Молочные глаза

- Булавки не моя работа. Их ему под лицо предложил всадить твой одноклассник.       И правда, под кожу ему было всажено с десяток булавок. Всё лицо было утыкано скрепками, как подушечка для иголок. Неравноценное зрелище, равномерное издевательство, да и то непонятно, над какой из сторон. С висков звучно капало, шея в разводах, выглядело весьма картографично. В местах прокола натянутая кожа кровила, хотя, преступление по понятию не может определяться скрепками… У моего знакомого как-то раз был такой же, весь обвешенный булавками, пиджак. - Не сердись на меня, - он снова прокашлялся, будто ему было неловко, - Это было предложение Чонгука, говорю. - Чимин..? Он отупело смотрел на меня, не думая и повесить голову, только моргнул пару раз, словно пытаясь понять в хлипком свете, кто я был такой. - Бесполезно. Он пока не отвечает. Испугался, наверное, когда я ушёл, - Хосок, прислонившийся спиной к захлопнувшейся двери, стал шарить руками по карманам, пытаясь найти сигареты и выглядя уже куда более умиротворенно, то ли от самосозданного шума, то ли попросту от того, что мы с ним, наконец, оказались на одной стороне, - До этого тараторил, как припадочный, - Господин щёлкнул зажигалкой, запахло мокротным дымом, - Я тебя за этим и позвал, на самом то деле, - он неожиданно усмехнулся, окончательно обособившись в своём мягком тоне, - Подумал, тебе тоже будет интересно послушать. Ну, как? - О чём послушать?       Стены этой комнаты не были зеркальными. Обычные четыре угла, разве что без обоев и без шпаклёвки, но кого это могло напугать, подвал он и есть подвал. Чужие взгляды под землёй погрузили меня в состояние фундамента, заставив забыть о своём месте, будто я всё топтался вокруг него. Стены, они прогнившие, пухлые, будто по ним вот-вот начнёт течь вода, видимо, только поэтому тут и пасло речной рыбой. А так обычная комната, даже не аквариум, как и все, без окон и дверей, но отсутствие зеркал меня и правда успокаивало. Хотя успокаивало, наверное, неверное слово, я почувствовал себя коматозником, с запахом рыбы в глазах. - Как о чём? - Господин затянулся, скрестив руки и опираясь бедром об угол, - Откуда я знаю, о чём? У него, наверное, много историй. Должно хватить и на тысячу, и на одну ночь. - Чи…       Я прервал сам себя. Ну и о чём его спрашивать? Всё ли с ним в порядке? Как у него дела? Не неси бред, какие дела, одни остатки. Ещё никогда я не видел Чимина таким, даже не в ранах было дело. Я и сам бил его, если нам хотелось развлекаться, но обычно его привлекательность была неоспоримой, останься хоть подчистую без своего лица. Я заставил себя посмотреть на него ещё раз, сказать всё равно ничего не мог, только стоял, и, как дурак, думал: что-то было не так.       На его лице, прямо рядом с глазами, на двух хлипких булавках, повис шмоточек кожи, едва держащийся на одних защёлках, будто сейчас упадёт на пол. Странное дело, меня почему-то пробрало перед ним отвращение, хоть мне и отчаянно хотелось погладить его по голове руками. Присмотревшись, я заметил, что на лбу у Чимина появились свежие шрамы, похожие на какое-то запёкшееся слово, которое я всё равно был не в состоянии разобрать издалека. Он сидел на стуле, свернувшийся, поджал под себя коленки, похожий на книгу с одним заглавием, он внушал мне тревожный страх за себя самого. За моей спиной застучали редкие удары каблуков. Хосок, огибая меня, положил на плечо руку, подходя к куколке, и, подхватив булавки, вырвал отмирающий шмоток кожи с его лица, в продолжение разговора. Господин тут же отдёрнул пальцы, не брезгливо, просто так, будто торопился куда-то, кидая ошмётки на пол и вытирая руку о свои же штаны. Под глазом у Чимина образовалась мутная дырка, с которой не капало ни крови, ни перегноя, словно и живым он уже вовсе не был. А я только успел подумать — как гвозди, вошедшие под кожу, не будет же он её кусками срывать.       Хосок остановился рядом со мной, снова кладя в рот сигарету. Я достал из кармана зажигалку, подкуривая ему, и ужаснувшись тому, что пальцы, в отличии от того, как было со мной почти всегда, не дрожали. Чимин вздрогнул, пустотно глядя уже на сигарету, не излучая собой ни страха, ни понимания, походя только на ученика у доски, который не выучил ответа. - Я не хотел, вообще-то, приводить его близко к зеркальной комнате, - Хосок, кажется, окончательно вошедший в равновесие, снова стал развлекаться, подметив, что ему удалось выбить меня из себя, - Повёл сначала в свой кабинет вместе с Гуки, но этот стал так орать, что я подумал, он испугает гостей, вот и притащил его сюда. Орать, с чего бы? Я попытался припомнить хоть раз, когда бы Чимин закричал, так и не сумев этого даже представить. Подтверждая мои догадки, куколка вдруг истошно рассмеялась, подтягивая колени ближе под себя. - Ну, видишь? - Хосок ухмыльнулся, притягивая меня за талию, - Он пришёл без приглашения и всю ночь смеется. Тем не менее, это мало объясняло увечья на его лице. - Господин, - его пальцы сжались на моём пиджаке, вот же ублюдок, вылитая рыба, - Что… Что случилось, когда он закричал?       Я и сам успел порядком отупеть, разглядывая его израненное лицо. Чимин походил на музейный экспонат, не говоря ни слова за, ни слова против, выражая свою позицию исключительно позой, в которой будто пытался спрятаться ото всех. Я оглядел его ещё раз, думая, что надо бы мне успокоиться, и параллельно ловя себя на мысли, что в этот момент не испытывал ни антипатии, ни желания ему помочь. Снова пробежался по нему глазами, его поза меня невероятно отталкивала, замечая, что кроме лица, не было тронуто ничего. Странно это, и правда неприятно, ещё когда я увидел его в первый раз, там, на сцене, он был похож на пустую оболочку: сейчас казалось, я мог смотреть сквозь клеймо на его лбу насквозь. Чимин, внезапно снова начавший подавать признаки жизни, опять рассмеялся, так отчаянно, будто и правда пытался этим кого-то рассмешить, и забормотал себе под нос: - Ганзо, ганзо… - и уставился на пальцы Хосока на моём бедре, тут же замирая. - Ах, вот оно что, - Господин, продолжая поглаживать меня, положил ладонь мне в карман, хватаясь совсем рядом с пахом и притягивая таким образом ещё ближе, зашептав мне на ухо, - Я то всё думал, когда это началось, - я кивнул, подумав, что он не в себе.       Хосок отстранился от моего уха, запрокидывая назад голову и продолжая держать руку на бедре: не в состоянии убежать, я быстро свыкся с его авторитарностью, принимая её за комплимент. Провонявшая сигаретами ткань костюма скоблила нервы , скажи я об этом Хосоку, он бы, наверное, решил, что я говорю о шибари — в этом и состояла разница между нами, как собеседниками. Тем не менее, я заметил, что и сам жмусь к нему боком. Конечно, этого не отнять, он тяжёлый человек, и сейчас с ним было не легко, было проще. Я хотя бы мог почувствовать, что он все ещё был в относительном себе.       Всё лицо на занозах, обсаженная кожа, ещё за метр от него мелочно начинало пасти кровью, но не поэтому же мне стало страшно — сколько бы не разглядывал его изувеченную морду, так и не смог заставить себя почувствовать ничего, хотя бы отдаленно напоминающее сочувствие. Настрой людей я ловлю автоматически, перманентно, сам себя недолюбливая за это качество, вынужденно оказываясь в положении говорить с человеком, иногда действительно, как с человеком, даже если самому мне нечего рассказать. Общаться с Чимином почти всегда было невыносимо, он не любил меня, как и не ненавидел, всё равно продолжая отчаянно цепляться, лишь бы заставить поверить, что мне было, чем зацепить. Странно это, и правда. Он по природе своей абсолютно обтекаемый человек, бесформенная фактура, да он по определению не должен вызывать таких чувств. Будто уже похоронив его, я успел соскучиться за минуты, проведенные в этой комнате: трагедия куколки всегда была потрясающе рациональна, даже если я и не мог понять, что происходило у него в голове. А он больше не смеялся и не плакал. В конце концов, я понял, что его отрешенность попросту начала угнетать меня. - Пока я делал это, - Хосок махнул головой в сторону утыканной кожи, - Он всё смеялся и продолжал тянуть руки к моему лицу, звал меня по имени. Красивый он, хоть и падаль. Ты только не подумай, меня не тянет к нему, - Господин передёрнул плечами, почему-то всё крепче впиваясь в моё бедро, - Забавное он существо, милашка, а над ним хочется измываться, вот я и достал нож, хотел с ним поиграться, а он возьми, и начни рыдать. - Ганзо, ганзо! - Чимин, в получеловечьей попытке что-то объяснить, даже взмахнул руками, болезненности в нём от этого не прибавилось. Он сразу затих, даже в нынешнем положении терпеливо, похоже, давая Хосоку возможность высказаться.       Ганзо, ганзо… У меня дома никогда не водилось ножей китайских марок. Да что там китайских, не люблю я ножи, как не люблю и оружие в целом, способы его применения угнетают меня. Сам понять не могу почему, но пистолет мне нравится лежащим на полке, но не приставленным к голове. - Я поднёс к нему лезвием, он красиво смеялся, подумал, что он, наверное, красиво плачет, - Хосок разглядывал куколку с отрешенным спокойствием, умиротворившись. Мне казалось, по пути он скушал мой глаз, - Провернул тупой стороной, а ему сказал, что так и буду внутрь всаживать, - меня передёрнуло, Господин усмехнулся, - Но он уже разрыдался, истеричка, орал так, что голос сорвал в первую же минуту. Забавно это, Тэхён, он мне рассказал. Забавно. Глотку мне помутило. Представление Господина о забавном заключало в себе целый мир, и поэтому вряд ли могло показаться остальным и вправду смешным. В висках заебало тугой, скользкой болью, представив, как сейчас мне придётся улыбаться, мне хотелось заблевать собственный рот. - Я подумал сперва, он так боится за остатки своего лица, что не может снести и малейшей боли, - мне показалось, было слышно, как звенели булавки, загнанные куколке под кожу, - Только дело не в лице, я, сначала, посчитал его ненормальным. Я перевёл взгляд к себе за плечо. Хосок широко улыбался, наэлектризованное лицо парализовало мои импульсы смысла. Да кто он вообще такой, если даже его глаза убийцы. Не в первой мне хотеть умереть, но рядом с этим человеком я хотел исчезнуть, я не вынесу услышать правды рядом с ним. - Расскажи своему хозяину тоже, думаю, ему будет интересно послушать, - надрессированный психопат, Хосок не мог скрыть своей радости, выглядящей ущербно на его физиономии. - Рассказать что, Господин? - он только ухмыльнулся, приобнимая меня уже за плечи. Мне казалось, он вился вокруг меня слоями, я едва мог дышать. - Я хотел прибить его, но твоя нимфетка оказалась слишком стара для этого. Кто знает, сколько раз ему уже доводилось умирать. Не хочу брать грех на душу. Хосок, отлепляясь от меня, сел перед Чимином на корточки, его переполненная радость стелила мне глаза. Он склонил голову, похоже, пытаясь разглядеть между чужой рваной кожей то, что там ещё что-то можно было увидеть, и пробормотал, слова цеплялись за губы, в своей вечной томящей интонации, словно разговаривал сквозь загон: - В конце концов, не тронь бога — и он не тронет тебя… Мне казалось, я вижу его лицо изнутри. - Ну же, рассказывай, - быстро влекомый скукой Хосок, ударил полуживую красотку по коленкам. Он поднялся, заново отходя к двери и подталкивая меня в спину ладонью, - Говорю же, это забавно, ты должен услышать, - его голос убил меня по ушам, - Вместе посмеёмся.       Он не дрожал и не плакал, почти не дышал и не двигался. Казалось, он и не существовал вовсе, мне захотелось закрыть уши в тот же момент, как он, наконец, набрал воздуха в грудь, готовый начать говорить и спрятавший обвешанное лицо в колени. Лишь однажды Чимин рассказывал о себе, и то, лишь затем, чтобы объяснить мне, как его зовут. - … брат показывал мне колыбель для кошки, ну, когда я был маленьким ребёнком. Надевал ниточку между пальцев и складывал из неё причудливые узоры — только он называл её ловушкой. Ловушка для кошек. Горло на вкус, как лезвие. Даже не зная содержания, легко представить суть таких историй. Не трудно было догадаться, о чём он начинал говорить. - Когда я сбежал от прошлого, мне продолжили сниться ловушки для кошки, но уже с тараканами. Тараканы не исключение — они тоже были тиранами, - он окончательно запутался, заговаривая себе зубы и начав говорить стихами. - Вот же уёбок, - Хосок за моей спиной устало вздохнул, повысив тон и давая мне возможность хоть как-то увлечься его агрессией, - Я тебя не про это спрашивал! Расскажи ему. Я хочу, чтобы он послушал. Расскажи ему то, что рассказывал мне. - Господин… - разве это не было бесполезно. Он перебил меня, без капли самодовольства в голосе, я всё равно слышал, как он улыбался. - Слушай давай. - Мы жили с братом и матерью в одной комнате. По своим манерам я понял, что они были бедными, хотя уверен быть не могу, тогда это было мне совсем неважным, - Чимин укатил глаза к потолку, выглядя мечтателем, если бы не эти занозы, - Я, действительно, мало что помню, да и я не хороший рассказчик, так что, какой от этих воспоминаний был бы толк. Ни комнаты этой, ни лица матери в голове не осталось, я ведь всё детство провёл с братом. Некрасивый ребёнок с магнетизмом Венеры, так он тогда меня называл, ещё без насмешки. И правда забавно, выходит, что он всё же заранее посмеялся надо мной. Пусть прикусит себе язык, удавится, Господи, если ты слышишь меня, убей его прямо на этом месте. Он онемевший, понять не могу, почему чужая беда, стоит ей быть ко мне хоть немного ближе, лишает меня самого дара речи. Я скусил себе щёки до крови, посмотрев на руку и заметив, что тремора, все ещё, не было. Наверное, смог бы даже закурить, если б хотел. - Я никогда не отбивался, сам видишь, я слабый, тогда и вовсе был немощным, всегда убеждал себя в собственной никчемности, и только поэтому чувствовал себя защищённым. Не то, чтобы я совсем ничего не мог с этим сделать. Наверное, замарать руки мне казалось страшнее, чем попросту перетерпеть. Он замолчал, поникнув и втягивая в себя шею. Правильно делает. Трупы не говорят — им язык не нужен. - Он начал насиловать меня с тех пор, как мне исполнилось десять, - Чимин улыбнулся, глядя мне, наконец, прямо в глаза, - Он со мной про секс разговаривал с детства, так что я и сам знал, что к чему. Объяснял, показывал свои журналы, иногда книжки, и обнимал меня так близко, что я чувствовал, как он пах. - Да как звали твоего брата, несчастье? - голос Хосока скользко продолжал смеяться, - Второй раз слушаю, а имени у него как не было, так и нет. - Хён, - Чимин впялил уродливый взгляд уже в стену, - Мама никогда не называла нас по именам. Наверное, даже то, по которому все его звали, не было настоящим именем. На деле, он бы не подошёл ни под одно название, всё ещё строя свою личность, как персонажа, не в состоянии оставаться безымянным. Мне хотелось поскорее поспать. - Знаешь, - Чимин, казалось, разговаривал заново со своими коленями, - Самым страшным было то, что поначалу, почти всегда он ласкал меня. Ну, понимаешь, притворялся, будто бы я человек. Он был старше меня порядком десятка лет, крупный, разожравшийся. Ещё тогда, сколько бы я не пытался убедить себя в том, что боюсь его, просто как взрослого, ненавидел я только себя за то, что мне хотелось верить ему. - … верить? - ну и уродливый у меня голос. Вылитая гниль. - Я жадный до любви, Тэхён, ты и сам знаешь, - я вздрогнул от обращения, не в состоянии понимать его направленности, - Меня с детства везде любили, что в школе, да где бы я не появлялся, а мне всегда было мало. Странно это: среди детей, обычно, много тех, кому хочется всем нравится, как правило, их и презирают. Хотя это, наверное, большая разница. Любимчиком мне быть не хотелось, но хотелось, чтобы любили меня. - Ты… - Да дай ты ему закончить, - Хосок, судя по запаху, снова закурил. - Мне тогда казалось, что брат объясняет мне именно потому, что хочет, чтобы я и сам увидел в себе то, что остальные видели. Он говорил, я как подарок, поэтому все так и тянутся наложить на меня руки. Он же не был единственным, - Чимин отрешённо разглядывал свои ногти, - Я всегда рассказывал ему, когда происходило подобное. Про учителей, маминого брата, по пути в эту школу был как-то раз… Он, наверное, думал тогда, что я хвастаюсь. Всегда хвалил меня и просил рассказывать больше. Всё повторял, это потому, что ты — настоящий подарок. А потом начался этот дом. Мать спала с нами в одной комнате. Сон у неё был чуткий, ночью поссать невозможно было сходить, не разбудив её, а она всё равно притворялась, что ничего не видит. Со временем я и сам стал верить, что она была слепой. Он, правда, поначалу был добр ко мне, обласкивал, разговаривал… Ну, как, разговаривал, всё бормотал себе под нос - «я не насильник, я не насильник» - и просил не отбиваться. Его распятое лицо мерещилось мне на сковороде. - Годам к одиннадцати я перестал его слушаться. Спустя только год, мне, почему-то, впервые стало страшно за то, что он делал со мной. Даже не существование, инертная мясорубка, а я и этого не мог понять. Так что, когда я ослушался его первый раз - матери не было дома - он отъебал меня кухонным ножом. Ну, лезвием. Чёрный такой, будто раскладной, «Гензо». Кишки у меня тоже, считай, пластиковые. - Хватит, Чимин, - я почувствовал, как задыхаюсь, воздух заливался по ноздри. Всё, наверное, оттого, что даже чужую исповедь я не могу посчитать ничем иным, как эскапизмом. - Слушай давай, - Хосок недовольно подопнул меня со спины. - После этого на время всё прекратилось. Он не бил меня и не ел меня, а я всё равно боялся ступить дальше порога дома. Знаешь, мне даже стало обидно, я всё думал, неужели моё сломанное тело было слишком уродливо даже для подобного? Никто меня не утешал, никто не звал тварью — даже на это не оставили слов. Я никогда не кричал после того, как он всунул нож в меня по рукоятку. Думал, только связки сорву, пока буду звать того, кто всё равно не услышит, а в будущем мне хотелось ими петь. Меня приучили знать своё место раньше, чем я понял, что этого то и следовало бояться. Никогда за всю эту жизнь, какой бы помойкой она не была, мне не было страшно — это меня и ужасало. Я всё думал тогда, неужели, я хуже животного, даже они способны испытывать страх. Эмоции всегда казались мне исключительным опытом, чуть ли не даром, которого, в моём понимании, подчистую были лишены все окружающие люди. Потому я всё никак не мог избавиться от ощущения, что он врёт, прекрасно понимая, что этот человек не любил хорошо врать. Чимин поднял глаза в потолок, выдыхая. - А потом брат сошёл с ума — я ел мух с его рук, без его руководства. Он и в детстве любил посыпать их трупами мне лицо, пока я спал, так что я быстро понял, что к чему. Он теперь боялся меня трогать. Заставлял меня вылизывать сороконожек. Пускал их мне в задний проход, всё надеясь, что однажды я снова закричу. Странное слово — труп. Оно всё какое-то полое… Да и это не важно. Я боялся этих мух меньше, чем просить о помощи, потому что всё равно знал, что ни за что её не получу. Однажды, правда, всё-таки, попытался. Дёрнул учителя в школе и расплакался ему в жилетку, а всё, что смог объяснить — так это то, что у меня мушиный дом. Он тогда посмеялся только, сказал вызвать дезинсекторов. А мне так хотелось спросить его, существуют ли ловушки для мух. Потолок над моей головой задвигался. Живой потолок, целиком из мух. - Сколько так прошло? Год, несколько? Не знаю, да я, если честно, и не хочу особо вспоминать. От того, что брат со мной делал, я становился ему всё больше противен. Он же сам ткнул меня мордой в эту породу, я думаю об этом до сих пор, раз не умел любить, почему же он просто не убил меня? Рассказываю это, выходит какая-то гниль, мне тогда было неважно, да что там, я этого даже не понимал. Только смотрел на брата и думал — блять, где его карма? Даже спросил его однажды, но он, как всегда, ничего и не понял, ответил, обращаясь уже ко мне: твоя карма — это я. Тот нож продолжал лежать у нас на кухне, в верхнем ящике стола. Им резали капусту и яйца, она, сука, этим ножом готовила салат… Хён играл с ним иногда, правда, в меня уже не засовывал, в больницу тут, знаешь ли, не отправишься. Я видел, он хотел, только руки опускались, вот и заставлял меня играться с насекомыми. Тогда я впервые понял, как же на самом деле он был жалок. Даже не жалок, слаб. Чем больше он надо мной измывался, тем сильнее я начинал нравиться окружающим. Говорю же, красивым я не был, вот и думал, что одно попросту связано с другим, как канат. А я рос, в моих глазах он остался тираном, но с дрожащими пальцами, презирать его стало легко, почему-то я даже старался, но больше не мог потакать. В лицо я на такое не способен, вот и вогнал ему тот же нож в кишки, пока он спал, он даже глаз не открыл, подох, наверное, вместе с этим ножом внутри от болевого шока. Наплевать, он не был мне домом. На улице всё равно было лучше, даже там не было столько мух. Чимин замолчал, неподвижные зрачки всё так же колупались об ногти, ни слёз, ни жалости к самому себе в его глазах. Он сделал жидкую паузу, будто рассказывал чужую историю, даже не нехотя, а так, будто только её и хотел вспоминать: - Другие люди меня никогда не пугали. Любви мне хотелось всё также, знаю, даже если это и близко не было любовью, должен же был я себя как-то кормить. Миру вокруг я мечтал излохматить до мякоти кожу: я не такой, как ты, Тэхён, даже отдалённо не мясник, - он перевёл на меня мутный взгляд, - Других я не боялся, но, всё равно, моим кредо всегда выступал голый страх. Сам знаешь, этот аппетит перерастает беспощадность. У таких, как ты — теперь слова на тарелках с кровью, - он тяжело рассмеялся, - Иногда я чувствую, что я просто словарь. А на обложке ребёнок с глазами из мух. Хосок снова щёлкнул зажигалкой, выводя меня в реальность, монотонно, безостановочно куря. - Но я не вру, других людей я, правда, никогда не боялся. Проституция изначально была безразлична мне, даже скорее, её суть. Страшно не было: да у них же на лицах написано — ты для них развлечение. И неподкупность твоя — такой же товар, который на деле легче всего купить. Кто-то же должен кормить вас всех, кто-то должен жрать ваши подачки, это просто правила рынка, с рук которого я готов есть до тех пор, пока не увижу там мух, - Чимин, наконец, замолчал, мертвенно выдыхая, - Странно это всё, не хотел это тебе никогда рассказывать. Наверное, дело в том, что я не думал, что ещё хоть раз в жизни буду способен испытать страх.       Слова у него на лбу, словарь, а, бля, что это всё, просто буквы, курсив или печатными, какая нахуй разница, это не затрагивает суть. Теперь, хоть, понятно, почему от одного его вида мне стало настолько не по себе. А ему идёт, даже неловко признавать это, нераскрытый герой с душой наизнанку на лбу. По сравнению с этой раной, остальные казались царапинами. Что там булавки, снять их при свете, и всё затянется, не останется даже и следа, разве что сами скрепки в ладонях. Тяжело на него смотреть, чем дольше, тем хуже, под израненностью это действительно становится видно, тяжелое у него, уже некрасивое, но привлекательное лицо. Нет в нём трагедии. Странно это, Хосоку и что, правда это всё показалось настолько забавным? Наверное, когда он вырезал куколке лоб, тот снова стал кричать.       По лбу Чимина тянулись четыре буквы, почему-то до того, как он рассказал, слово зеркалило в моих глазах. Было уже со мной такое однажды, я наблюдал за парнем, который в общественном месте видел мир насквозь. Он был в пиджаке, работник банка, наверное. Самым странным было то, что он играл на музыкальном инструменте посреди толпы. Руки двигались так легко, что я не сразу заметил, что у него на обеих ладонях нет пальцев. - Хотел бы я сказать, что он всегда безоговорочно всем доверялся, и в этом его трагедия, - Хосок, кажется, улыбался, зарывшись рукой мне за воротник, - Но ты и сам всё видишь. Зверей без кличек не бывает, исключений тоже. На его лбу было написано — муха. Такой же глупый шрам, как у меня на плече, словно этими буквами мы держались с ним за руки. Ладонь Господина схватила меня уже за волосы, всё ему не терпелось со мной в единение, я его тогда особо и не заметил. Подумал только, что, даже если бы умел плакать, сейчас бы всё равно, наверное, промолчал. - Да, трагедия… - Хосок усмехнулся. Голос у него, как те самые булавки, - А так, что. Всего лишь внешнее уродство под твои уебищные мозги.

***

      Стоило ему закрыть дверь, из глаз у меня, кажется, наконец полились слёзы. Лицо прожигало, словно я искупался в кислоте. И правда, выходит как-то кисло, ничего веселого, не то, чтобы мне хотелось развлекаться, но всё равно стало ещё больше не по себе. - Ты что, плачешь, недоросль? - Хосок, хлопнувший дверью, только провернул ключ в руках, не став её закрывать, - Чудовищно выглядит, я тебе не зеркало, изобразить не смогу, но лицо ты заломил, будто давно рыдаешь, а в глазах не слезинки. Жутко это, прекращай. Голос у него нечёткий, насильственный. Переживи такой и, кажется, встроишься моментально, за неимением выбора. Вопреки собственным домыслам, я лишь ещё больше потерялся в пространстве. Обычно, когда меня начинало подташнивать, окружающие замечали, что я, по их словам, витал в облаках. - Ну, ну, детка, - мне захотелось окунуться лицом в его рёбра, запах кости, вот тебе и единственный вкус, - Не порти мне настроение, ты сегодня, как никак, хорошо постарался, - Хосок усмехнулся, проводя мне рукой по волосам и всё больше низводя до ребёнка, - Ещё живой, а значит, тебе, наверное, нужно отдохнуть. - Господин… - я уставился ему в переносицу, и сам не до конца понимая, о чём человека таких мотивов спрашивать, и продолжая поэтому наугад, - Куда… Ну, вы отпустите его домой? Молчать мне сейчас было невыносимо, как и вслушиваться, и поэтому он, конечно, моментально замолчал, глядя на меня удивленно, скорее даже непредвзято. Редко я видел подобное выражение на его лице. Так он напоминал не столько существо, сколько сущность ещё больше, чем обычно. Долго же, блять, он всё-таки молчал. - Домой? Детка, забавный ты, как громко сказано, - Хосок усмехнулся, в темноте показалось, что в его линейной улыбке не хватает пары зубов, - Да не строй ты такую морду, Тэхён, не сильно бы ты рассчитывал на моё настроение ласкаться, - Хосок приблизился, моментально задавливая меня, что было неудивительно. Как там говорится, нос к носу, с глазу на глаз. - Ну, Господин, в смысле, из вашего дома, - прозвучал я, и вправду, каким-то диким хуесосом, сразу же почему то начав переоценивать себя.       Он ухмыльнулся, зрачки подвисли дверными петлями. В этом освещении бесполезно было думать о характере его взаимоотношений с окружающими. Хосок походил на пожарный кран также, как он походил на рептилию, подчистую лишенный как рефлексии, так и эмпатии, а, значит, живущий в эфемерном мире, в отличии от меня, людей он умел вытягивать, а не выбивать. - Не волнуйся ты так, - Хосок казался неимоверно осчастливленным, как всегда происходило, стоило начать ему обезволено потакать, - Чонгук заберёт его из комнаты, вон, смотри, я и замок оставил незакрытым, - отчего-то он тут же помрачнел, перестав играться в слова и добавил, - Потом поговорим про это, а то ты, наверное, упадёшь сейчас.       Упаду? Близко, наверное. Меня накрыло отходами, все ещё продолжая колотить, ещё и эта история, что с ней делать, кроме как размазывать себе по щекам. Уснуть сейчас не получится, да и работать тоже, вот и приходится таскаться на хвосте за этим полоумным, убеждая себя, что это в моих же собственных интересах. Ещё понять бы, в чем интересы эти состоят. Хосок снова шагнул ближе ко мне, на ступеньках сверху зашоркали чужие ступни, неужели, снова показалось. Я дёрнулся на его попытку вырвать меня из собственного пространства, почему то оказываясь только ближе к его психохимическому лицу. - Давай ка я покажу то, что поднимет тебе настроение, - он широко раскрыл пасть, прекрасно понимая, что я уже успел выучить то, что казалось этому человеку смешным. Шаги снова заколотились в уши. Что это, да сплошная боль, а не перепонки, неужели и правда всё это время на лестнице кто-то был? Я дёргано обернулся, зачем-то подставив Хосоку спину, в которую он вцепился руками, и, развлекаясь с моей сомнительной адекватностью, потащил за собой. - Ну же, давай, одним глазком взглянешь, и отпущу домой, - его насмешливые интонации отдавались мне грязью во рту.       Он звал меня или насмехался? А, впрочем, какая разница. Волю к сомнениям я окончательно утратил, только инертно балансируя в чужих руках и дожидаясь, пока мы оба наиграемся в это подобие общения. Субординация, контаминация… Странно с ним разговаривать, понимая, что и для меня в этих понятиях разницы нет никакой. Чужие руки снова легли на мои плечи, отчего ему только так хотелось ластиться ко мне, наверное, показалось, что я и вправду больной. Хосок, подтолкнув меня со спины, прижал к двери, посредине которой был вырезан глазок, опухшая узкая линза, вывороченная на меня обратной стороной. Его голос проехался по моему позвоночнику так, словно он держал меня под подошвой, как было всегда, стоило ему заговорить ласково: - Детка, посмотри вперёд.       К его плечу была пришита гниющая человеческая рука. В этом узком дверном глазке, размером с мой собственный зрачок, зеркальная комната показалась мне абсолютно лишённой своей значимости. Может, от того, что я находился с другой стороны, а, может и потому, что его уродство с каждым разом всё больше отягощало меня. Юнги валялся на полу, запрокинув руки и ноги вверх, будто дохлое насекомое. Зеркала на стенах местами были как-то гнусно оцарапаны, а он просто лежал, направив жухлые глаза вверх, мне подумалось, что, наверное, он выбил себе кусочек с потолка. Да сколько было можно, этот вечер продолжался бесконечностью, выкручивая мою способность к пониманию и заставляя просто бездумно поглощать. Начавшийся несколько пролётов назад, он поминутно перемешал мои реальности в блендере, едва ли я был способен почувствовать себя человеком, не в состоянии даже понять, который сейчас был час. Человеком? Даже мерзко себе говорить, наблюдая эту картину, мне не было жалко его, я не знал его и не подпускал к себе близко, но, всё же, бедное создание. Ещё не чудовище, уже не человек.       Бля, да неужели, они и правда держат его в подвале как игрушку, обвесив чужими конечностями. Рука, болтающаяся от подёргиваний Юнги, казалось, и правда была намертво пришита к посеревшей коже. Может, это из-за её третьей тяжести он не может передвигаться и ползает только по полу? Не удивлюсь, если и у него теперь есть кличка, клички здесь у всех есть. В голову почему-то настойчиво лезло жеребец, абсолютно Юнги, в его нынешнем положении, не подходящее. Получается какой-то лабиринт. Хоть Айко и порнограф, всё больше она походила на каннибала. Хосок приблизился ко мне, заглядывая в один дверной глазок на пару, и зашептал мне на ухо. Плечи дрогнули, не мог же я сказать этого вслух: - Это её система питания. Не обессудь. Господин отстранился, самостоятельно разворачивая меня за плечи и лишая возможности дальнейшего представления. Его лихорадочные глаза казались кипячеными, вымоченными в воде. - Ну и как, нравится тебе такое? - он сложил руки в карманы, медленно заскользив по мне костлявыми повадками взгляда и, хоть я молчал, будто перебивая, - Можешь не отвечать. Знаю, что сам не понимаешь до конца. Он, казалось, задумался, вгоняя меня в окончательное отупение. Сейчас вот остыну и свалюсь ему на руки в анабиозе, какое-то падение на доверие получается, а не поймает, так всё равно за собой утащу. - Болтливая у тебя спутница, детка, - Хосок поднял на меня обнесённый привычным спокойствием взгляд. Находясь в шаговой доступности от объяснения, почему от его глаз так пасло мертвечиной, я особенно не мог этого понять, - Много он интересного рассказывает, хоть и изверг.       Неужели, не мог же он… По глотке срезал страх, я представил, как Хосок нарезает мне ломтиками на кадыке кожу, сворачивая каждый в вафельную трубочку, и нехотя потому избегая взгляда в его тихое, обезвреженное лицо. Хотя, с чего бы это не мог, Чимин в этот вечер был дико уебаным, да и никогда не клялся мне в верности - послушав его рассказы, в это становилось легче поверить, чем понять. Выходит, Господин и сейчас со мной просто развлекался? Сначала эти россказни про отсос, даже сейчас я прекрасно понимал, что у Чонгука кишка была тонка выдать всю правду: поэтому намордник мне был очевиден, хоть и не особо пугал. Мальчишка, похоже, попытался меня так защитить, перекрыв платину пластырем, чтобы не лепить в глазах Хосока из меня синдикатную шмаль, коей был сам, готовую отдаться на любые приказы. В чём то Чонгук был прав. Насколько это Господина выводило из себя, настолько же с ним и сближало. К моему счастью, насильственной природе Хосока нравилось, когда от него пытались отбиваться. - Много рассказывает? О чём вы, Господин? Он нахмурился, совсем измученно посмотрев на меня, отчего-то показавшийся мне бесправным. - О чём я, по-твоему, могу говорить?       Пластиковая улыбка Хосока одевала его в подобие человечности, давая возможность вести с ним хоть какой-то равный разговор, и лишая доли впечатления того, что ты пытаешься объяснить таблицу умножения в открытую акулью пасть. Он и сам забавный, отчасти, специально, наверное, так делает, иначе и сам собственного лица не поймёт. - Ах, Господин, верно, я хотел рассказать вам ещё за завтраком, но мы прервались, - он только хмыкнул, невозможно было понять по глазам его нутра, - Давно хотел поделиться, на самом то деле, но всё момента подходящего не было… Вы же о боях, верно, да? Боже, ну и что я несу. Его тонкие брови удивленно взметнулись. - Бои без правил, Господин. Что вы об этом думаете? - не произнеся и пары предложений, я и сам заговорился, поверив в то, что это действительно было хорошей идеей, - Аукционов давно не проводилось, да и если показывать каждый раз одну и ту же сказку, она надоест любому, какой бы занимательной не была. Хосок неожиданно внимательно, оказывается, меня слушал, привалившись спиной к стене и марая подплечники пиджака. Он задумчиво прокрутил зажигалку в руках, пальцы на ощупь казались кастетами. - И что ты предлагаешь? - он тут же исправился, скользко улыбнувшись, - Да о чём ты говоришь? - По городу расползаются слухи, в основном, кажется, из-за меня — гости говорят, вы держите слабака на поводке. Сами понимаете, никто не будет уважать такую руку. Он планомерно обвёл подвал глазами, слившийся с приватизированной стеной уже симбиотически, и, будто пытаясь спорить, остановил, наконец, взгляд на мне: - Я достаточно сделал в своей жизни, Тэхён, чтобы заработать на алиби, - удобная у него позиция. По одной интонации можно было понять, что он только бы недоумевал, начни я с ним спорить. - Репутация это вам не товар, Господин. Если уж так посудить, скорее, вложение. Вы ведь знаете, как я вас... - я запнулся, разглядывая его амбивалентное явление и отчаянно пытаясь подобрать слово, - Как я вами восхищаюсь. - Не подхалимничай, Тэхён. Давай к делу, - он помрачнел, утратив всяческий интерес меня разглядывать, и всё равно почему-то показавшись мне дико польщённым. - Вы ведь никогда не теряете лицо. Сегодня, все эти слухи… Поймите меня правильно, мне стало стыдно не столько за себя, сколько за вас, когда я услышал это всё. С Намджуном вы были врагами, и сам этот факт работал вам на руку, уже даже не важно, какой он был враг. Но меня вы держите под боком, странное положение выходит. Да даже эта женитьба, внезапно всё произошедшее показалось мне обоюдно унизительным. Господин сощурил глаза. - Выходит так, что рынок теперь монополизирован. Ты же сам захотел работать подо мной, Тэхён, - его недоумение прозвучало опасливо. От природы обладающий потрясающей интуицией, Хосок, всё же, не был способен даже сформировать мысль о том, что кто-то мог попытаться занять его место. В какой то степени, это лишь облегчало мне работу, - Так о чём ты? Господин, с упоением использующий любую возможность, чтобы поддерживать свой авторитарный авторитет, сейчас упорно делал вид, что не понимал, к чему я клоню, лишь потому, что беседовал со своим фактическим подчинённым. - Я вам не враг, это лишает и меня и вас всякого представления человечности. Он поджал узкие губы. - Не надо знать человека, чтобы бояться того, какой он человек. - Так что вы думаете по поводу боёв? - я постарался изобразить из себя энтузиазм, побоявшись, что всё это дальше скатится в патетику, - Говорю же, давно хотел вам предложить, не знал, жив он или мёртв, только… Я предлагаю вам выставить Юнги. Тут вы абсолютно правы, не обязательно знать, чья он поделка, чтобы обосраться с него. Хосок, неожиданно смягчившийся в лице, как подтаявшая карамелька, тихонечко рассмеялся. - В качестве бойца? - я уверенно кивнул ему, абсолютно безыдейный, почему так уверенно склоняю Господина к этому. Будто, заметь Юнги все остальные, он перестанет висеть на моей шее исключительной виной, - И с кем же он будет драться, такой страдалец? - Да хоть с вами, Господин, - его промозглые глаза усмехнулись. - Тэхён, - он приблизился ко мне, склизкое дыхание напомнило, что я всё ещё находился в утробе его дома, под персональной землёй, я чувствовал себя неисправным, - Понимаю, к чему ты ведёшь. Выглядит он и правда, эффектно… - его спектральный зрачок напоминал дверные глазки, - Но кому не будет стыдно бороться против калеки? Я, действительно, задумался, будто он спрашивал всерьёз. - Чонгук, - я улыбнулся ему, зубы тут же стали мне противными, - Поставьте Чонгука. Он ваш человек, сделает всё, что ему скажут, хоть убьет, хоть будет молить о пощаде, и к сцене привычный, - Хосок нахмурился на этих словах, догадавшись, наверное, о чём я говорил, - А у Юнги много рук, чтобы давать пощечины, и почти не осталось щёк. Недоумение на лице Хосока, почти сроднившееся с моим восприятием и казавшееся мне уже перманентным, тем не менее, заставляло меня думать о нём, как он консервной банке. Хоть жри, хоть режься. Не отнять. - Пощёчина — это не удар, Тэхён. Ты и сам это знаешь, - помутневшие глаза врезались в мою щёку так, будто я был должен услышать их стук, - Возможно, всё дело в том, как ты рассказываешь, но это, наверное, было бы интересно, хоть я и не лучший слушатель, - Хосок потянулся костлявыми пальцами к моему лицу, скребя по синякам ладонями, - Знаешь, странные у тебя попытки умаслить меня, все эти мотивы даже мне непонятны. Кусаешь руку, когда тебя кормят, и эту руку готов облизать в тот же момент, стоит ей замахнуться на тебя. Поэтому то ты мне абсолютно не импонируешь, но нравишься. Понятное дело, ты будешь пытаться убить меня. Его голос меня убаюкивал, эта мысль приносила мне странное умиротворение. Действительно — только и пытаться. Наверное, он знал с самого начала, ещё когда пришёл забирать меня из комнаты. Всё он знал. - Твоя спутница много интересного рассказала, послушай меня, - пальцы сжались на моей скуле, как прищепками, - Не могу обвинять тебя за чужой длинный язык, твоё безвкусие, и правда, уже не моя проблема, но если ты попытаешься перейти мне дорогу, я изничтожу тебя, - Господин улыбнулся, толкаясь под кожу ногтями, - Если ты умрёшь, Тэхен, никто об этом не узнает. Наш способ сбывать трупы — не мушиный дом — крематорий домашних животных. Ты подохнешь рядом с этими дворнягами, и, поверь мне, не все псы попадают в рай.       Отчего то мне захотелось прикусить ему пальцы, почувствовать их на своём нёбе, преимущественное, наверное, из-за того, что появилась нужда заткнуться, прикрыть себе рот. Врать перед Хосоком было невозможно, хоть он и любит изворотливость, потому что просто не различает понятий, угождать ему было бесполезно. Он мог говорить хоть о том, как свернёт мне шею, заставив оставшуюся жизнь просуществовать каракатицей, но до тех пор, пока его лицо было прозрачно, у меня не было нужды прощать это ему. Глядя на него, я понимал, труп и правда полый, снова всплывает, тут всё на поверхности. Проще говоря, его слова о крематории я воспринял не как затравку, а как похвалу. - Хороший мальчик, - Господин смягчил хватку на моих синяках, все ещё не отпуская пальцы, пометить меня, что-ли, этими царапками пытался, - Вижу, что понимаешь, - он зачем-то улыбнулся, - Не то, чтобы сегодня, но ты молодец. - Господин… Внезапно в его условности объятий я почувствовал себя зверски униженным. Он перебил меня, заправляя волосы за ухо и не распуская дальше лица рук. - У меня есть к тебе разговор, Тэхён, и это не просьба, - меня мутило его воодушевление, - Ты же выслушаешь меня?       Я кивнул, подавленный собственными реакциями. Это его комментарий так меня утомил? Хотя, узнай я о том, что кто-то из цепных псов точит на меня зуб, слетел бы с мозгов от злости — Хосок мне даже не угрожал. Это окончательно подкосило меня. Господин уставился мне в лоб, всё также не выпуская из своих ладоней и дожидаясь условностей, вроде меня. - Да, Господин, - под веками закололо. Его прожорливые глаза покрылись плёнкой, заставив ненавидеть себя по новому кругу, когда я понял, каким взглядом трусь об него. - Ну и морда у тебя… - его тяжелое дыхание мутило мне нервы, - Видел бы ты. Глаза — как мисочка для битья. Его это, наверное, воодушевило. Хосок, убрав от меня руки, направился к выходу по ступенькам, положив ладони в задние карманы, да и действительно, сейчас я не представлял для него никакой опасности. Он зашагал медленно, нескоординированно, так, словно пытался научить меня танцевать. - Он снова начнёт работать проституткой, - Хосок оглянулся за плечо, заново оборачиваясь, заметив, что я встал на месте, - Не смотри на меня так, Тэхён, знаю, Чимин твоя собственность, но если будешь спорить, я убью тебя вместе со словами. Тебе так ему не помочь.       Перед глазами встало обезображенное, казавшееся уже безоружным, лицо Чимина. Мутно, слишком, какая же грязь внутри от стен этого дома, я уже, выходит, что соучастник, как ебаный портрет дориана грея смотрю этим животным в лицо. Да разве это не был лучший вариант? Я уже не был способен сделать ему ни хорошо, ни больно, так какой смысл держать его рядом с собой, если он будет, как чёрная дыра на стене. Он мне не был противен, всё равно, даже после бойни, он безумно красивый — меня дико утомляло чувство, что как бы не старался, я не мог посочувствовать ему.       Чимин редко открывал рот не по делу, даже если случалось так, что сутки напролёт нам приходилось проводить вместе. Да и в этом не было особой надобности, он был из тех людей, которые говорят с той же интонацией, что и молчат. На самом деле, когда он рассказал мне про свои платья, эту болезнь — то, что было раньше в доме Намджуна, я обрадовался ему, как ребёнок — этим он не пытался проучить меня. Мне так хотелось узнать его лицо, построенное преимущественно на моих догадках: ну, все эти жуткие операции, но, как оказалось, его он особо и не скрывал, даже если и стыдился. Я не понял тогда до конца, о чём он говорил, хоть и всё слышал, почему то мне это показалось совсем неважным. Он разоткровенничался тогда, а про нутро так и не сказал ни слова. Жуткий рассказ, и не в смысле дело — ни убить, ни погладить. - Как… как надолго, Господин? - Откуда я знаю? - он удивленно посмотрел на меня, действительно не выкупая вопроса, - В нём заинтересованы, среди моих друзей есть люди… - он оборвал фразу, нивелируя смысл слова друзья, - … тем более, в таком его виде. Он хорошо пойдёт по рукам. В мисочке булькала грязь. Пойдёт по рукам, что же, звучит омерзительно, но, наверное, это правда. Возможно, что даже и к лучшему. В этом и состояла между нами разница, Чимин как-то раз сам мне об этом сказал. Он говорил тогда, раз идёшь головами — значит, ты просто дурной, высоко над землёй, но так не добиться ни лёгкого пути, ни лёгкой походки. Он смеялся тогда, и я знал почему. Это было понятно. Я видел, как он танцевал.