Молочные глаза

- Иди наверх, - он поскоблил по мне взглядом, отчего-то страшно недовольный, сразу выкинув меня своим настроением из реальности и заставив подражать ему. Рука на плече, кости в полу. Ощущение, словно он положил на меня свою ладонь отдельно от тела, оторвыш. - Иди наверх, - Хосок заглянул мне в глаза, убеждаясь в местонахождении, - И хорошенечко трахни ее. Плечо без руки.       Дальше лестница, коридор. Запах сосудосуживающих на ноздрях, я, похоже, перебрал, чувствовал, что об этом он говорить и будет, заебашил лишнего, коридор, лестница, коридор, почти качели… Сколько здесь, блять, лестничных клеток? Целая уже башня – получается сказка с принцессой на одном конце, до неё мне идти ещё три пролёта. Пальцы ног на пороге, и я с недельным отставанием в понимании, душно глядеть, белки стали красными, как магический шар гадалки, по дороге домой в переходе есть одна такая, бля, да о чем я думаю вообще, о чем бы не думал, я, похоже, сильно ошибаюсь. Лестницы без руки, глаза остались внизу, я был один, а теперь глаза снова рядом. Деллюзия червяком заползала по зрачкам, вводя меня в ту норму адекватности, чтобы я стал способен понимать, что отключаюсь. Он идёт за мной, да наверняка, гонится мне на пятках, черт…       Споткнулся, лодыжки запутались в морской узел, на костях пленка, на амёбном языке полуреальности, я почувствовал, как стены обсуждают меня за спиной. С осуждением? Кто их знает, достаточно было того, что они со мной говорили. Лестница, пол, ладонь, перекатывающаяся с ребра на ребро, я перебужу этим шёпотом все осиное логово. Кожа из белого шума, в такие моменты чувствуешь, что лицо и вовсе перестает существовать. Наверное, умереть под порогом чужой двери, всё-таки, было бы некрасиво.       На памяти у меня с разговора остались осколки: помню, словно все вокруг вдруг стали страшно недовольны мной, не изменив при этом выражения лица. Стало дико неприятно, вот и хапнул ещё, не помню где и с кем, дело близилось к выходу, в такие моменты не имеет значения даже твоё собственное имя. Он просил меня или насмехался? А, да сейчас желудок горлом пойдёт, риторический вопрос. На зрачках подвисли дверные петли, кажется, заскрипевшие, и неспешно открывающиеся. Я улыбнулся, залитый по гланды внезапным счастьем, зализанный в своём сознании самодельного уебка: всё-таки, двери в раю тоже умели скрипеть. - Ты… - услышав человеческий голос, мне захотелось блевать с новой силой, - … зайти не хочешь? Поплывшая безликая интонация вполне подходила под монолог. Какое облегчение. - Тэхён, эй, - по плечу прилетел декоративный удар каблучка, я дернулся не вовремя, с опозданием, словно хотел показать ей, что все ещё могу понимать, - Ну, заползай тогда, что-ли. Цок-цок. Ножки, на уровне моих глаз, чуть попятились, освобождая проход. Завалился с траектории все-таки, видимо. Каблук, целящийся в переносицу, нервозно дергался, подпинывая меня в собственном неврозе всегда и на всё отвечать. - Да ты совсем плохо, - длинная юбка заструилась по полу, женщина передо мной села на колени, склонив голову на бок, святая обездоленность, снизошедшая до разговора с землей, - Ну же, Тэхён, - где-то на плече я почувствовал удивительную в своём состоянии руку, - Только вот не надо подыхать под моей дверью, у нас гости, до утра все равно никто не уберёт. Она рассмеялась так высоко, что мне пришлось закрыть ладонями себе рот. - Давно здесь лежишь? – пустотная манера общения Айко, напоминающая гештальт-терапевтов своей зацикленностью, на удивление вводила меня в ступор, а не транс, - Эй, Тэхён! – эта женщина внезапно взвизгнула, начав шелестеть пальцами у меня перед глазами, - Дурак, ты не трипуешь даже, в чем дело, тошнит? – от её неумелой фамильярности мне стало ещё больше не по себе. Она улыбнулась, глядя на меня сверху вниз, губы всё еще вязли в клейких обоях, пошитая ассоциациями с ног до головы — сломай она мне сейчас голыми руками кость, я буду винить в этом несчастный случай.       Айко отчаянно замолчала, поднялась, безучастно оглядела меня ещё раз на предмет адекватности, и лениво стукнула каблучком по грудной клетке, приподняв ногу так, что мне пришлось увидеть её тёмное нижнее белье. Также больно, как сожрать торт. Она снова подняла ногу, целясь в солнечное сплетение и не выражая собой абсолютно ничего, будто параллельно могла листать книгу или есть глазные яблоки с мисочки. Каблук въелся в кожу, она, кажется, вложила в меня всю свою немощность. Не удивлюсь, если до этого момента она играла сама с собой в молчанку три дня. Айко вдруг удивленно подняла брови, стоя с заново занесенной ногой, непонятливо глядя на меня и, наконец, похоже, осознав разницу в наших хронологиях. - Заходи, - очевидно, во мне, без способности к подражанию, она не видела смысла. Всё ещё далекий от понятия реальности, я впихнул себя в её инкубатор, чувствуя пальцы и пол, и от того сразу же ощутив потребность говорить. Плохая привычка быстрой наркоты — говорить о себе я ненавижу, сразу же начинаю ненавидеть себя. - От тебя одни проблемы, - Айко села, опираясь руками о кровать в подобии человека, - Поэтому мне и не нравится то, что ты должен нравиться мне. - Почему должен нравиться? Она безразлично пожала плечами. - Не знаю, говорю же, отсюда и проблемы. Чувствую себя обязанной. Я посмотрел на неё с сомнением, все ещё неуверенный в том, способен ли я ловить ее без контекстный сленг. Она замолчала, глядя мне на макушку, волосы зашевелись, отрастая на её глазах. Внезапно я почувствовал приступ дикого недоверия к ее взгляду, отчего-то начав убеждать себя в том, что мне лучше ей доверять, и потихонечку въезжая в то, о чем Айко говорила. - Хосок держит гостей на гнилье, имей в виду на следующий раз, - она великодушно улыбнулась, занимаясь, по всей видимости, чём-то вроде благотворительности, - У него машинное масло, а не кокаин. - Я не знаю, был ли это кокаин… - она перебила меня, тут же фыркнув. - Одно дело, будет невкусно, - её стопа все ещё продолжала стоически дергаться перед моим лицом, словно ей не терпелось спросить о чём-то. На моих ноздрях был запах машинного масла. - У меня тоже с его угощений одни бэд-трипы, - она грустно склонила голову, не обращая вовсе внимания на то, что мне не было интересно её слушать, - Хосок говорит, я просто не понимаю, как ловить приход, оттого и не умею. Он всё равно, правда, заботиться обо мне, пытается развлекать. Она внезапно посмотрела на меня, став за одно мгновение жестокой, готовая проломить мне лицо, так что я предпочёл сделать вид, что не слышал её. - Ты как ребёнок, - на этих словах один её глаз стал косить, как бывает при нервных тиках, сразу разделяя ей лицо по временам, - Развлекать… Ты уж прости, говорю не подумав, мне болтать хочется. - Тебе приходилось драться с женщиной, Тэхён? – ее белое выражение лица прозрачно намекало мне о том, что Айко пошутила. - Я тяжелее скальпеля ничего в жизни в руках не держал, какие драки. Она сразу же продолжила, увидев, что давит на больное, и спрашивая уже серьезно на этот раз: - Приходилось? – наверное, с такой психосоматикой, я должен научиться внушать себе насморк, - Ну же? - Госпожа, - она вся передернулась, пойдя складками и выглядя изморенной исключительно собственной персоной, - Зачем спрашиваете? Она изобразила примитивную улыбку, скоординировавшись в приступе самоненависти, и пытаясь довести до своего края уже и меня. - Что за вопрос, Тэхён? Откуда зачем, а не почему? Не могу выбросить это из головы, сколько бы не пытался, даже если дело здесь только в её двояком лице. Мама… Когда мне было грустно, я ловил тараканов и пускал ей в загривок. - Хотите знать, как дерутся женщины? В чем здесь отличие от драки мужчины с мужчиной? Они всегда изобьют тебя по лицу. Айко довольно вцепилась в меня своим вниманием в ответ. - Попытаются изуродовать тебя, - я повернулся щекой, дав Госпоже рассмотреть порезанную, что едва ли было заметно в плохом освещении, скулу, - Видишь? Даже если не всегда получается, думаю, они по крайней мере захотят забрать у тебя лицо. - А ты? – её бездушная заинтересованность неправильным образом подкупала меня, - Что ты делал в ответ? Я сказал ей, на рассинхроне с собственными мыслями: - Ловил тараканов и пускал ей в загривок, - Айко почему-то усмехнулась, - Мне было жалко её лицо.       Я думал об этом, думал ещё в своём старом доме кожной болезни, с симптомом безногого, я думал об этом каждый день – действительно, почему я просто не сделал этого? Я бы содрал ей кожу с лица, если бы она снималась легко, как пластырь, лопнул бы, если бы она превратилась в нарыв: я думал об этом, и, наверное, мне просто не хотелось марать руки. Мне не хотелось дотрагиваться до неё. - Жалко? – Айко фыркнула, перекидывая костлявую ногу на ногу, - Вот же дурак. Для твоей природной жестокости, ты обладаешь потрясающей добротой. - Что он сделает с Чимином? Куда он повёл его?       Эта женщина покосилась на меня, исказившись в лице и внезапно подсев на измену, стоило разговору перестать касаться непосредственно неё. Уголок рта Айко дернулся, она надела свой невроз наизнанку и снова повернулась ко мне, выдержав паузу до такой степени, чтобы воздух успел наполниться отвращением: - А мне откуда знать? Чего меня спрашиваешь? – она наклонилась ближе, нахмурившись, все ещё казавшаяся мне жидкой в этом пространстве. Ее тяжелый импульс защекотал мне уши, - Мне в нём интереса нет, так что и ответить не могу, - она снова отстранилась, кажется, слегка успокоившись. - … его Хосок за собой потащил. Она дернулась, походя на насекомое с оторванными лапками. - Знаю. И что ты этим мне хочешь сказать? - Разве ты…. - я замялся, язык на ощупь стал как карамелька из ваты. Хоть я и мог считать ее в этот момент подкожно, толку в этом не было никакого. Тут уж либо коммуникация, либо просветление, и дело вовсе не в умении, как она говорит. - Разве я что? – она монотонно уставилась мне на шею, королева с очарованием свиноматки, - Я должна ревновать, думаешь? – она подняла интонацию к концу вопроса, словно действительно интересовалась моим мнением, - Мне наплевать, с кем он спит, Тэхён, что он ест и чем занимается. Я не переживу лишь двух вещей: его смерти, и его бедности. Она мечтательно укатила глаза в потолок, оставляя меня наедине со своими словами. - Так значит… мне правда нужно трахнуть тебя? Айко тут же опустила голову, ее взгляд загорелся, маленькое лицо маленькой женщины пошло мне в голову большой болью, и она тяжело, бессердечно усмехнулась, снова их две, какой мне ещё было ждать ответ: - Если сможешь. Прощение, знаешь ли, очень жестокая вещь. Она тут же зашторилась в себе, скрытно наслаждаясь тем, как подсадила меня на паранойю, мне казалось, она была готова начать петь. - Да о чем ты говоришь? – она довольно разглядывала меня, - Мне так хочется убить тебя сейчас, но я даже не знаю, как сказать об этом. Она звонко рассмеялась, продолжая дразнить длинный язык. - Дважды в одну реку войти не получится, - уродливая старая блядь в новой коже. Она внезапно дёрнулась, сползая со своего Олимпа, и опускаясь рядом со мной на колени, так, что избегать её взгляда я мог уже лишь со стыдом, - Да что ты за человек такой, садист, одновременно требующий к себе жалости. Знаешь, как это называется? Ребёнок, Тэхён.       Я не помнил своего детства до десяти лет. Воспоминания структурировались так, что казалось, словно в один день я просто очнулся в доме, полном под завязку двумя незнакомыми людьми, уже зная слова «мама» и «папа» - но их я не знал. Говорят, амнезия — обычный способ взаимодействия с грязью, но я помнил молочную школу и крюки для свиней так, словно увлекался фотографией. Я помнил её глаза и кастрюли, помнил её, как символ, как труп. Я помнил даже утробу, помнил петлю на своей шее, может, она и тянула ко мне руки, но я не помнил своих рук. Такая привязанность безусловна, потому она и хотела меня уничтожить. Прощение, поглощение, эти сложные, от этого не менее глупые люди, любят безграмотно, беспощадно, вот же блять. - Да что такого случилось с тобой? От апатии к поножовщине — какая вообще разница, что происходит, если не происходит ничего хорошего? Что случилось, зачем она спрашивает? Иногда мне кажется, что ничьей вины в этом нет, я был просто рождён комаром, ничтожество хищной породы. Бесталанный в эмоциях и без любви к имитации, наверное, даже если бы счастье и наступило мне на пятки, я только упал в землю лицом. Только что это все – да просто слова, прострация, прокрастинация. На конкретные вопросы хотят получать конкретные ответы, но я путаю самомуку с травмой, забывая уже и вопрос. Так что она хочет услышать в ответ? Ничего со мной не случилось — вот и как прикажешь тебе это объяснить? - Это был не риторический вопрос, - она помедлила, заполняя собой пространство с вульгарной элегантностью, присущей истеричкам, - Тэхён. - Тебе же неинтересно, - надеясь решить за неё, я автоматически потянулся в сторону выхода из комнаты, - Я как комбайн, конвейер, без травмы, а значит и без личности. Айко ожидаемо рассмеялась. - Без травмы, а, значит, без личности, говоришь? – она задумалась, продолжая хищничать со мной на одном конце тарелки, - А ты и правда дешевка, как они там тебя называют. Лицемернее тебя ещё людей не встречала, ты, наверное, все буквы в алфавите способен переврать. Даже и не знаю, как объяснить, чтобы ты сам понял. Подстраиваться ни под людей, ни под ситуацию не умеешь, а все равно криводушный. Да ты, наверняка, и сейчас меня не поймешь.       Остаточный трип стал отпускать мою кожу, утягивая за собой к полу ее слова вместе с моим лицом. Ещё секунду назад эта комната, казалось, была готова обрушиться на меня стенами в прожилках человеческого мяса, а теперь я вынужден слушать её слова лицемерия, ну разве не смешно. Воздух продолжал двоиться, вот же загон, прямо картина в рамке. Пальцы мёртвые, даже шнурки такими культяпками не развязать. При взгляде на ее блеклую кожу, я вспомнил свиней, и мне захотелось вспороть ей брюхо, на душе сразу стало тепло, градуса сорок два. - Ты мне, выходит, теперь жена… - я улыбнулся этой женщине. Айко в ответ скривилась, выходит, и моя улыбка вышла ей боком, - И правда выходит, постфактум, считай. Даже как-то обидно получается…       Страна чудес под собственной подошвой, сложи из трёх льдинок слово «любовь» и катись, наконец, нахуй, может, хотя бы так отдохнёшь. Мне сразу стало так скользко в своей коже, так странно, не думаю, что это ее слова на меня повлияли, их можно было слушать как прогноз погоды, можно было слушать, как приговор. Мне хотелось спать, хотелось застрелиться. Странно это, странно и мерзко — обижаться я не умею, но она напоминает мне о том, что я вспоминать не хочу, неприятно быть клопом с мечтами о геноциде. Такое самочувствие, может, и допустимо для актёров, а я, со своим кинокамерным мозгом, только путаюсь в нём, как в одежде не по плечу. - Ты на чем сидишь, Тэхен? – она тихо, устало взглянула на мои ключицы. Ее иконоподобность показалась мне игрушечной, как картинка, напечатанная на тостерном куске хлеба, - Болтать стал некрасиво много, а всё равно не пробалтываешься, ну там, молли, кокаин? – я кивнул ей, тут же забыв, о чем она спрашивала. Айко тоже кивнула, словно составила протокол, - Дурацкий выбор для твоего характера, и эффективность тоже дурацкая, - она улыбнулась совсем по доброму, луч со светильника скользнул ей в ноздрю, - Выходит, что и ты дурак. Наркота не выход для невротика, но так вышло, что потребность к привычке, одна из основных забавных составляющих невроза, когда можешь приспособиться ко всему, кроме самого себя. Не выход, и правда дурак, что за бред ты несёшь, ну и где тогда вход? Мазохистическая личность по определению никогда не спустит себя с поводка, потому я и волную себя мало, потому что беспокоиться мне, по сути, не о чем. - Дурак… - она повторилась, заговариваясь, утягивая меня в один из своих ночных кошмаров, словно хотела им научить, - У него машинное масло, а не кокаин…       У неё оцарапанные, вмятые щеки, похоже на шрамы от слёз. Лестница, коридор, дом на гнилье, репутация гостей на костях – мысли на вкус как ватный шарик с перекисью, что за муть, я ведь и сам здесь гость, получается. Ну или кинокамера, у меня их боязнь, может быть, в этом и есть вся причина? Дурак, ты опять упускаешь суть, заговариваешь себе десна, первая кинокамера была изобретена в 1956 году, стоимостью семьдесят пять тысяч долларов, так что приобрести ее могли только крупные киностудии… Стоп. Глаза раскачивались на нитках перед моим лицом. Ими можно было есть, даже жрать, такими глазами можно убить всю волю в человеке. Если бы мы все ещё учились в школе, я бы знал, как их называть.       Промозглый скрип укусил меня за уши, дверь в покрасневшую комнату, наконец, открылась – хорошая примета, раз эта дверь вообще там была. Хозяин дома, все ещё состоявший из плоти и крови, схватился за косяк побелевшими пальцами и тяжело дышал, соскочивший со своего марафона. Его скользкий гладкий лоб, похожий на голую кость, блестел, усеянный капельками пота. - Пошёл прочь из комнаты, сейчас же, - Хосок забылся, показав мне зубы в одичалой вежливости, и разжевал, - За мной, прочь. Вот уж правда, машинное масло, а не Господин.

***

      Абсолютно безыдейный, существо под риском вымирания, я потащился по этому фамильному коридору за тёмной макушкой Хосока, сгорая от желания высказаться ему, как со спины его гладкие волосы походят на бильярдный шар. Глотка выжжена, да и к чёрту, буду думать, что это стигматы, ну, или на худой конец, рак, всё равно, такими связками не споешь ни одной настоящей песни. - Господин..? Он торопливо обернулся на меня, тут же пугливо спрятав свои зрачки по карманам, выглядя одновременно выбитым из колеи и подбешенным. - Господин! Хосок остановился, молчаливо оскалившись мне на встречу, и затормозив так резко, что я непроизвольно врезался ему в плечо. Я втупил своим взглядом ему в переносицу, не понимая, как вести в темноте разговор, и зачем-то тоже показав в ответ зубы, отчего Хосок тут же перестал улыбаться. - Куда мы идём, Господин? - он, кажется, был готов застонать, словно я закапывал ему уши воском, - Это секрет? Он стал похож на свинью, на снятую освежеванную шкуру. Только безлико посмотрел на меня, наверное, и правда просто животное в ошмётках человека. Жестокий дурак с бесплотной бритвой на языке. - Это не секрет, это загадка. - Что-то не так? - хуевая затея, трезвые мысли на грязную голову, - Хосок!       Господин дёрнулся, машинально не обернувшись на собственное имя, потащив меня вслед за собой по коридору, мы поползли прижавшись к стене, как крысы. Ещё тогда я подумал, плохо это, дурной знак на своей территории. А он спускался всё дальше, будто тащил меня за руку, стуча каблуками по ступенькам подвала. Вот и весь разговор, вот же калека. - Господин, Господин..! Поздно ведь, что мы тут делаем? - Поздно, поздно… - он забормотал себе под нос. От стен пахло гарью.       В своей психотической мании убеждать себя в наличии у меня психоза, я и вправду переставал чувствовать и страх и боль, импульсивно заигрываясь в больного. Такие мысли спасали, что-то вроде кепки в толпе, полной людей, условная иллюзия защищенности. Мозгами я никак не поспевал за действиями Хосока, но предчувствие дурное, а толку то от него, когда оно в голове как каша, не хватает только всунуть ложку под череп. Закрой свой, сука, рот, обосрёшься.       По периметру стен узкого, освещенного ржавыми редкими лампами, коридора, располагалось несколько стальных дверей с обеих сторон, пронумерованных, как отельные комнаты. Хоть я и был здесь в прошлый раз днём, но других номеров не заметил, выходит целый подземный отель. Дохлый номер, раз уж меня пугает не его вздымающаяся спина, а это мокрое дежавю - если это не моя первая жизнь, то, надеюсь, она станет последней. Несколько людей в голове. Да разве был бы я способен это понять, будь их и в правду несколько, придурок с гипоманией диагноза, влюблённый в собственный рот за стоматиты, а не слова. Двери, двери, почти как зеркало… Вот же чёрт. - Пожалуйста… - я не смог выдавить из себя больше и слова, тело начало потряхивать, этот ублюдок, я начал задыхаться, не в состоянии взглянуть ему в глаза.       К чёрту его унижения, я бы всю жизнь проходил в наморднике, мне плевать на синяки и раны, я боюсь за своё положение больше, чем за собственную шкуру, такой страх ничего не стоит. Правда не стоит ничего, он мне с детства знаком и понятен, и я знаю, как смотрят те, кто может им управлять. Он не бог, он сейчас мне даже не убийца, потому я и был готов упасть перед ним на новые колени — Хосок смотрел на меня другими глазами, которые я никогда не видел — глазами нашкодившего ребёнка, за которым мне придётся подтирать. Он потянулся к ручке двери, кисть замерла, сжавшись. Господин оглянулся, акула, привязанная к этой дверце на поводке. - Тэхён, я облажался. И, если сможешь… - он посмотрел на меня отдаленно сочувственно, приняв за урода, - … прости меня. Прости… Не так сложно понять, что он имел в виду, и потому я никак не мог перестать думать об этом: Почему, когда ты ранишься, плачу только я?

***

- Ты никогда не думал о том, почему ты, Тэхён?       За пару дней до поездки в поместье Хосока, отъебанный и объебанный Чимин, валявшийся у меня на кровати, вцепил пальцы в свои волосы, словно пытался содрать скальп, и по привычке вошёл в свое театральное настроение ровно в тот момент, когда я не был готов болтать с ним даже о том, что сожрать на ужин. Помимо прочего, его представление экзистенциальности являло собой детский интерес, делая его от этого в чужих глазах лишь еще менее значимым. Никто, в конце концов, не представляет, как общаться с глубоким человеком с кругозором на мели. - Да я в целом не думаю, почему, - я потянулся заткнуть ему пальцами рот, чувствуя, как он тут же сжимает губами фаланги и щекочет кожу язычком. Ну, о чём я и говорил. - Моя мать, - он заглотил указательный палец по первую фалангу, невнятно бормоча свою тираду тирана и мельком поглядывая в шумный дверной проём, - Моя мать, в общем то, все моё детство провела у гадалок, протаскалась по астрологам, ну, понимаешь, подобного рода разводилам, всё отчаянно пытаясь добиться от них ответа, что мне уготовано судьбой. - Чимин, - он всхлюпнул, ласкаясь вокруг меня, как об соску, - меня мало волнует твоя судьба. Он только тихо рассмеялся, выпустив палец изо рта и нависая над моим лицом с видом зловещего предзнаменования. Исцарапанная морда увеличивал инфантильность Чимина до такой степени, что на него становилось невыносимо смотреть. Стоило мне попытаться отодвинуть его со своих зрачков, он вцепился мне в кисть, и поспешно затараторил, будто я настойчиво пытался его перебить. - Меня тоже не волнует, поверь, просто это так забавно, ты только послушай, а потом можешь сразу идти, - за дверью снова вздохнули, Чонгук, привычно ошивающийся в проеме, стоило нам только начать трахаться, похоже, заскулил, не способный найти места на своих тридцати сантиметрах свободного места, с которых можно было спокойно подглядывать за тем, что происходит внутри комнаты, - Помнишь, я говорил, она таскалась к гадалкам? - Ты говорил об этом минуту назад. Слезь с меня. - Знаешь, что самое смешное? - он всхлипнул, как происходило всегда, когда он пытался рассказать нечто, казавшееся ему в голове забавным, - Они все как одна, твердили ей, что по звездам мне уготовано великое будущее. Великое в своем понимании. Словно есть в этом мире что-то, что под силу сделать лишь мне одному. Она и брата к ним затаскала, ничего такого, понимаешь, ничего такого, что за него бы не сделал другой. А мне на роду написана уникальность. Ну, по разговорам. Так знаешь, о чём я там говорил, что самое смешное? Что я уверен, она и сама тогда понимала, в чём эта уникальность состоит. Он запрокинул голову, зажмурившись, и тут же отлепившись от меня, не желал, наверное, свидетелей. - Кончай плакать, не тот момент, - куколка усмехнулась, глядя на меня сквозь запрокинутый подбородок. Дело даже не в странно идеальной внешности, закрой глаза, он всё равно блядь, действительно не сложно было понять, о чём он говорит. - … да тут любой момент тот самый, - Чимин снова наклонился ближе, нервозно дернувшись на шум за стеной, тут же отвлёкшись и заныв, - Раздражает он, бля, меня, будто думает, его и вовсе незаметно. Ненавижу этого обездоленного, Тэхен, - он заломил запястья, - От одного взгляда в его глаза руки чешутся, и даже не ударить, на себя наложить. Невыносимую атмосферку создает, с таким ни жить, ни сработаться. Как фурами кокс перевозить с иконкой на лобовом стекле. - Чонгук, - я стукнул рукой по простыням, куколка права, общаться с ним не было настроя никакого, - Проваливай, давай. Ну, отвали! В коридоре тихо зашоркало, он мотался от стены к стене пару минут, наконец, кажется, решившись, и вернулся снова, закрыв дверь и зашагав уже более уверенно. Смешной, обиделся, наверное. - Ты к чему это рассказал вообще, дура? - Чимин сморщился в ответ, расправляя плечики. - Да так, к слову пришлось, подумал, тебе будет интересно, - интересно, с чего бы это? - Веришь в предназначение, Тэхён? Ну, во всю эту муть, как тебе угодно. - Мне порой с трудом вериться, что я до толчка дойду живым, и живым оттуда выйду, какое предназначение? Я верю только в удачу, да и то когда удаётся схватить её за… Чимин громко рассмеялся, хабалисто махнув в мою сторону ладонью, внезапно очутившись в своей зоне комфорта. - Удачу не держат за горло, Тэхён! Это тебе не шлюха на одну ночь. Удача, идиот, её не существует, что она тебе даст? Счастье, скажи, а? Такое же счастье? - он мотнул головой в сторону недоеденных дорог, расчерченных на столе, - Тебе ж не надо быть трезвым, чтобы быть счастливым, не надо быть обдолбанным, тебе оно в принципе не надо. Такой уж ты человек. Даже этого не умеешь. Он широко растянул рот, испачкав себе лицо пергидрольной улыбкой. - У тебя абсолютно уебищные мозги, друг, - он сочувственно плыл на кровати, кутаясь в колыбельных простынях, - Так отчаянно ненавидишь свою горечь, что делаешь больно даже другим, а потом боишься оказаться счастливым дураком в стае пираний. Знаешь, поначалу за этим было даже забавно наблюдать, ты весь такой из себя мученик, готовый на самоподжог, но всё никак не загоришься. Забавно, да, а сейчас даже мне становится страшно. Заниженная самооценка и высокие амбиции, вот и всё, что у тебя есть. Вот же олух, чего мне его слушать, человека, не способного отличить собственный кретинизм от критического восприятия, ой, бля, снова эта полемика, об неё ни убиться, ни погреться, всё зря время терять. Я толкнул Чимина в спину ладонью, он, покачнувшись, упал на живот, так что пришлось зарядить ему уже в бок пяткой, отчего он деревяшкой клацнул с кровати. Херов идолопоклонник с сердцем размером в деревянный гроб. - Мучаешь меня. Он поднялся на локтях, отряхивая напудренную щёку и глядя на меня как ни в чём не бывало. Мне дико захотелось забыть его навечно, встретив снова в первый раз. - Мне кажется, ты сходишь с ума, Тэхён, - он задумчиво посмотрел на ожившую заново звуками дверь, подмигнув в темноту, - Я уже наблюдал такое не раз, ты и сам, думаю, тоже… - куколка заботливо уточнила, потирая ушибленное бедро, - Не считаешь так?       Дыхание за дверью ебало мне уши, вот же, этот дом окисляет мне кожу, наследственный подарок, я дышу чужими подушками, как ни посмотри, хозяин лишь по буквам, это меня он называет сумасшедшим? Как ни крути, считал бы я так, сумасшедшим бы точно не был, так что я не хочу даже думать об этом. Сотая гиперреальность воткнула мне сотый гипер нож прямо посреди глотки, какой в этом смысл, если я умирал уже десятки раз, мигрируя по вселенной, всё равно тащу сам себя карликом на спине, тяжкий груз, он уродует не столько меня, сколько всех вокруг. Стоит сказать об этом, как стены сжимаются, убогое утробное существование. Что хорошего может выйти из ребёнка, который, рождаясь, сам затянул вокруг своей шеи петлю. - Я не понимаю, - его пустые глаза смотрели на меня золотыми рыбками, - Я не понимаю, что происходит. Голос у него как заводной апельсин, во рту одни объедки. - Зато я знаю, Тэхён, - Чимин запрокинул голову, поджав пальцем кончики ноздрей и втягивая воздух, - Ты же просто копирка. Ну, сам понимаешь. Подстраиваешься под уебков, стоит окружить тебя уебками, поэтому и думаешь, что если увидишь бога, то и сам им станешь. Чёрт, да мне иногда кажется, запри тебя в комнате с зеркалами, и ты сам начнёшь их отражать. В тебе ни личности, ни её понимания. Сотни разных людей, и ни один из них даже близко не человек. Знаешь, когда я смотрю на тебя, мне впервые становится жалко кого-то, кроме себя самого. - Тебе стоит завести домашнего крокодила. - Ты идиот! - он рассмеялся, голышом направляясь к столу, покачивая танцующими руками в две стороны, - Вылитый идиот, не подумай, я тебе помочь никак не смогу, даже если бы и попытался. Просто, Тэхён, не заигрывайся, заебешься. Ты и так не бываешь один. - Шумно. Ты как пылесос. Чимин, провернув под веками липкие со стороны глаза, перевёл на меня взгляд, придерживая кончик носа пальцами так, словно боялся, что из него может снова что-то вывалиться на стол. - У тебя может быть что угодно, какая разница, диагнозы не монетизируются. Разум неделим, он существует единожды, да я, на самом то деле, и не думаю, что ты чем то болен. Я же говорю, ты мне можешь верить, я рождён сливным бачком. Не пытайся стать человеком своими попытками встать на ноги.       Ноги, ноги, ноги… блять. На мозгах муравейник, я с отпечатков пальцев чувствую эти дырки, лёгкая дорога усугубляет ноги, да о чём я думаю вообще. Какая правда в этих ногах, о чём он говорит, слушать его могу только въебаным, да и то сразу циклюсь в петлю, отрублю шавке язык и скормлю ему же, если будет способен жевать. Оторву нахуй, я взращу его лицо на мясо, пусть считает меня свиноматкой, он мне противен вместе со своими зубами во рту, скучно даже с этого ебаного моратория, нулевый в них смысл, таких ни избить, ни погладить, всё свои руки опротивят. Ноги… я начинал о ногах. - Чонгук! - кратерная темнота двери закопошилась, задышав мутью, - Сука, место, - срежу пол, я вмариную его в ламинат, - Место, блять.       Он вполз, царапая место коленями. Маркая потребность быть раздавленным в его лице так успокаивает меня, если бью его, то хотя бы чувствую, что я не один. Куколка, лениво развалившаяся на стуле, брезгливо проследила за собачьей меткой крови, тащившейся за Чонгуком шлейфом — сквозь протершуюся ткань, с его вломленных колен сочилось потоком. Где он только так успел обковыряться, последний раз я так протирал коленки, когда влазил в детстве на горку, почему то запомнилось, что нагишом, но, наверное, в шортах. Вот же пёс, даже волосы мокрые, все прилипли ко лбу, он вокруг моей комнаты стены ободрал, что ли. Чонгук, весь липкий, заскулил, вот же дрянь, хоть бы не начал молить о прощении, я объем ему челюсть, выглядит гадко. Придурок, знает ведь, что я ненавижу трахаться, но люблю доедать. - Давай, солнышко, ноги.       Он завыл щенком, понятливо потянувшись, облупившимися о свои пушки, пальцами, к моим щиколоткам, самостоятельно вытянув подогнутые ноги, и, поставив их на пол, вжал мне ступни в землю ладонями. Чимин, безынтересный к сценам бытовухи, въелся в новую дорожку, сводя меня в цикл снова. Последнее время он нюхает как сумасшедший, стоило только попортить его лицо. Не то, чтобы мне это особо мешало, хоть какое то оправдание его мерзкому характеру. - Ты меня не понял? - вот же тварь, я ещё ничего не сделал, а у него снова слёзы на глазах. Чонгук, в свою очередь, тоже хлюпнув носом, отчего то сжался весь, рёбра захрустели, бегая вместе со своей чашкой воды во взгляде, мне от зрачка к зрачку, - Делай, что сказали. - Ты ломаешь птице крылья, чтобы вылечить её*… - Выполняй. Чимин, пропевший свою непонятную песню, тихо рассмеялся, продолжая полностью игнорировать присутствие Чонгука в комнате. - Знаешь эту сказку, Тэхён? Это здесь ни к чему, просто вспомнилось, забавная история. - М-можно? - я кивнул, уши мутит этот шум, отвечая сам себе, разговаривать с подонками желания особо не было.       Молокосос склонил мокрую голову, падая лбом мне в голень и тут же впиваясь в кость губами, словно не жрал подобного никогда. Чонгук, продолжая монотонно рыдать себе под нос, поволочился по моей ноге носом вниз, словно я держал его под дулом пистолета. Странное качество, уникальное, а оттого невыносимое. В правильных руках он бы стал ящиком сокровищ, не будь таким подлецом. Остановившись зареванными губами на моём большом пальце, мальчишка поднял лицо и сообщил, будто рапортуя: - Меня раздражает его присутствие… Ну, Тэхён, в комнате. Чимин, начавший слоняться от стены к стене, уже вполне правдоподобно мало о чём волновался, танцуя сам с собой. В какой то степени я ему даже завидовал. - Завали, тебя никто не спрашивал. Работай давай. Чонгук скорчился, похожий на каракатицу, я не понял, злоба это была или прозрение, наконец, потянулся к моим ступням, зачем-то взяв большой палец в рот.       Ноги, ноги, ноги. Неужели не заметил, как меня начало циклить. Ни убежать ни отрубить их, всё мне кажется недостаточным, захотелось хотя бы спрятать их где-то, у меня под носом ящик пандоры, вот и спрячу в нём. Чонгук, принявшийся посасывать большой палец, сжал ладонь на своём мокром кровавом колене, и, второй рукой сжимая собственную ширинку, тем не менее, почему-то, спрятал от меня свой обгрызаный взгляд. Тупая уловка, он что, пытается взять на живца? Ноги, ноги, ноги, пусть хоть сожрёт их, наплевать, я готов на всё, чтобы встать ему поперёк глотки. Пацан тут же закашлялся, подавившись, стоило подопнуть ему в нёбо, и только крепче вцепился мне в кожу зубами, уже будто и правда пытаясь отодрать её. - Уродливые шрамы, они мне не нравятся. Словно пытаешься всем рассказать, что ты жил в зоопарке.       Чимин, несценарно приземлившийся сзади собачьей вертихвостки, задумчиво вжался в него, обнимая со спины, и принявшись водить по ребристым ляжкам руками. Шрамы складками перебегали ему из ладони в ладонь, будто он дотрагивался до мальчика тёркой. Чонгук зарыдал, перекатывая у себя под языком уже несколько пальцев, выгнув спину и напоминая подавившуюся псину, вцепившуюся в меня мёртвой хваткой. Он задвигал локтями, пытаясь толкнуть Чимина в живот, но тот только увернулся, положив ему свой подбородок на плечо. - Сними ему штаны, - куколка, переведя полуслепые глаза, смутно фыркнула, забегав Гуки по талии сухими ладонями, - Сейчас же. - Ну и любитель же ты похабщины, Тэхён, - он усмехнулся, - С тобой что не обед, то мокруха.       Из-за холода располосованные ляжки Чонгука выглядели, как багровые колготки, местами шрамы находили друг на друга, бугрясь, знатно же он себя исполосовал, недоросль. Чонгук, продолжающий безропотно вылизывать мне ноги, отвёл голову в сторону, дав рассмотреть его царапинки в свете, и, разведя колени в стороны, приземлился, наконец, на пол. Он закашлялся, подавившись слюной, весь измазавшийся, выпустил пальцы изо рта, продолжая прикладываться ко мне губами, думает, наверное, что прикосновениями можно пользоваться, как верёвками. Иногда кажется, что он испытывает все эмоции на свете одновременно, с такими людьми хуже всего иметь дело. Толку то, когда весь его ресурс направлен исключительно на себя. Чонгук поднял промокший взгляд, с ресниц воняло кислятиной. Он подтянулся к моим коленям, вцепляясь к них ладонями и поскользнулся на луже собственной крови, не такой далекой от его лица. - … эта дура всё твердила мне про свои туфли: «они от версаче, они от версаче...». Вот же идиотка, скинула бы их, смогла бы убежать сразу.       Мне едва ли хотелось спрашивать, о ком вообще он говорил. В голове почему-то сразу всплыла Айко, её детские шпильки и странные щиколотки, одна толще другой — наверное, потому и казалось, что она слегка хромала. Подстрели ей ногу, и никто не заметит. Ладно пальцы, вряд ли бы даже было заметно, ходи она без одной руки. Чонгук, успевший уже откинуть полы моего халата, вцепился в член, зачем-то продолжая беззвучно, от этого не менее истошно рыдать, и готовясь взять в рот. Странно, если так подумать, не было ни одного раза, чтобы можно было его трахнуть, не доведя при этом до слёз, он, видно, и сам считает, что так в этом хотя бы есть смысл. Представив его улыбающимся, я пнул Чонгука между ног. - Оох! Он проехался мне по хую зубами, содрав нечаянно кожу и тут же зализав, будто пытался успокоить самого себя. Чимин, въебанный уже до состояния, пропускающего проповеди, залился смехом, вцепляясь пацану со спины в волосы и, кажется, пытаясь оттащить от меня подальше. Правда, чем дольше он молчит, тем больше напоминает падаль. - Ты так нелепо выглядишь в одном пиджаке, дурак! Блять, не могу, уебищная дырка с коростами, а он, погляди, в пиджаке! Куколка замолотила ему кулачками по спине, продолжая другой рукой цепляться за скальп. Чонгук, стоило ему услышать визгливый шлюший голос, перестал рыдать, подняв на меня обнесённый по белкам взгляд, и, мягко расслабив горло, насадился до конца, чтобы не подавиться под чужими кулаками. - Да сколько можно, боже, - Чимин, отцепившийся от своей, ставшей безынтересной, игрушки, рухнул на пол к чужим коленям, марая щёки о кровь, - Отцепи ты его уже от себя, Тэхён. Я погладил мальчишку за ухом, стукнув по затылку, чтобы продолжал обхаживаться, переведя взгляд на Чимина, высунувшего к луже на полу язычок. Уголок его рта мелко дергался, напоминая приступы, лицо походило на деревянную бочку, обсаженную занозами. -… у него безвкусный рот… - он продолжал бормотать, задевая губами кровавые подтеки и походя от этого на звереныша у водопоя. Нажравшиеся, разъехавшиеся шарами зрачки, пульсировали в глазах Чимина так интенсивно, делая его похожим на мультяшного садиста с теннисными мячиками вместо век, - … безвкусный, даже не гнилой.       Оба этих ребёнка, взаимосвязанные одержимостью отвержением, внезапно показались мне сидящими на одном краю миски, словно были гораздо ближе друг к другу, чем ко мне. Услужливые уёбки, привычные к своей низкой породе, как к размеру ноги, они оба были противны мне одинаково, с пеной у рта ищущие удовольствие в этом подобострастии, мир всегда был полон лазеек для таких, как они. Вот же придурки, про таких, наверное, и говорят не иначе как «жертва обстоятельств». Раз они так жадно просят принятия, оно и вправду подарит им новую жизнь. Я поднял стопу, скользкую от растёкшейся крови, размахнуться на таком расстоянии никак бы не вышло, тем не менее, попав Чимину прямо меж глаз. Он только сморщился, безмолвно раскрыв рот, бессильная голова слегка отлетела назад, качнувшись. Он подполз ближе заново, вцепляясь мне в голень пальцами и прижимаясь кожа к коже лбом, начиная болезненно подвывать. - Это ведь паразитирование... - Чонгук закашлялся, выпустив хуй изо рта, и непонимающе оглядывая меня выше паха, и правда выглядя сомнительно в своём пиджаке. Я отставил руки на кровать, запрокидывая вверх голову, и внезапно оказавшись не в состоянии за ними наблюдать, - Вы мне оба просто омерзительны, со своими историями потакания, канцелярскими кнопками в карманах, хоть жрёте, хоть поёте, всё выглядит как попытка размозжить себе голову. Вам бы убиться, наконец. - Тэхён? Я нехотя опустил взгляд. Отдалённое человекоподобие, а глаза всё равно звериные, в этом можно найти вкус, если и сам ищешь принятия, так отчего они стали меня так раздражать. - Тэхён, эй, - Чимин, подобравшийся под себя, на удивление спокойно забормотал в мою сторону, только ещё сильнее этим выводя меня из состояния. Чонгук, свесив голову, всё больше становился похожим на пепельницу, безжизненные руки болтались по бокам, - Ты, что, правда думаешь, что твоя приверженность к массовому геноциду с самим собой в главной роли чем то от этого отличается? Куколка мягко нахмурилась, давая мне понять, что впервые за долгое время, он говорил серьезно. - Я ничего не думаю, - лица перманентные, бессмысленные. Вот уж правда, хоть стой, хоть падай, - Ничего я не думаю… Да и не хочу ничего. Геноцид, говоришь? Что ж, может оно и верно, как ты там сказал? Что я всем вокруг себя приношу одни страдания? - Чонгук сморщился на пощёчину, завертев, как припадочный, головой, - Долго над этим думал? Я же по-хорошему, ну, отвечай. Мальчишка сжался, посмотрев на меня окоченелыми порубленными глазами. - Я всегда так считал. - Вот, видишь. Как это, блять, приятно, открываться. Ну же, придурки, я как открытая книга, чего лица перекосили, только мутит язык. Странные вы, полоумные, а всё равно с вами скучно, настоящие психи. - Тэхён, хватит, - тело Чимина было напряжено, он словно занял лежачую стойку, готовый подорваться со своего места вплавь, - Всегда ты всё портишь… - Порчу? Бля, дружище, - я пнул его по рёбрам, он закашлялся, пряча в луже крови недоумённый озлобленный взгляд, - Ты, наверное, прав, не хочу подпевать, но я всегда порчу всё, где бы не появлялся. Моя мать говорила, я испачкаю всё, до чего дотянусь. Не подумай, я не хвастаюсь, тут и хвастаться нечем, просто раз уж у каждого есть роль, свою я прекрасно знаю. А что насчёт тебя? Чонгук потерянно посмотрел мне в солнечное сплетение, солнечный зайчик ласкал его по губам. Похоже, он боялся быть выброшенным за порог, вот и пытался казаться обиженным. Вот и все успехи. Это угнетало меня. - Мне насрать, будь ты хоть всю жизнь на побегушках, я не борец за истину, только все равно мне твое ебало невыносимо. Правая рука Хосока, моя левая, да кто ты вообще такой? Поешь мне вечно свои песни о любви, а она всё будто за твоей же спиной, которую ты никогда никому не подставишь. Все пули проходят мимо, а? Такой как ты, наверняка, считает возможность выбора своей главной привилегией, и именно поэтому никогда его и не совершит. - Пожалуйста, хватит, Тэхён. Макароны на ужин, чужая тарелка, да хоть уши в блендере. Неужели я не способен услышать ни себя, ни других, выходит даже не жалко, просто анабиоз. - Понимаешь, в чём теперь дело, Гуки? «Люби меня, только люби меня...» - дело вовсе не в этой твоей привычке получать исключительно то, что тебе не хотят отдавать. Блять, да даже не в этом акульем полудурке, твоём хозяине, даже не в твоём ебаном отце, как бы тебе не хотелось в это верить. Я просто ненавижу таких людей, как ты. Ты по природе своей мне омерзителен, - я укатил глаза под веки, не в состоянии наблюдать за его дрожащим лицом, - Даже не мусор, мусорка. Закрыв глаза, мне всегда казалось, что так мне удастся убежать от всего мира, да и зачем прятаться, когда тебя не ищут, тут нечего искать. У меня сладкие, гнилые насквозь ноги, по ковровой дорожке босиком, я почти готов начать танцевать. - Если тебе так хочется быть с людьми, которые тебя используют, ты только выиграешь от этого, если будешь готов взять на себя ответственность. Но ты… - Мусорка. Я мусорка, Тэхён. Он смотрел на меня своими скользкими, пропахшими глазами, впервые за всё это время при взгляде на меня не плача. Странный у него вид, будто ничего не понял, но отчаянно хочет согласиться. - Ты всё правильно говоришь, - его веки дёрнулись, малокровное лицо витало спиралями сквозь пространства, - Я знаю, что ты можешь, нет, ты должен меня ненавидеть. - Да не нагнетай ты, - Чонгук втупую рассматривал шрамы на моём плече, будто пытался найти в этом поддержку. - Прости меня, но я трус, мусорка, да называй это, как тебе угодно, - его опущенная голова снова болталась на уровне моего паха, - Может быть, и правда только поэтому, я на всё готов для тебя. Мне это тоже невыносимо, ещё тогда, я так мечтал тебя презирать, а получилось, что только мне эта любовь вышла боком. Я тебя не боюсь, но когда ты так смотришь, я хочу вырвать себе глаза. - Глаза… Знаешь, они у тебя отцовские. - Я тебя не боюсь, но ты меня всё равно пугаешь. Ты меня никогда не полюбишь, я это знаю. Ты меня никогда не полюбишь, но будешь ходить по пятам. Это страшно, - он сложился ко мне на колени, - Умоляю, Тэхён, просто убей меня, если хочешь. Умоляю, убей меня. Вот же дурак. - Вот же дурак, - я наклонился, взяв его амбивалентное лицо двумя ладонями за подбородок. Затаившийся Чимин полумертвенно проследил за моими руками, тут же вжавшись глазами в запёкшийся пол, - Убить тебя, говоришь? Ты и правда больной, Чонгуки. Раз уж у тебя так чешутся руки до крови, убей лучше сам, если сможешь. Убей Хосока, если любишь меня. Он вздрогнул, подбородок дёрнулся. Моё сердце пропустило склизкий удар.       Мальчик перед моими коленями распластался в ебаном коутоу, вжавшись сквозь тело Чимина лбом прямо в пол. Обтянутая чёрным твидовым пиджаком спина дрожала, он весь затрясся, прибиваясь всё ниже к ламинату, будто увидел там корм. На голых тонких стопках, торчащих из-за его макушки, были поджаты пальцы, хотя в комнате было тепло. Подобострастие в одном пиджаке, едва ли он выглядел профессионально. Чонгук схватился мне за щиколотки руками, начав подниматься и опускаться, будто кланяясь, всё больше походя на молящегося, он лишил меня понимания собственных слов. - Гуки..? - он зашумел, стукнувшись лбом о паркет, снова ударившись, и сжимая побелевшие костяшки вокруг моих ног. Его раболепие внезапно меня испугало, почти ужасающе, словно выходило так, что я лишь насекомый бог в кастрюле с рагу, - Ну же, Чонгук. - Прекрати, Тэхён, - сжатый чужими рёбрами, голос куколки белым шумом вбился мне в дёсна, - Я заткну ему рот, сука, - он замолотил ладонями по полу, нагнетая новый шум - Я заткну рот вам обоим! - Скажи что убьешь его ради меня. - Сука, не смей, уёбок! Чонгук поднял на меня свои белые глаза, я смотрел на него слепым, голос больше не шёл горлом, он прошептал, почти немой за этими криками, а я не мог слышать ничего, кроме его тихих, клятвенных слов: - Я это сделаю. Я всё сделаю, - интересно, представлял он себя героем, или предателем, - Я его изничтожу. Я убью его, убью всю его семью, я сожру их живьем вместе с домом. Я сделаю всё, если это прикажешь мне сделать ты. - Тэхён, блять, не слушай его, - Чимин, наконец, пришедший в себя, подорвался со своего подножья, вцепляясь мне в колени с другой стороны и замолотив Чонгуку по сгорбленным плечам, - Не слушай его, нахуй! Он же просто играет с твоим внутренним богом, идиот, социопат из его комплексов, вот ты кто! - по его лицу бежали уродливые слёзы. - Да как тебе можно верить, Гуки, - я притянул его к себе за шею, мне внезапно захотелось почувствовать её губами, танцовщица рыдала на фоне, всё время окликая меня, - Ни любви твоей, ни повадкам. Скажи тебе Хосок тоже самое с членом у лица, ты бы уже вызывал такси с моей головой в пакете. Верно ведь я говорю, да? - Тэхён, пожалуйста, - Чимин, лицо которому заело в страхе, страдальчески принялся выцеловывать мне костяшки, которыми ему прилетело по губам. - Тебе невозможно доверять, мне и пытаться не хочется… Чонгук снова склонил голову, обнимая мои колени и целуя их. - Ты не обязан мне верить, Тэхён, - по телу прошлась дрожь, словно мне ударили по затылку. Он казался мне снявшим кожу в этом, слишком знакомом, всепринятии, - Ты мне не обязан, правда, но Хосок, он верит мне. Я убью его, ради тебя я убью любого, пожалуйста, я тебя умоляю… Себя убью, если ты скажешь. Блять, да если ты скажешь, я даже убью тебя. Выходит, прощение и правда слишком жестокая вещь. Его пустая голова раскачивалась, он осторожно заластился, всё равно, как с голодомора, мокрые пальцы тянулись к объятиям, а сам похож на белый флаг, прокрученный в мясорубке. Мелко трясущийся Чимин впился себе зубами в кончики влажных от слюны и слёз рук. - Я люблю тебя, - он снова завёлся, став мне в момент противным, - Люблю, люблю, люблю… Я люблю тебя, можешь меня за это ненавидеть, бог, бог, бог… Чимин отчего то громко рассмеялся, передразнив мальчишку, и неподвижно уставился мне в глаза, прекратив всяческую деятельность. - Знаешь, Гуки, - голос звучал холостым из обоймы, - Я хоть тебе и не верю, но поверь мне ты: если ты соврёшь и на этот раз, поверь мне, я превращу твою жизнь в ещё больший ад. - Ты самоубийца, самоубийца, боже… - куколка снова забормотала себе под нос, обрывая мне нервы. Я так старался быть терпелив к его лицу. - Да заткнись ты, наконец.       Взяв их обоих за волосы, я развёл карманное противостояние в стороны, кожа черепа была на ощупь, как полиэтиленовые пакеты, слишком скользко, чтобы касаться ещё, вот я и въебал шлюх друг в друга лбами, тут же от этого кончая на их столкнувшиеся головы, мешая их в единое лицо. По расколовшемуся лбу Чонгука, которому от удара досталось больше, из образовавшейся раны, толстыми каплями стекала кровь, смешанная с ошмётками спермы. Я подумал тогда, сомнительный символ победы, а он только плачет, и, зовёт меня, наконец, по родному имени: - Ками… Бог, бог, бог…       Бог внутри черепной коробки, правильно говорит, даже у него есть свои комплексы. Он уже внутри меня, пусть я даже ему и не верю, но он раскрошит мне лицо на куски, если я перестану ему потакать. Перебью уёбков, и себя перебью — это, правда, не секрет, это загадка. Он так прост в своей сути, хоть и не различает понятий, когда ему хочется есть, я отвечаю, что это моя вина. Мой бог умрёт, если не будет питаться. Я знаю это с детства, и поэтому жру, жру, чтобы прокормить его зубы, однажды, в своём голоде, он уничтожит меня. Я его ненавижу, он ненасытен, он заставляет меня ненавидеть всё в этом мире. Он так прост в своей челюсти, и однажды я доемся до сути. Его зубы также просты в понимании, как его истина: Они субпродукты. А ты — зверобой.