял плавающий аквариумный взгляд, не сулящий, по крайней мере, долго и счастливо, - Налей гостям и уходи. Присмотри пока за ней, - Господин перевел взгляд на меня и пустотно улыбнулся, заставляя смимикрировать эту беззубую улыбку ему в ответ.       Я заметил, что в присутствии Хосока, Чонгук никогда не смотрел мне в глаза. Хоть осмотрительности ему не занимать, только всё равно в глотке душно, органы мне не по размеру. Разливает кофе, алкоголь, прибирается, говорит, да что угодно, а у меня вечно между гланд стрянет это чувство. Я готов был сплюнуть собственные органы ему на лицо. Не доверяй, не доверяй, не проверяй, просто не доверяй. Не доверяй тем, кто не доверяет тебе – а если доверяют, всё равно не доверяй и наеби. Не доверяй себе, наеби себя, дай другим наебать, я схожу с колес от собственной риторики, невозможно находиться с ними в одной комнате. Бля, да я себя не выношу, это тело мне не по размеру, давит, висит мешком на собственной шее, брось это, сбрось шкуру, просто прекрати, я сам себе невыносим, такая вот относительная пытка. Относительно кого? Неужели, им может быть так же гнусно от одного моего существования? Отрезать бы их, только это не помогает, в этой влюбленности в лезвия, так и будешь кромсать всех, пока не доберешься до самого себя. Чёрт, мысли поплыли. Я сжал руку на запястье, фокусируясь на форме часов и повторяя про себя их стоимость, как мантру. Забавная, наверное, картинка со стороны. Захлопнувшаяся за Чонгуком дверь скрипнула, прерывая мои истерические потоки. - Тэхен, - Хосок, до сих пор продолжавший демонстративно игнорировать, не менее демонстративное, существование Чимина, наклонился ко мне через стол. В его руке подрагивал заново наполненный стакан, - Я ведь не из вежливости спрашиваю, по делу, можно сказать, так что отвечай честно, как ты? Его бездонные глаза хотели есть. - Я… - Чимин, чрезмерно сочувствующе улыбнувшийся, так, что походило это больше на издевку, поднес мне бокал под самый нос, снова слушая бесконечный монолог, - Я себя виноватым чувствую, сам понять не могу, в чём дело. Хосок только усмехнулся в ответ, откинувшись в недра своего кресла и покачивая стаканом с постукивающими кубиками льда. - Брось, Тэхен, - он сделал глоток, чуть прикрыв тонкие веки, - Какая вина? Чего тебе бояться, сам подумай? Правосудия? Полиции? – Хосок несдержанно усмехнулся, - Тебе страшен разве что суд Линча, а кто здесь не мазохист? Так что, просто попробуй получить от этого удовольствие. - Карма, Господин, - Чимин, очаровательно поджавший губки, повернулся к креслу Хосока, слегка склонив корпус и понизив тон голоса, словно не хотел, чтобы я слышал, - Тэхен ведь верит во все эти предрассудки. Хосок задержал на нём взгляд, скользнув по свежевыглаженной, новенькой рубашечке, уже не той, с бантиком, что была на Чимине сегодня вечером, и ответил мягко. Этот разговор его невероятно забавлял. - Неужели? – Чимин несколько раз кивнул в ответ, непроизвольно выбив из Хосока улыбку и засияв в ответ, он совсем успел забыть об изначальной теме разговора, - Брось, Тэхен, это всё бред. Карма – это просто оправдание влюбленности в виновность плохих людей. Началось.       Я только кивнул ему, делая глоток, стены мазнули перед глазами. Виски продавило осознанием медленной, карикатурной бесполезности нахождения меня в этой комнате. В своей рефлексии я похожу лишь на амёбу, выходил не диалог, а одна инертность. Как они там называли это? Тошнота? Звучно, конечно, только мало общего имеет с реальностью, да и не то, чтобы я был сильно с ней связан. У меня в глотке копошатся эти потоки сознания, трупоеды, почему им до сих пор в голову не пришло называть меня муравейником? Эти твари делают из меня паразита, я сам себя пугаю изнутри. Хочу сделать их счастливыми, а они меня поедают. - Тэхён, - я поднял голову, замечая, что Хосок, с зажатым в одной руке бокалом, уже стоял надо мной, склонив чуть набок голову, - Закинулся, что ли? Я покивал ему пару раз в ответ, пытаясь, видимо, придать себе этим важности. - Забавный ты, - Хосок глухо безрадостно рассмеялся, запустив ладонь мне в волосы на макушке, и потрепав по голове. Его зрачки, казавшиеся крохотными в тусклом освещении, плыли, делая глаза похожими на бездумные белки млекопитающегося, - Ты всё сделал хорошо, - он прищурился, так и не выпуская сжавшуюся руку из моих волос, - Это забавно. - Забавно… - он скользнул взглядом по моим тающим, как сорбет, чертам лица. - В конце концов, просто прими это, что ещё остается делать? Искусство требует страданий.       Искусство требует страданий тогда, когда в нём нет осознанности. Учитель Чон говорил мне это как-то раз, хоть он и был настолько же далёк от самого понятия искусства, как от профессиональной езды на сноуборде. Говорил так, словно знал, что его голову я видел только прибитой на стенку: меня всегда забавлял этот трофейный характер отношений. - Не ребячься, Тэхен, - Господин, наконец, выпустил руку из моих волос, - Это унизительно. Унизительно, что же, он был прав, в конце концов. Кем я вырасту, если вырасту хоть когда нибудь? - Что вы ему мозги пудрите? – я непроизвольно вздрогнул. В ласковом голосе Чимина проскользнуло пренебрежительное раздражение, - Пару часов назад куклоебом называли, а теперь просите не переживать? Я откинулся на спинку дивана, уходя от близости алкоголизированного Хосока и прикрывая глаза. Кто из нас ещё ребячился больше.       Чимин приподнял бровь, выглядывая что-то у Хосока в лице, уже успел забыть риторическую направленность своего пространственного вопроса. Чистенькое гладкое лицо отсвечивало от лампы, а глаза уставились мимо меня долгой грязью. Хосок слегка развернулся на сипловатый высокий голос, пробегаясь по одежде Чимина взглядом. - Конечно, как вас ещё называть? – его притупленные клычки блеснули. Вот же акула, настоящая рыба, перерезает все попытки диалога, как ни в чём не бывало, - Или что, тебя это тоже обижает?       Чёрт с ним, лишь бы держал язык за зубами. Комната вокруг вскрылась мягкими шрамами, они сползли с его щек на обои, сворачиваясь мимо меня. Я, наверное, слишком устал, пропуская мимо ушей все слова, не касавшиеся меня непосредственно. Мне не хотелось выплывать со дна раковины. Чимина было бесполезно просить быть поаккуратнее, свою неконтролируемую тягу к поеданию чужих ран он одевает под сострадание, под послушание, прячет под одеждой зубы, и именно поэтому и страдает эксгибиционизмом. Такие воровки объедают тебя до костей. - Меня? – Чимин отхлебнул из своего стакана, спокойствие на его лице напоминало надгробное, - Нет, спасибо, я не страдаю манией величия. Лицо чуть запьяневшего Хосока слегка потемнело. Продолжал он при этом всё ещё стоять, свесившись над моим лицом, с неясным намерением, похоже, задавить меня на этом диванчике. - И чего смотрите так? – Чимин пробежался чуть обожженным языком по губам, усмехнувшись застывшему Хосоку, - Настроение испортилось? - он сочувственно надул губки, наклонив голову и напоминая одичавший манекен. - Ты что делаешь? – бесполезно, даже собственные слова отдавали коматозом. Я едва ворочал языком, омерзение от осознания ситуации засочилось по рецепторам. Вот же тварь, - Прекра… - Тебя спрашивал кто-то? – Чимин, равернувшийся ко мне, улыбнулся, широко, бессмысленно, черты лица его поехали на этой улыбке по швам, и подмигнул мне, что совсем не сочеталось с его словами, - Спрашивал, а? Я непроизвольно перевел взгляд на Хосока, вздрогнув. Его расширенные зрачки пульсировали от напряжения, на заточенном под превосходство лице перекатывались блики с бокала, ломая ему челюсть пересветами. Да что за бред, почему он просто не вышвырнет эту зарвавшуюся танцорку вон? - Омерзительно, Господин, - Чимин акцентировал последнее слово, дергано усмехнувшись и разглядывая Хосока, как сквозь клетку, - «Оближи мне обувь», - он передразнил корявым голосом, заломив кисти, словно в молитве, - Боже, блять. Совсем спились, что ли? Я дернулся, уже в попытке закрыть ему рот ладонями, но Чимин просто отбил мою руку, даже не взглянув. В его немытых испорченных зрачках затанцевала карикатурная ненависть. - Или что, это ваша манера общения, скажете? – рука Хосока, сжимающая хрупкий бокал на уровне моего взгляда, покраснела, побежав венами, - Что, сестренку свою тоже просите ботиночки полизать? Бац! Стакан, приземлившийся на мягкий ковер, стукнулся об ножку стола, расколовшись на пару кусочков, под моими ступнями разрыдалась дорожка из глухого стекла. - Тэхен, - беззвучная интонация Господина оглушила меня, - Выметайся. Говорю же, дурно все это пахнет. Хосок тяжело дышал, так, словно был возбужден.

***

- … неудобно, а? Тихо, так, будто в ушах стекловата. Кажется, стоит пошевелиться, дрогнуть, и сдам себя с головой. - Я спросил, удобно тебе так? Отвечать, что ли, не хочешь?       Я прополз на коленях еще пару десятков сантиметров, возвращаясь к едва дышащей, приоткрытой двери. Тише, тише, заскреб лапками по полу, словно таракан, лишь бы добраться до этой стелющейся полоски света. Когда голос Чимина снова замолк, тишина, кажется, порвала кожу в мясо. - Стесняешься говорить со мной так, да? – издевательский голос куколки отдавал чем-то материнским, - Ну, что же, я понимаю. Не укладывается в голове, виски оголились. Неужели он думает, что он перегнет этим палку? К Хосоку не подступиться через самобичевания, он самоизбранный бог, чем он только думает? Всё же, я не заметил, чтобы Господин настолько налакался, чтобы спускать это представление с рук. И это его план?       Хосок стоял перед куколкой на коленях, сжимая ладонями ткань пошедших складками брюк. Голова опущена почти на грудь, тело смято, как с мусоровоза, но даже в такой позе сложно было увидеть в нём обездоленного. Что же, похоже, Чимин и правда читал инстинкты людей, как по субтитрам. Да каких людей, чёрт возьми, что в нём человеческого, кроме жирных банковских счетов? Он и на коленях походит на хозяина зоопарка, просто наслаждается собственной вседозволенностью, прибей его за гвозди на стену – все равно почувствуешь униженным лишь себя. Странные предпочтения для человека такого склада характера, конечно. Поэтому, видимо, так и тянет подсмотреть. Словно всё же так и надеюсь увидеть это нищенство, хоть на секунду, в его глазах. - Ты, говорят, проституток ведь недолюбливаешь, верно? – я заглянул за косяк двери снова, сердце простучало по гландам, так, что я боялся захлебнуться им. Чимин, находившийся спиной ко мне, присел перед Господином на корточки, судя по наклону головы, разглядывая чужой склоненный затылок, - Неприятно, наверное, а? – тишина мазнула ножом по ушам, - Отвечай давай, когда я тебя спрашиваю. Хосок только кивнул ему в ответ. На месте его лица сквозила голодная черная дыра, обезличивая все эти сладострастные унижения. - Ещё и не пидор, наверняка, - Чимин фыркнул, поднимаясь с корточек и кладя руки в карманы своих брюк, - Не переживай, на меня и не такие покупаются. Хотя, хуй с тобой, тебе, наверное, без разницы. Бьешь, бьешь, свою очаровашку, насилуешь ее, что есть мочи, а толку то? Только злишься сильнее, правильно я говорю? Чимин беззлобно рассмеялся, запрокинув голову и запустив руку в свои волосы. Со спины, мне, почему-то, показалось, что кровь со вскрывшихся ран сейчас потечет ему по воротнику. - Ну, ну, куда пополз…       Стена перед моими глазами дернулась, этот дом был готов развалиться на части, сожрав меня с глазами на петлях в дверном проеме. Поэтому ей так нравилось подглядывать за мной? А, да вряд ли, она и не пыталась скрываться. Я дернулся, стукнувшись об стенку и чуть не выдав себя, от внезапной бесполезной догадки, что она сейчас сидит здесь рядом со мной. А ей бы правда пошли эти коридоры. Скиталась бы по этажам, рыскала меня по разным комнатам, пока дойдет – заблудится сама в себе, и придет обнищавшая, просить у меня благословения, обгладывая костяшки пальцев. Её раскаяние всегда больше походило на каннибализм. - Стой на месте, кому говорю, а… Чимин лениво перебил дернувшегося в сторону Хосока. Его заискивающие интонации тянули меня снова заластиться, спрятавшись за приоткрытой дверью. - Ползаешь тут по комнате, пачкаешь всё грязью, - куколка запустила пальцы Господину в волосы, поглаживая, как одичавшую собачку, - Такие дети не станут хорошими взрослыми. Он неожиданно рассмеялся, собственноручно нанося увечья этому образу змееда. - Все вы, уебки, одинаковые, - Чимин снова хихикнул, надсадно, так, словно связки ему рвало счастьем, довольный, будто выиграл в лотерею, - Пойдете по головам просто ради ощущений, легкая дорога, говоришь? Почему тогда всё ещё ищите рай лишь у чужих ног? Молчание Хосока меня напугало. Он сидел неподвижно, врос коленями в паркет, поедая эти слова, как коллекционер, суп, блять, что ли, из них варить собирается? Я опустил глаза, в голове мёртвая прострация, замечая, что обутая ступня Чимина постукивала Господина в области ширинки. - Бедняжка, - тон Чимина понизился, словно он доверял Господину сокровенную тайну, - Думаешь, не знаю, почему тебе это нравится, а? Говорю же, все вы, придурки, одинаковые. На игле со своим ультранасилием, самому не стыдно виснуть на чужой коже? Сепарируйтесь, наконец, я почти готов умолять, - он рассмеялся, - Тоже мне, отростки. Чимин подопнул скрючившегося Господина между ног. Если сблевану сейчас, смогу убраться из этого коридора вплавь. - Боже, это то что такое? – куколка, похоже, снова обнажила зубки, пальчики перебирали воздух, он пришел в невероятный восторг, - Серьезно? Ладони Хосока сжимались на ткани брюк так, словно она сейчас расползется на выкройки, но он до сих пор не проронил ни слова. Мажет жутко, неужели и вправду не заметил, что я ползаю возле них, словно червяк.       Я не мог заставить себя отойти от этой двери. Чёрт с Чимином, садист из него такой же, как и флорист – он способен подстроиться под любого, с кем будет разговаривать. И что я должен был делать с этой картиной? Никакого облегчения, никакой радости, мысли только о чужих глазах, что вот-вот выпрыгнут из-за угла, меня может сожрать эта игра в прятки. Сиюминутная прихоть Господина мне может стоить жизни, не могу избавиться от этой мысли, и чем ниже опускается его голова, тем только страшнее, словно у нас одна, на двоих, гильотина. Чимин снова напряжно хихикнул, подопнув Хосока по паху и звуча алчным до радости ребенком: - Неудивительно, что твоя сестренка никак не могла забеременеть как следует, с таким-то отростком. Жуть.       Я непроизвольно хихикнул, зажав тут же сам себе рот рукой, почти не в силах сдерживаться, и выдыхая в ладонь со свистом. Почему-то меня это насмешило до невозможности. Может, тоже самое моя куколка и сказала Господину сегодня вечером, паразитировать у него получается явно лучше, чем вести беседы. Вот уж точно, хороший мальчик, ублюдок.       Я прислонился к стене спиной, все ещё держа ладонь у приоткрытого рта, из проема двери пахнуло оборвавшейся мёртвой тишиной. Минута, кажется, две, или ещё одна, и не слышно ни шороха. Захотелось выдрать себе глазные яблоки с корнем, может, они, всё же, просто шутили надо мной? Я заглянул за косяк двери медленно, ловя на зрачок бледную полоску света, делающей зрение похожим на приходы слепого. Чимин поднял голову, тяжело дыша, запрокинул её, и снова рассмеялся. Похоже, говорят правду, что если тебе самому не весело, то смеются над тобой. - Тэхен, - мои внутренности обвалились. Ласковый голос куколки проехался по ушам, - Чего мнешься? Я так и не смог убрать голову из проема, смотря обрубком лица на окислившуюся от страха в белый цвет комнату. Чимин обернулся, уставившись блеклым взглядом мне прямо в глаза. - Заходи. Вместе посмеемся.