Молочные глаза

- Чего мнёшься? – он пропел это снова. Чистый голос звучал молитвой в объятиях насмешливых слов, - Долго тебя ждать? Ждать? Чего он ждёт от меня? Я впечатался себе в мысли обрубком ступора, не больше, не меньше, ещё один кирпич в фундаменте этого дома. Кость, брошенная перед глазами, побледнела, будто вымоченная в отбеливателе, вот-вот растворится, утянув за собой и мои белки. - Чего замолчал? – Чимин повёл ладонью, пальпируя сгустившийся воздух и безрассудно поворачиваясь спиной, - Разве не смешно? Смейся, и весь мир будет смеяться вместе с тобой… Плачь, и ты будешь плакать один. Может, мне просто стоило бы умереть прямо сейчас? Анабиоз в сумке на поясе, на карманной связи с деперсонализацией. Я не могу уловить будущего на кончиках его слов. Только эти глаза, облепившие стены струпьями, сотами, многоликое омерзение, запаянное в пакете из кожи: миротворец в его взгляде стекал по стене. Во мне нет смысла. Нет той развязки, которой жаждет эта ситуация – что это, жадность концовки, какой-бы она не была? Обезвоживание? Я заблудился в собственном языке, глупо, наверное, выглядит со стороны, хотя, вуайеризм финала и не предполагает. - … Тэхён… Так тихо, безумно. Я, кажется, и правда схожу с ума. Голос, не громче, чем шевеление волос на затылке, прошелестел по ушам снова: - … Тэхён, Тэхё-он… Если мне не видно мира вокруг, то и ему меня, наверное, не видно тоже. - Вы ещё не закончили? – страческая рука Айко опустилась на косяк приоткрытой двери. - М?       Чимин обернулся вслед мягкому голосу, скользкое лицо, испачканное кривой улыбкой, казалось, впитывало в себя свет холодных ламп. Куколка прокатилась вверх и вниз глазами, зрачки скользили прожорливым садизмом, и я понял, что сижу перед Айко на коленях, вжавшись спиной в подол её юбки. Его взгляд насмехался: думаешь, она спрячет под ней и тебя? - Я пришла пожелать спокойной ночи Господину. Извините за беспокойство, оставлю вас, наверное, одних, - её невротическая манера разговора, лилась сейчас по ушам удивительно мягко. Наверное, я слышал больше, чем она имела в виду.       Айко подопнула меня коленом под спину, краем монотонного глаза проследив за тем, как я, наконец, отползаю в сторону, и неспешно закрывая дверь. Щёлк! Матовая тишина залила уши, оглушая собственным дыханием, почему-то хотелось расплакаться – скорее всего, потому, что я плохо умел. Я повернул голову назад, надеясь свернуть себе шею: - Ты не знаешь, он… ну, Чонгук. Он тоже в доме, да? Она легко рассмеялась, отходя спиной назад, и утягивая меня ступнями вслед за собой. - Думаешь, не прикончишь его в таком состоянии? – Айко подняла брови, на лице маска ребяческого удивления, кажется, измывается надо мной. Я приподнялся с колен, плечи потянуло к земле, отряхиваясь, и избегая смотреть в её ассиметричные, плавающие по всему коридору в темноте, глаза. - Заберу его, прежде чем домой ехать… Айко нахмурилась, оглядывая меня, как конченного полудурка. - Не думаю, что это хорошая идея, Тэхён, - она сделала ещё шаг назад, и я автоматически потянулся вслед угасающему голосу, - Просто останься до утра. Вот увидишь, так будет лучше. Глаза забегали по стенам сороконожками. - Лучше для кого? – я поднялся, наконец, с четверенек, смотря на неё сверху вниз. Её маленькое тело походило на канцелярскую булавку. - Лучше, просто лучше… - интонации Айко поплыли, и она развернулась, махнув мне рукой, - Пойдем, успокоишься, Тэхён. Сначала успокойся.       В комнате Айко на верхнем этаже пахло пережженными ароматическими палочками, которые стояли в своей тонкой вазочке целым букетом. Заправленная шелковым покрывалом кровать, взрылась крупными складками, окна распахнуты настежь, а за ними будто дно океана. Она обернулась вслед моим мыслям. - Видишь, никаких решёток, - такие люди, наверное, никогда не научатся смеяться вовремя.       Айко проплыла по комнате, покачиваясь из стороны в сторону, я повёл носом вслед за ней, но из-за резкого запаха ароматизаторов невозможно было уловить корку вони на её запястьях. Она опустилась на край кровати, не замечая меня – будто бойкотирует, значит, заметила в прошлую нашу встречу всё, что хотела увидеть. Я опустился перед ней на пол, в комнате не было ни одного стула. Её тяжелый парафиновый взгляд стек по моей макушке. Босые стопы перебирали воздух пальчиками, мне показалось это странным – она что, так и планировала подкрасться незаметно? В этом доме я ни разу не видел её без каблуков. - Думаю, мне лучше уехать домой… От её смеха я неосознанно положил на горло ладонь.       Айко склонила крупную голову, свет запутался в волосах нимбом, её звериное амебное лицо амбивалентно существовало в пространстве – забавная, всё-таки, она – по виску стекал нервический пот. Страшно, конечно, надоедала, эта пародия на общение, но если не играть с ними в гляделки, примут за слепого, всё равно не примут на свой счёт. Прозрачную куперозную шею Госпожи окольцовывали едва видимые синяки от пальцев. - Ну, а я так не думаю, - безмозглое хвастовство в её голосе отдалось холодком по спине, - Никто так не думает, понимаешь?       На тусклом лице остатки косметики, тушь посыпалась с век недоеденным ужином, попытки показаться лучше наделяли её странной никчёмностью. Боже, да соберись ты, наконец. Она не решит ничего за тебя, никогда не решится. Мысли заходили желваками, снова по кругу, пережевывая в ошметки собственную плоть. От укуса к укусу, невозможно же укусить самого себя за зубы, я не могу съесть самоедство. Оно грызется, тошнит и жрёт себя снова, тело на глазах исчезает, я сейчас лопну под напором десен, ещё один кусок, лишь бы насытиться, доесть, наесться, наконец, до себя… Боже, да остановись ты, наконец.       Я выдохнул, избегая взгляда даже на подол светлого платья женщины напротив. Выдох, вдох, как они учат на своих уроках самопознания, где на всё один ответ – просто дышать. Концентрируйся на дыхании, бля, да я задыхаюсь, у меня клыки, наверное, ещё и в глотке. Вдох. Да почему так, сука, больно. Правильно он сказал, чудовище – вот твоя суть. - У меня в комнате только ночевать не останешься, - пространственный голос заструился по корням зубов, словно это произнес я сам, - Ну, понимаешь… Глаза Айко всё так же неподвижно пялились на меня, как стеклянные шарики. Вздувшуюся мягкую кожу на лбу, казалось, можно было лопнуть иголкой, она вся показалась мне какой-то супообразной, я мог выпить её через трубочку прямо сейчас, стоило только подняться. - Что я должен понимать? – дыши, просто дыши, - Тебе прилетит, боишься? В ответ она лишь онемело посмотрела сквозь меня.       Вероятно, Айко тянуло ко мне, то ли как к собеседнику, то ли к настольной игре – не как к человеку, она и людей то настоящих не знала. Так или иначе, она рискует, даже дыша рядом со мной, такая вот адреналиновая гонка на скоростях на дне кастрюли. Раздела меня до восприятия экспоната, что, тоже хочет запереть между зеркалами или просто срывается от скуки? Я поднял на неё голову, она лишь вздернула подбородок волевым жестом, безвольная. - Мне вот интересно, - я вытянул ноги, суставы слегка хрустнули, нечаянно задев кожу её лодыжек, скользких, как аквариумные карпы, - Ты, ну, в смысле… Тебе разве не обидно, понимаешь? Сидишь тут, помалкиваешь, ещё и меня вытащила, будто ничего не произошло, спокойная вся. Что, неужели даже не ревнуешь? - К кому? – она вытаращила на меня тёмные круглые глаза, словно обезумела только внутри. Мне хотелось задушить её лицо. - Шутишь, да? – она прогоркло моргнула, очевидно соскакивая с темы, и, тем не менее, не сводя с меня взгляд, - Значит, ничего такого. Айко наклонилась ближе ко мне, тело автоматически дернулось назад, зубы сжались, будто на палке. - Ничего такого? Я и не видела ничего, Тэхён, - она отдалилась назад, кулаки разжались, - И тебе советую того же. По коже поползло омерзение, я был одет в чужую, лишнюю шкуру. Как бронежилет, сдувающийся от укуса пчелы. Боже, да это просто слова, разве обязательно строить всю свою личность вокруг интерпретированной риторики? Может, поэтому они так и возятся со мной, знают, что я пойму, что насадился глоткой на лезвие, только если мне об этом рассказать.       За спиной у Айко распростерлась гигантская, пушистая даже на вид, кровать. Ухоженная, выглаженная и выхоженная чужими руками, будто садовый цветок. Не думаю, что её пальцы справятся даже с тем, как надеть пододеяльник, хотя, это всё мелочи. Я не мог избавиться от ощущения, что от присутствия этой женщины комната начинала вонять.       В последнюю ночь в Японии я разрыдался у неё на груди, не способный выдавить из себя ни слова. Иди ко мне, мой хороший. Она прижала меня к самовытравленному телу, словно пыталась задушить, и стоило мне начать плакать, её руки опустились, разве эта тварь так думала убежать? Садистичная ласка, разве ты мне поверил, ты снова поверил ей? Какой маленький, какой глупенький. Иди ко мне, уебище. Разве ты всё ещё не понял? Обидчик никогда не помнит жертву, это жертва одержима тем, кто её обижал. - Ты ведь уже знала Чонгука, когда он был мясником? Айко нелепо рассмеялась. - У тебя все разговоры по кругу, Тэхён. Тебе поэтому некомфортно? – она сощурилась, прикусывая щёчку. Я проигнорировал её каннибалистические порывы, продолжив. В конце концов, я имею право себя отвлекать. Развлеку её. - У него сносило голову хоть раз? Ну, понимаешь, о чём я говорю, там… - Как ты? – она подняла брови. - Да, - язык зачесался, а, да у меня во рту уже муравьи. - Не знаю, - она откинулась на вытянутых руках, - Я его недолюбливаю, а не слежу за ним.       Её монотонное безразличие начало выводить меня из себя. То, что Хосок трахает всё, что движется, было вполне понятно, но неужели вся ситуация не взбесила её? Мне хоть и было страшно, но я злился, почему-то злился на них обоих, они заставляли меня злиться на себя. Ступни подтаяли, я оставил их прямо там, в коридоре, видимо, и из этой комнаты мне снова придется уползать. Да почему она не кричит? Почему не плачет? Не пытается флиртовать со мной, себе же на зло? Почему не разгромила ту комнату, не выпнула стрипуху из окна, не ударилась головой об косяк двери, ничего, почему не сделала ничего? Она будто сама не понимала того, что ей было всё равно. - А Чимина? – я придвинулся ближе к ней, пальцы чесались, почему она не попытается ударить хотя бы меня в ответ, - Его недолюбливаешь? - Кто такой Чимин? – она инертно перевела на меня взгляд, держась в рамках своего загона. - Мальчик в комнате, - я улыбнулся ей, наблюдая, как ни единой эмоции не появилось на её лице. - Я его не знаю, - Айко спрятала глаза себе на колени, - Ты хочешь что-то конкретное услышать от меня? Я отупело посмотрел на неё, она вгоняла меня в опустошение. Шепчущиеся стены покосились лабиринтом, комната сжалась до размера её крохотного зрачка, её безволие загоняло меня в клетку. Кажется, вся эта сцена могла бы произойти, сиди Айко перед ними на краешке кресла, чтобы не отнимать слишком много пространства. - Даже если так, что я могу сделать? Это же не изменит ничего. Похоже, она считала себя очень сильной за эти слова. Что же, сила матери в её бессилии, что тут ещё сказать. - Ты невыносима… - я рухнул головой на колени, подтягивая их под себя. К чему весь этот разговор? Просто очередной ингредиент моего голодного припадка. - Видишь… - она подняла глаза в потолок, - Вот и ответ.       Мне захотелось разломать её лоб на колючки. Не конкретно её, если уж быть честным, не конкретно проломить, не конкретно лоб, если уж говорить по душам, боже, да пусть хоть плюнет мне в лицо, её мертвенность невыносима. Айко не была его подставкой для ног, его персональным сливным бачком. Она была лишь частью этого дома. Родители, дети… Вся жизнь, крутящаяся лишь вокруг одной формы взаимоотношений – как я решил, где либо ты, либо тебя. Вырасти на синдроме подмены понятий, взвалив на себя груз вины того, кем ты никогда не являлся, но теперь обязательно станешь, всё равно, что не вырасти никогда. Разве это проблемы? Синдром принцессы – не диагноз, больничный тебе за такое не выпишут. Что такого, и правда, ты всего лишь тот, кем никогда не будешь, получается, тебе и не существует вовсе. Пограничная личность, забавно, разве для тебя действительно существуют границы? Даже внутри себя, ты иммигрант. Просто прости их, распрощайся, забудь, найди в себе силы. Правда, простить и забыть разные вещи. Простить то ты их, возможно, и сможешь, а вот забыть никогда.       Ну же, давай, позли меня, обними, меня это доведет, делай, что хочешь. Айко лишь перевела пережеванные искусанные глаза на меня, все больше напоминая консервную банку. Да что ей надо от меня, в конце концов. Притащила, подглядывая из-за угла век от скуки, я должен был прострадать перед нею всю ночь? Интересно, бывает ли ей хоть иногда больно. Она сама себе не соответствует: костяшки в кровоподтеках, хоть эта женщина за всю жизнь ни разу не сжимала ладони в кулаки.       Я согнулся, падая лицом в её сомкнутые атласные колени. Руки Айко безвольно свисали по сторонам. Если не выходит из себя, пусть рассказывает Хозяину, может, наконец, один из них станет достаточно ласков ко мне, чтобы свернуть мне шею. Меня бессмысленно тянуло к ней даже в консистенции этой апатии, призрак прошлого, обаяния не больше, чем у желе в миске за семейным столом. Пожалуйста, спрячь меня, закопай меня у себя под кожей, можешь быть людоедкой, убийцей, наплевать, почему ты снова убегаешь, будто не знаешь меня, будто я не достоин даже твоего отречения. Почему ты не можешь просто добить меня, хотя бы раз.       Мои пальцы потянулись к краю болтающейся на щиколотках шифоновой юбки Айко, под подушечками запружинила дряблая, словно тающий зефир, кожа, казалось, что в её лодыжках не было костей. Я провел обеими руками выше, боже, да неужели, даже сейчас ничего не сделает? Я, наверное, сойду с ума от бессилия, если она хотя бы не попытается вразумить меня. - Лучше не трогай, - она остановила голосом руки, заставив их замереть на бёдрах. В её вежливости прощупывался снисходительный тон, - У меня там одни ошмётки. Она говорила так, словно была безумно ими горда. Я рассмеялся её безинтонационному голосу в ответ, руки непроизвольно сильнее сжались на рыхлой пружинящей коже.       Айко смотрела на меня прогорклыми долгими глазами, уставшая от меня, уставшая от себя, от своего места под солнцем, какое ей было дело до того, что происходит вокруг? Тихий стук, отдавшийся в ушах пулями, и скрипнула дверь, её взгляд уплыл мне за спину. Искусанные, побледневшие как фарфор, губы, впервые за вечер растянулись в том, что напоминало улыбку. Со злорадным простодушием, и не переводя на меня взгляда, она сказала, слегка подкинув бедра, так, что мои ладони сильнее впились в неё: - Тэхен, за тобой пришли. Пальцы Чонгуки до побеления обрубками хватались за ручку двери.

***

- … что ты делаешь? Хватит, хватит, я сказал! - Ну же, - он по-мальчишечьи вжался в мою грудную клетку, пытаясь вплавиться в кожу, словно медуза, - Тэхен, пожалуйста, - его скулеж мало напоминал симфонию, - Пожалуйста…       Он уткнулся носом мне в ключицы, заставив вздернуть подбородок. В ответ на этот побег на месте Чонгук только всхлипнул, прилепляясь к складкам костюма и схватив меня обеими ладошками вокруг талии, держа аккуратно, как сувенир. Его плечи подрагивали, перевешенные рабочим пиджаком в нерабочей атмосфере. - Да что ты выпрашиваешь у меня?       Нет плана – не будет и последствий. Наверное, я должен поблагодарить судьбу за то, что удерживает меня на поводке, приверженец стратегии без последовательности действий. Честно говоря, я надеялся сделать хоть что-то, хотя бы сегодня, хоть с кем-то из них. Ничего конкретного у меня в голове, кроме дикой боли, не было, а она давила четырьмя углами, заставляя стены слепляться в хоровод вокруг. Чонгук, каждый вздох которого давил мне на мозг, инертно лакался в моих глазах, словно собирался пить из них, как из миски. По его лицу пузырилась разжиженная кожа. - Ты злишься на что-то? – ласковые щёки купались в собственном соку. Я вынужденно, окончательно закрыл веки, чтобы быть способным представлять из него человека. Чонгуки впился пальцами по бокам, стягивая ткань водолазки складками. Тараканья ласка окончательно загнала меня в меланхолию. - Поразительная проницательность, - мне стало внезапно смешно, - Детка, - пальцами, запущенными ему в волосы, я оттолкнул малышку от себя и поволочился к кровати. Загривок утопал в сволочном влюбленном взгляде.       Не хотелось спать, не хотелось есть, не хотелось разнести эту комнату на ошметки – не хочу погубить себя этим, не хочу вытягивать. На языке подвисло болото – открою рот, и размажу эти стены грязью, неужели, ему так нравится притворяться, что не понимает, почему я вынужден молчать? Этот вечер длился годами, начавшийся ещё в моей прошлой жизни, он продлится ещё столько же. Время крутит меня по этому маятнику в мясорубке. Мне не сойтись с ним, не сойти хотя бы с ума.       Чонгук покачивался перед моими коленями, переминаясь с ноги на ногу. Тонкая ткань рубашки в облипку скользила по его телу, белый шёлк визуально скидывал несколько лет, завершая образ неотесанной нимфетки. Светлая, прожекторная кожа, бликовала паточным светом, делая его похожим на консервы в медовой банке. Наверное, Чонгука правда можно было назвать симпатичным, если смотреть со стороны. Если смотреть на него, как на того, кого можно было посчитать симпатичным. Но, если честно, мне едва ли хотелось смотреть на него. - Злишься? – он повторил вопрос снова, уже тише, будто сомневался в своих же словах, - Это, ну, они тебя разозлили? Похоже, он играл в отродье со мной. - Они? Кто такие они, Гуки? Что за звери без кличек? - Звери без кличек… - он грустно ухмыльнулся в ответ, - Ну, ты же понимаешь сам, да? В его ублюдочности, конечно, было нечто трогательное. - Это всего лишь настроение, - я почувствовал, будто слова летают вместе со мной на качелях, - Какое это имеет значение? - Не уходи от ответа, Тэхен! – он жалостливо скорчился, пытась, похоже, поймать мой взгляд, содрать меня с этого аттракциона прямо на землю, - Я всего лишь хочу тебе помочь… Что же… Условно говоря, буквы, соскобленные с кончика ножа, на праздничном торте выглядят скорее издевательством, чем поздравлением. - Помочь, неужели? – условно говоря, проблема Чонгука заключается в том, что он считает, что достаточно просто подарить торт, - Тогда отъебись, наконец, от меня.       Гуки податливо сжался в ответ на глупую грубость. Меня передернуло от своих же слов. Разве способна манера поведения выточить личность? Дело даже не в хамстве, как таковом: что с ним, что без него, стоит мне отвернуться от зеркала, я продолжаю видеть чужое лицо – и оно продолжает смотреть. Вот я и распереживался, поэтому и не могу проглотить их разоблачений, ну какой из меня обличитель? Страх в долгу никогда не остается, а, значит, придут и за мной.       Внезапно, Чонгук резко дернулся, плюхнувшись на колени перед краем кровати, мутные тёмные глаза смотрели с безжалостной лаской. Его пальцы заскользили по ткани брюк, ластясь от щиколотки и путешествуя выше, спустя пару мгновений он уже сжал мои бёдра, непроизвольно разводя их в стороны. Мне захотелось сдавить его голову ногами и притянуть ближе к себе, чтобы задохнулся, укутанный в мою кожу. Что он сможет мне на это возразить? Да ничего. Уверен, только обнимет меня за талию, пока ещё будет способен дышать.       Тихо как, бля, на похоронах. Чонгук перевел взгляд на свои кисти, принимаясь наглаживать мне штанину, и, с неясным намерением подбираясь на корточки, заерзал на месте. Меня резко окатило впечатление, словно я знал его первый день своей жизни – словно никогда не хотел раскатать его кожу на выкройки, словно не его жизнь разрушил, как карточный домик. Значит, не знал его вообще. - Ну, зачем же ты так? – Гуки потёрся щекой об руку, которую я запустил ему в волосы, слегка их оттягивая. Доверчивые глазки жрали мои слова столовыми ложками, - Ты-то ведь и сам знаешь, что красивый. Он пусто рассмеялся в ответ, приняв пространственное оскорбление в свою пользу. Что же, в глазах смотрящего. - Не хочу, чтобы ты злился, Тэхён. Не выходи, пожалуйста, из себя, я тебя прошу. Это того не стоит. Понимаешь, всё обо всем знают, просто не говорят, ну, потому что, чужие секреты – это чужое дело. Ты ведь не должен принимать их на свой счёт. Чонгук поднял на меня мутный взгляд, веки, кажется, цеплялись за меня рыболовными крючками. Я непроизвольно отдёрнул руку – вот же уебок. Я и сам так умею смотреть. - Тебе это кажется так легко? – он напрягся, прислушиваясь, думал, я действительно спрашивал его совета, - Я не люблю секреты, Чонгуки, - его взгляд непослушно уплыл на моё шрамированное плечо. «Шлюха» Что ж. Если действительно хочешь спрятать что-то – спрячь там, где каждый сможет найти. - Если так хочешь… можешь злиться на меня, - Чонгук покорно склонил макушку, спрятав лишний взгляд за опущенными ресницами, - Я клянусь, мне понравится, - он вздернул подбородок, пустотно улыбаясь, - А вот им нет. Забавно он отгораживает меня от мира. Только мы и они. И, конечно же, одни против всех. - Мне, правда, наплевать. Можешь делать со мной всё, что захочешь, - он прижался щекой к моим бедрам, потянувшись к ширинке, будто о чём-то упрашивал меня, - Я тебя люблю. Быстрее, чем я успел сообразить и оттолкнуть его, если бы в этой драке, и правда, был смысл, Чонгук схватился за мой ремень и расстегнул брюки, сорвав собачку с молнии. Он заскулил, прижавшись к моему паху в безответном поцелуе. - Хватит, - его ладони намертво приклеились к моей коже: то ли он пытался превратить меня в синяк, то ли самого себя в гриб, - Отпусти, больно. Хватит, я сказал!       Чонгук резко дернул кисть, освобождая руки из моего захвата, и снова вцепившись мне в бёдра, у его пальцев обнажились клыки. Даже сквозь ткань брюк я почувствовал, что он, похоже, содрал мне с ляжек кожу ногтями – неплохое, наверное, наблюдение, только не к месту – стоило мне отвлечься на эту деталь, потеряв концентрацию, Чонгук метнулся, повалив меня спиной на кровать. Я с трудом могу совладать с его потаканием, похоже. Хватаясь руками за простыни сзади, чтобы окончательно не упасть под чужим тёплым давлением, я успел отдёрнуть колено в сторону, ебнув ему по подбородку, насколько хватило моих сил, так, что его голова подлетела вверх. С уголка рта струйкой засочилась кровь - похоже, он прикусил себе язык. - Тебе, что ли, по-человечески не ясно? Отъебись, я сказал! Мне вдруг стало страшно до тошноты от одной мысли о том, что придётся ударить его снова.       Чонгук поднял голову, вытирая ладонью кровь и поджимая губы. Онемевший глухой взгляд скользнул к расстегнутым брюкам, он дернулся, снова подрываясь к кровати, на которую я заползал, допрыгнув, и коленями заблокировав мне ноги. Размазавшееся по лицу месиво рисовало на его лице дворняжку. Он злостно посмотрел мне куда-то в районе носа, замерев на секунду, пользуясь моей растерянностью, и снова толкнул в грудную клетку так, словно пытался достать до ребер, заставив упасть спиной на кровать. Молчит, почему? Это невыносимо - его импульсивная агрессия сбивала меня с траектории. Да скажи ты, наконец, хоть что-то, чтобы я мог остановить хотя бы твой голос, тварь.       Ты и они. Две стороны мира. Сколько раз, подобным образом, они насиловали меня, когда я даже пальцем не дернул в ответ – оближи, распластайся, унижайся, им это понравится. Будь уверен. Сколько раз они насиловали меня, когда я не сказал им и слова против. Потому что обычно, они сами прекрасно понимают, что делают, поэтому всегда и разговаривают с тобой в процессе – ну, чтобы не чувствовать себя виноватыми, будто ты действительно превращаешься в их слова. Не сопротивляйся. Не дергайся. Тебе уже нравится, да?       Чонгук, продолжая хранить обет молчания, принялся стаскивать моё белье, параллельно пытаясь удерживать захватом, сложенные на животе, руки. Наверное, если захочу, я могу почти запросто скинуть его с себя, хоть в окно. Я ему ничем не обязан, моя жизнь не висит у него на нитке, мне незачем его терпеть. Так почему я не могу пошевелить даже пальцем, даже глаза, кажется, не способны сдвинуться с места, чужое тело мне враг. Так ведь будет лучше? Тебе теперь так нравится, да? - Аах… - Чонгуки проскулил, перехватывая мои запястья второй рукой, и стаскивая бельё вниз зубами. Он потерся щекой о член, впиваясь мне в руку осколками ногтя.       Захват у него вправду крепкий. Всё ещё плавая в параличе, я дернул ногой в сторону, пытаясь свернуться на бок, но он только толкнул меня своим коленом в ответ, усиливая хватку и поднимая впервые за всё это время на меня глаза. Ему, кажется, было действительно весело. Не отводя от меня взгляда и не убирая рук, он высунул язык, облизывая от основания и сжимая меня крепче. Мимические морщины заломились в сетку шрамов, боже, хотел бы я, чтобы они были у него и на лице. Он, кажется, улыбнулся, водя языком кругами, словно правда думал, что просто подлизывается. Вкусно, ох, так вкусно, сладко, ты самое лучшее, что я пробовал в жизни. Он что, издевается так надо мной? Залитую глотку перемкнуло от отвращения к самому себе, давай, уебок, ещё закричи, кому, кроме тебя, нужна эта помощь? Он играет со мной в двойника, я априори проигрываю.       Чонгук только подлизывал с краев, дразнясь вокруг хуя так, словно выигрывал время. Секунды заглохли в ушах, блять, поскорей бы кончить, ещё одна минута порвёт меня, сразу в мусоропровод. Он заглотил головку, на тонкокостном лице брови взметнулись вверх, делая из него почти икону. Хватка на запястьях постепенно ослабилась, он отпустил мои руки, прикосновения поползли вниз, перехватывая член так, как ему было удобно. На его лице мне мерещилось какое-то надсадное злорадство, заигрывает в догонялки с моей ненавистью к себе и миру в палатке на плечах. Кому ты пытаешься отомстить, придурок? Сейчас так будет легче. Я – это он. - Успокоился? – он поцеловал меня в бедро, бормоча слова в безответную натянувшуюся кожу, и обхватил член ладонью, начав медленно надрачивать мне. Плакса. Потерпи, одним обидчиком больше, одним меньше, какая разница? Разберись с этим, боже, собери коллекцию, в конце концов, раз не можешь собраться с духом. Хотя бы расплачься – плакса! – как он, по-твоему, должен тебя понять? Чонгук заласкался активнее, мой ступор, кажется, вводил его в эйфорию. Оттолкнуть его, притянуть к себе, одно и то же. Это входит в привычку, конечно, ты всегда будешь потакать тому, кто не оставляет тебе выбора. - Б-бля…       Его ладонь закрыла мне рот, пальцами он сдавил ноздри, словно и правда хотел посмотреть, как я корчусь под ним. Комната вокруг растворилась в белый шум. Вторая рука поползла по груди, я запрокинул назад голову, невозможно вздохнуть, кажется, сейчас окончательно отключусь от реальности. Пальцы сжали горло, он, наверное, пытался обезглавить меня. Отключаюсь, бля, бескислородные глаза замелькали цветными кругами, проваливаясь внутрь черепа, лицо вплавилось в мясо. Мама рассказывала, что я рождался с удушением. Молчал при рождении, без права на первый крик. Это и называют перерождением? Один вздох, я, кажется, не выживу. Глотка была вымазана пластилином, дыхание слилось с кусками плоти в жидкообразную субстанцию, кажется, подбородок растекся вниз. Бесформенная болевая пытка не прекратится от одной моей прихоти, кто я для неё такой. Больно, как же всё-таки, блять, больно. Убей меня. Просто, наконец, убей.       Хватка Чонгука ослабла, он сполз пальцами мне на шею, зацепившись за губы, попытался вывернуть меня наизнанку. Он схватил меня за руки снова, переплетая пальцы, и потянув их к своим бедрам. Сквозь ткань брюк его ноги были на ощупь, как терка. Я поднял голову, ослепшие глаза потерялись в пространстве. По подбородку Чонгука, из приоткрытого рта стекала сперма. Тебе понравится, обещаю. Я обессилено затянулся первым осознанным вдохом.       Бытовая иконоподобная грязь – если смотреть со стороны. Я медленно моргнул, пытаясь сконцентрироваться на глазах, трёхмерная комната безвременно фиксировалась зрением, которое, казалось, исходило поочередно из всех пор тела. - Да что с тобой? – собственный голос прозвучал иностранным. Чонгук медленно моргнул, его шрамированные колени слегка подрагивали, на лице расплылась гримаса всепринятия, словно он оказал мне неимоверное одолжение, благодарности, что ли, ждёт? Он слегка нахмурился, вытирая уголки рта ладонью и ненамеренно придвигаясь ближе. - Что? Я не услышал тебя… - Что, бля, не так с тобой? – даже в темноте я заметил, как пульсанули его долгие зрачки, резко сужаясь, - Ты хоть сам понимаешь, что натворил? Охрипший голос сорвался в радиоволновой хрип. - Я… - он весь как-то резко сжался, потерялся, заблудился в моём лице, недоуменно пытаясь избавиться от собственной тирании предчувственного страха. Да с чего он взял, что я вообще способен поверить, что он сделал это не специально? - Совсем с ума ебнулся? – голова всё ещё летала по комнате. С трудом, я приподнялся на локтях, скидывая заторможенное тело с себя и отпинывая его к краю кровати, - Зачем, Чонгук? В своём отчаянии, он, кажется, забыл придумать ответ. - Тэхен, - он нервически дернулся, играясь в виновность, - В чём… в чём дело? - В чём дело? У него уродливая, шрамированная кожа. Такую было бы очень проблематично продать. - В чём дело? – он дернулся назад, словно я был в состоянии дотронуться до него, - Правда хочешь услышать в чём же дело, Чонгуки? - Прости… - его губы спазматически скривились, - Прости! – руки беспомощно висели по бокам, он был способен координировать лишь одно действие, куколка, - Тэхен, я… Я правда не думал, что ты отнесешься к этому так… Он повесил голову, не сводя с меня наблюдения. Низкая игра, не привыкать. - К этому? – смешок вышел каким-то тухлым голосом, - К чему, к этому, а, Гуки? В ответ он поджал губы, смакуя дёсна, как обед. Оглядел меня ещё раз и вдруг дёрнулся так, словно собирался бежать из комнаты. Словно уже знал, о чём я собираюсь сказать. - Ты не первый, не переживай. Что же, эти истории такая ценность, что мне не по карману хранить их внутри себя.       Зажеванный чужой взгляд бил меня по лицу в этой уродливой ласке. Чонгук вытянул ко мне подрагивающие синие ладони, какая очаровательная забота – так просто сдайся ему, наконец, расскажи свои обиды. Кайфожер, его ошибка в том, что он так и не понял ни времени, ни обстоятельств. Моя мама смеялась над этим: лицемер не ровня лжецу. Он прошептал, путешествуя по мне взглядом: - У тебя глаза побледнели… На самом деле было то, чего рассказывать мне совсем не хотелось. - Правда? Я уже слышал это. Один человек постоянно говорил мне, что у меня бледнеют глаза. Называл их «такими же» хорошенькими. Ни о чём тебе это не говорит, а? Он сглотнул, пытаясь остановить меня, хотя бы дурацким вопросом: - Тэхен, о чём ты? - … он иногда говорил это, когда насиловал меня. Знаешь, что он сказал мне тогда? Ты напоминаешь мне сыночка. Тебя, придурок. Тебя.       Господин Чон сказал мне это ещё в первый раз, когда мы встретились под крышей моего старого дома. Назвал меня хорошеньким, назвал хорошенькими мои уродливые старые глаза, лишь потому, что они напоминали ему о сыне. О сыне, которого он безмерно, бесконечно любил. С его слов, конечно. Ебал он при этом меня с ненавистью, связывал и душил, вёл потом за собой в душ, обмывать, и там лупил насадкой. Я никогда не мог понять, о каком переизбытке любви он говорил. Шлюха. Те самые звери без кличек. Его взгляд впился в моё оголенное шрамированное плечо.       Это всегда было очевидно, с самого начала, и будет неизменно до самого конца. Как я мог его не ненавидеть? Как мог простить за то, что взвалил на свои плечи раны, которые были предназначены ему одному. Уничтожить их, разрушить карточный домик? Боже, ублюдок, мечтай дальше – ты только спас его. Одно существование Чонгука раскармливало мой синдром жертвы до избыточного веса, он сгибал меня пополам. Он говорил мне об этом в моей прошлой жизни не раз, Господин Чон, говорил так, словно не считал, что я способен понять, что он имеет в виду. Заложник обстоятельств, вот так бедняжка – самодельная рекурсивная клетка, это и есть твоя месть? Боже, отродье, мечтай дальше – стоило просто ещё немного подождать, и они бы похоронили себя сами. Ты всего лишь обрёк себя на жизнь, которая была уготована ему. - Н-но, зачем… Его тихий голос свёл меня с ума. Почему он звучал так, словно это ему было больно? Почему он звучал так, словно в этом было что-то плохое? Придурок. Тебе и должно быть больно. - Зачем ты говоришь мне это сейчас? – в больших побелевших глазах стояли слёзы, - Зачем, Тэхен? Его голос сорвался. - Потому что хочу, чтобы ты знал. Он завыл в ответ. Хочу, чтобы ты знал, что я сделал с твоей семьей. Что ты сделал со мной. Вся эта история, симбиотическая карусель из страдания и сострадания, мир вокруг перестанет существовать, стоит тебе однажды залезть на неё. Эта сказка началась, когда я был ещё ребёнком, поэтому я никогда не вырасту. И если бог не слышит моих слов, значит, мои слова и есть бог – ты просто играешь с его комплексами. В конце концов, это тоже можно было понять. Над каждым богом стоит неверующий. - Я знал. Сквозь всхлипывания, его тихий голос резанул меня по щеке. - Я знал, Тэхён, - он поднял на меня затопленный взгляд, - Я всегда знал. Глаза, как два белых стакана. - Зачем сейчас, Тэхен? – он всхлипнул, вытирая со своего лица океаны, - Зачем? - Откуда ты знал, Чонгук? – я сам вздрогнул от проникновенной мягкости в голосе, будто наглотался стекловаты и говорил с ним сейчас осколками. Надсадные грустные глаза впились в меня, вампирическая обездоленность Чонгука разливалась по комнате волнами. - Откуда… - Чонгук пусто перевел взгляд на скомканное одеяло перед собой, его кожа походила на вымокший зонтик, - С самого начала. Красивая, беззубая плакса. Только, клыки и не нужны, чтобы раскромсать ахиллесову пяту. - С какого начала? О чём ты говоришь?       Незнакомец в объятьях собственных слов, он, кажется, и сам не мог понять, кто он такой на самом деле. Чонгук перевел на меня тёмный взгляд, хотел бы я, чтобы он оказался способен заставить меня почувствовать себя виноватым. Говорю же, я – это он, мы перемешались реальностями, а свою я всегда ненавидел, о какой тут эмпатии может идти речь? - Я влюбился в тебя ещё до того, как увидел. С рассказов отца. Молокосос дико, неуместно рассмеялся. Я лишь молча ел то, что капало с его губ. - Он рассказывал о тебе с первого дня, как заметил тебя в школе. Рассказывал только мне, по секрету. О глазах, о том, как они тебя тогда звали и о том, что делали с тобой. Рассказывал, что тебе, казалось, было наплевать, это делало тебя неприкосновенным, - он сжал кулаки, противореча своим словам, - Ты казался мне мстителем среди этих мудаков. Я влюбился в тебя ещё тогда, когда он в первый раз рассказал о твоём имени, прозвище. Влюбился просто в слова. Мне хотелось тоже ненавидеть своих друзей, эту школу… Что это за люди такие, если не умеют обращаться по-человечески? А ты был именно тем, о ком он мне рассказывал. Он называл тебя бесчеловечным ребёнком не от мира сего. Чонгук выдохнул, сводя с меня взгляд. Царапины на руках захныкали от боли. - Я бы в жизни не подошёл к тебе первым. Ну, ты и сам это знаешь: я стеснялся слово вставить даже за семейными ужинами, рот открывал, только когда подносил к нему вилку. Мне, наверное, просто нужна была икона, я это и не отрицаю. Ты был тем, кем всегда хотел стать я. Ты и сам хорошо знаешь моего отца, - его рот уродливо скривился, - Он человек принципов, ну, был, в определенной степени. Он всегда учил меня тому, насколько это важно, оставаться хорошим человеком. Забавно, правда? Всю жизнь, я давил в себе всё, что выбивалось из общепринятых рамок – и тут появился ты, способный задавить мир вокруг ногами. Отец говорил, хороший человек это тот, кто всегда идёт своей дорогой. А я смотрел и видел, что ты готов идти по головам. А потом папа стал пропадать. Сначала на вечер, потом, на всю ночь, а затем и на сутки. Папа говорил, что дом там, где мужчина чувствует себя сытым, но, казалось, стоило ему переступить наш порог, как голод настигал его с головой. Он всегда таким был, уже потом я это понял – он сам никогда не являлся тем, кем хотел, чтобы стал я. Тихий голос обтачивал мне зубы. Пальцы замерли в холодном параличе, я переваривал его слова на кончике носа. Не хочу пропускать его дальше, только не опять. Наконец, я понял, что так отталкивало меня в его терзании. Дом. Он говорил так, словно до сих пор хотел сказать – милый. Милый дом. - Сколько это всё продолжалось? – Чонгук закатил глаза, словно считал в уме, - Год, два? Мама натерпелась достаточно перед тем, как поставить ему ультиматум, чтобы прекратил этот бред. Конечно, ничего конкретного она и не знала, подозревала, что он ходит налево, но так даже и не пыталась найти любовницу. У меня кишка была тонка рассказать ей, сам понимаешь, как мне ещё было подобраться… Потому что папа, всё-таки, прекратил. Чонгук провёл ладонью по вспухшим глазам, из которых капали лишь остаточные слёзы. - А потом снова появился ты, - его голос дёрнулся с привязи, - Хочешь услышать, как я узнал об этом, Тэхён? В тот, первый же вечер, когда он привёл тебя к нам, папа сказал мне: «Останься дома, и, когда мамы не будет, тихонечко подойди к двери своей комнаты». Он, казалось, срыгнул эти слова. - Наблюдай за наблюдаемым наблюдателем? – Чонгук усмехнулся, не в состоянии оценить собственную иронию, - Отец заставлял меня подглядывать за происходящим, когда спал с тобой. Думал, видимо, что так спасёт нас обоих. В этой щелке двери, она была по размеру, как замочная скважина, и ты всё равно умещался в ней, - он взвыл, проглотив буквы, - Я потом спал на этой кровати, не мог заставить себя даже сменить постельное белье, да и он запрещал мне, по сути, - Чонгук мотнул головой, кажется, пытаясь вырваться с места, - Каждый раз. Каждый раз, когда ты появлялся в нашем доме, понимаешь? Поэтому я и знал всё с самого начала. Этот наблюдаемый вуайеризм… Говорю же, ты казался мне богом. Бездушным, да, но, каким ещё должен быть бог? Пустые стены безответно пялились в ответ. Четыре глаза с обрезанными ресницами перемигивались между собой, беззубо прожевывая карманную исповедь. Ещё минута, очередная отсрочка, эта комната переварит меня быстрее, чем я буду способен угадать: Что я должен сказать ему? Что я должен испытывать? Бездушным? Таким должен быть твой бог? - Мы могли бы поговорить с тобой об этом сразу, когда снова встретились, - Чонгук судорожно выдохнул, теряясь в своём привычном образе, путаясь в рукавах: похоже, не ожидал, что в ответ я буду просто молчать, - Могли бы разрешить это сразу, но… Я знал, тебя бы это не устроило, Тэхён. Ты одержим тем, чтобы быть обиженным. Одержим. - Что ты несёшь? – слова уродливо вывалились изо рта, бессмысленная контразаместительная агрессия дала сдвиг. Чонгук мечтательно оглядел меня, Алиса в стране чудес этой уебищной сказки, и выдохнул: - Ты так похож на неё. Ты похож на свою мать. Он никогда и не хотел меня принимать. Чонгук инертно перевел взгляд на руку, схватившую его за воротник и дернувшую к себе, на горле появился красный натёртый след, а его собственные кисти обездвижено висели по бокам. - Что ты, блять, сейчас несёшь? Дикий детский голос, и из моего рта повеяло ему навстречу парным молоком. - Посуди сам, - Чонгук устало перевел на меня заплаканный взгляд, лицо, нанизанное на нитки, услужливо растекалось в блаженстве, - Вечно копаешься в себе, что-то рыскаешь, потому что так и не можешь найти то, чего по-настоящему боишься. Бам! Он даже не схватился за покрасневшую щёку, только мотнул головой по инерции, в ответ на удар, и снова перевёл на меня тающий грязный взгляд. - Давай, - Чонгук повернулся другой стороной, запрокидывая мотающуюся шею, - Давай! Снова.       На костяшках проступила краснота, казавшаяся в темноте чёрной, будто измазал об его кожу ладони в этом болоте. Я сжал пальцы, буквы ферментировались на языке, я не был способен отвечать ему словами. Симбиотическая жертвенность играла в превосходство – как бы сказал Господин Чон. - Давай ещё, Тэхён. Бей, пока хочешь. Делай, что тебе вздумается, если хотя бы так тебе не наплевать, - Чонгук повернулся на меня. Пустые обиженные глаза шли картинками прошлого, - Бей! И главное… Будь здоров, если сможешь. Он рассмеялся, когда я ударил его по груди.       Кровь капнула с его носа на простыни, растекаясь, как бензиновое густое пятно по воде. Мальчишка поднял голову, запрокидывая её, даже так умудрялся смотреть на меня сверху вниз. Из ноздри, к его губам, струйкой сочилась бледная сосудистая сукровица. - Да скажи ты хоть что-то… - его хлюпающий голос подбивало злостным отчаянием. Да чего он пытался этим добиться? Какое обличение, какое подтверждение тебе ещё, блять, нужно от меня? Выстраивайся в очередь: расскажи свои обиды и катись, наконец, нахуй. - Ах! Чонгук согнулся напополам, прижав ладони к ребрам, уводя от меня окислившиеся посеревшие белки. Я ударил его в поддых, не рассчитывая силу замаха, снова, кровь закапала на смятую постель новым потоком, он растекался передо мной. - Тэхён, пожалуйста, не пойми меня не правильно…Только не совершай старых ошибок по новой – я люблю тебя. - И зачем сейчас? Все ещё согнутый, с мордой, перемазанной в крови, он схватился за мои колени скорченными, покрытыми дрожью пальцами, уши на децибелах наполнил насекомый шум так, что я едва был способен различать его слова. - Я люблю тебя, - он извернул голову, я не был способен прочитать его заплывшее коркой лицо, - Люблю. Любит, как же низко. Я схватил его за волосы, припечатывая об своё колено, и поедая вынужденное и долгожданное безмолвие в ответ. - Люблю… - Чонгук всхлипнул, - Но тебе нельзя жить среди нормальных, адекватных людей. Нельзя. Ты, блять, всем вокруг себя приносишь одни страдания. - Заткнись, пока не поздно, кончай нести бред, Гуки, - он разрыдался с новой силой в ответ на ласковое обращение, вцепляясь в мои колени, как в алтарь, - Заткнись, или я раскрошу тебе нос в порошок, я… Он перебил меня, давясь своими слезами: - Чувствовал ли ты хоть что-то, Тэхён? Твоя жестокость, твои убийства, твои разговоры про свиней – всё это лишь попытки убедить себя в том, что ты способен испытывать хоть что-то.       За окнами бился рассвет. Хилый длинный луч задел мраморный пол комнаты, розовое солнце стелилось у моих ног. В конце концов, каждый получает по заслугам, верно? Догма, по которой и обязан жить хороший человек. Тихий голос, испачканный слезами, с трудом доносился до ушей. Невнятный, немытый, у него во рту, кажется, булькала кровь. - Знаешь, ты бы свои молочные глаза не смог продать и на чёрном рынке. Никто бы не купил. Молоко, ха, да какое это молоко. Стоит приглядеться, и любому видно, что это глубокая гниль.