Молочные глаза

Как говорится в таких случаях, внезапно открылась дверь.       Почти закончив с подготовкой, я пребывал в неопределенном расположении, купаясь в чувстве собственной бесполезности как загруженный делами, так и полностью лишённый их. Бои должны были состояться на днях, в бывшем заглавном клубе Венеры. В комнату самого Чимина я так и не смог заставить себя зайти, решив, что не в состоянии определиться с тем, как смотреть ему в глаза. Выходит, я сам снова был предателем. Это мало расстраивало меня, хоть и по привычке угнетало. Чонгук, дернувший, наконец, на себя дверцу пассажирского сиденья, завалился внутрь машины, уклончиво здороваясь и перетягивая трёхмерность происходящего на себя. Вместо привычного рабочего костюма, в этот день на него была напялена сероватая кофточка с разрезами на локтях, которую даже было бы можно посчитать миленькой. Меня внезапно расстроил тот факт, что Чонгук выглядел хорошо сегодня, хоть идея соревноваться с ним и казалась мне бредовой. Так что я просто завёл двигатель, настроение катилось под откос.       Дорога, каплями испаряющаяся на лобовое стекло, показалась мне вполне интересной, пока я судорожно пытался перебить гробовое молчание в своей голове. Не обремененный никаким предчувствием, отчего-то я начинал чувствовать себя всё хуже. Я был чист уже три дня, что не особо способствовало самооценке. Суррогатный импульс безмерной вины, появляющийся исключительно с отходняков, защекотал мне ноздри. Чонгук, планомерно покачивающийся на своём сиденье, вдруг беспокойно заёрзал, начав постоянно оглядываться в мою сторону и покусывая щёки так, будто перекатывал во рту оторванный зуб. Форма его голоса становится хуже всего, стоит ему замолчать. Фарш на стенках нёба мучал и меня самого, а потому мы оба молчали, как всегда бывает в подобных ситуациях. Рядом с ним, казалось, тяжело увлечься повседневностью, вычурная одежда мало была способна разбавить его однородность и только мозолила глаза. Чонгук, уловив мои мысли, смущённо одёрнул рукава, залезая пальцами в корявые дырки и начав копаться в них. Мальчишка снова вздохнул, косясь и царапая мне нервы. Монотонность происходящего заставила меня почувствовать себя главным героем рисунка на сигаретной пачке. Думая об этом, я открыл окно и закурил.       Одежда слабо определяла Чонгука, как персонажа, не заставляя окружающих переменять к нему отношение в зависимости от кожи или хлопка, чего я, по собственному же мнению, не мог сказать о себе. Окончательно расстроенный тем, что всё-таки позавидовал его однотипности, показавшейся мне издевательством, я захотел выкинуть его из машины на полном ходу, предпочтя Чонгуку об этом не говорить. Наверное, в мутности настроения, он решил, что мы играли в секретики, согнувшись пополам и внезапно пробормотав себе в сложенные на коленях руки: - Я… я изменил тебе. Машина дёрнулась, остановившись. - Вылазь. - Что? - он поднял напуганный взгляд, будто признался в том, что спиздил из бардачка конфету. - Уебывай из машины, я сказал. На лице у Чонгука слепилось абсолютно искреннее удивление, это ввело меня в ступор, заставив забыть о том, почему я имел право злиться на него. Кривозубое отвращение укусило меня за гланды, но почему-то я только сморщил нос. - Тэхён, ну же, вот бля, - он схватился двумя ладонями за мои плечи, мгновенно начав паниковать, - Послушай, да послушай! - Что послушать? Ты мне сказку собираешься рассказать? Он расплакался смесью быстрого приготовления. - Умоляю, послушай меня, - он застрочил по буквам, самоуверенный в своём благострастие и оттого слабо понимающий ситуацию. От его нелепости мне даже стало неловко. - Ну, так говори, - его взгляд неуверенно опустился на руль, губы свернулись пенкой. Чонгук, явно не считающий, что имеет право на дискомфорт, панически огляделся вокруг, заставив и меня обратить внимание на то, что тачка встряла посреди проезжей части. - Съедь с дороги, пожалуйста, - он посмотрел на меня глазами, насквозь мокрыми в своей обиде, - Прости, прости, Тэхён, верно, поступай, как сам знаешь, - он запнулся, бегающих по коленям пальцев становилось слишком много для чужих рук, - … хочешь, чтобы я продолжил? Захотев посмотреть на него ошарашенно, я только махнул в сторону Чонгука рукой, судя по скулежу, задев его по лицу. Он всхлипнул, старательно поджимая язык внутрь. Невнятная речь стала похожей на резню, слегка приобретая суть. - Чимин — я… - Не ты, ведь очевидно. - Чимин, я переспал с ним, - он пережиточно окатил меня взглядом, обделённый восторгом, - Ну, как переспал, если это можно так назвать, в первую очередь, - внезапно он помрачнел, напоминая ребёнка, - Прости, прости, мне правда мерзко, но я не думал, что ты будешь ревновать. Он зажмурился, ожидая пощёчины и оттого сам превратившись в тирана. Пересилив себя, я положил ладонь Чонгуку на затылок, притягивая его за волосы поближе. Его звериные глаза, далекие от понятия мечты, снимали с него чувство ответственности. - Гуки, ты чего, ну. Я не злюсь, Чонгук, и не ревную, - он обнадёжено потянулся мне улыбкой на встречу, - Это жалко — а это не новость. А теперь уебывай из тачки. Улыбка, рвущая ему рот ещё несколько секунд, обмякла, замкнувшись судорогой окончательно и перетягивая чужое лицо как макраме. Скажи идиоту о том, что он идиот, само по себе идиотизм. Я слабо понимал понятие измены чужими глазами, да и в целом был весьма к нему равнодушен, а мальчишка всё равно был не в состоянии осознать, чем так меня вывел - славный вышел дуэт. Чонгук отвернулся, и едва слышно прошептал, прикрыв рот ладонями: - Да знаю я, - его спокойствие укололо по самолюбию, - Знаю, конечно, поэтому и сделал это, да ты и сейчас меня всё равно не видишь. А я думал, так появится оправдание, - он усмехнулся, - и для меня самого.       Да что он этим пытался сказать, я никак не мог взять в толк, сколько бы не старался сосредоточиться. Чужое лицо отдалялось, нагнетая обстановку, его отчаяние наседало мне на виски пластиковой маской. Мне стало мерзко до одури, неужели он хочет, чтобы я пожалел его, мысли начали пухнуть. Бродящий за мной по пятам Чонгук, в моих фантазиях существовал исключительно за тем, чтобы подпитывать моё гиперчувство безнаказанной сверхзначимости. Его одержимость нравилась мне, я принимал её за эталон. Он неплохой манипулятор, хоть и абсолютно бескостный по натуре своей, отчего все его поступки кажутся полумерой. Неужели, он просто обиделся, во мне взыграл риторический интерес. Или дело в том, что последние месяцы я нюхал, как полоумный — а когда нюхаю, начинаю вести себя как мудак, не в состоянии даже обыграть этого. Чонгук сморщился, теряя смысл затянувшейся паузы и терпение. В конце концов, он всегда видел то, куда я и не смотрел. Порви он себе рот, я бы решил, что он стал способен на песню. - Мне не о чем с тобой разговаривать, Гуки, - он ожидаемо принял это за комплимент, - Это даже не мерзко, просто как-то бессмысленно, а оттого и гораздо хуже. Да чего ты, не трогай меня. - Ты ведь знаешь, он мне противен! - Чонгук, забормотавший спиралями, все норовил уткнуться в мои колени, - Он, правда, омерзителен мне, - Гуки даже всхлипнул, - Но ты так вцепился в него, что мне просто захотелось, ну, не знаю, проверить… Он же болен, Тэхён, он чужой тебе с самого начала: знаю, не это ты хочешь услышать, но он всё равно не способен увидеть дальше собственного носа, какой смысл держать его под крылом. Даже этого не поймет, хоть по-другому и не умеет. Бля, он мне правда невыносим, мне так стыдно. - Ты что, - Чонгук стоически успокоился, готовый резюмировать, - пытался наказать меня? В ответ он мелочно отвёл взгляд. - Ты не понимаешь ни людей, ни себя, одно я знаю, вокруг тебя всегда мясо. Я всё думал, почему мне так горько от твоих потуг человечности — Хосок ведь делает всё то же самое — просто, Господин и сам к себе не близок, в отличии от тебя. Ты не понимаешь, когда я разговариваю, не понимаешь, когда я плачу. Впервые вижу, как человек может до такой степени бояться собственного «я», когда в нём нет ничего ужасающего. Тебя веселят только мои шрамы — я пытался стать висельником, а получился обычный шут. Я не пытался тебя наказать, Тэхён, сам ведь знаешь, в этом нет смысла. Думал, ты кастрируешь меня, раскатаешь по полу — но ты меня даже не ненавидишь, тебе так нужна мотивация? Я глупец, мечтатель, и я просто мечтал о том, что хотя бы раз, ты не будешь щадить меня. Собственный мазохизм он прекрасно понимал, только был не в состоянии разложить его на составляющие, а поэтому пытался играть на моей, законсервированной в его явлении, ране, как любой страдалец уверенный, что преступление и наказание едины. Это было очаровательно, но мне хотелось блевать. - С чего бы мне тебя кастрировать? Чонгук мокро рассмеялся, падая головой в ладони. - Да ты прям сама рекурсия, - он вздохнул, словно его это правда трогало, - Такой несчастный, а всё равно тиран. - Иди домой. Гуки, сведя приподнятые брови, вылил на меня свою манию предчувствия из открытого рта: - Ты смотришь на меня, как на консервную банку. - Я не собираюсь тебе потакать. Он стыдливо увёл глаза в пол, разговор терял мотив отрицания и полностью смысл. Пальцы Чонгука скользили по его ляжкам, обрисовывая шрамы по контуру, будто он учился читать. - Я думал… я был готов стать калекой. Не знаю, прости, я веду себя так по-детски, мне бы только польстило, изувечь ты меня. Тебе не угодить, не задеть, даже жизнь не испортить. Всё, на что я способен — это любить тебя так, как никогда не смогу любить себя самого. Когда говорю это вслух, и правда кажется, что играю на подмене понятий. Ты недостаточно жесток, чтобы тебе от собственной жестокости стало легче, хоть и полностью бессердечен. Мне просто хочется думать, что я способен понять, что ты чувствуешь, но если это и так, я не понимаю, почему ты всё ещё живой. Он рвёт мне кожу в кровь, обвисая на атласном рукаве. Рубашка в тот день на мне была изумительно красивая. - Разве я бессердечен? Зеркальце напротив пахло моими глазами. - Ты моя любовь! - он рассмеялся сквозь слёзы, вцепившись в моё плечо сложенными в молитве руками. Мне стало страшно за остатки рубашки, - Что мне сделать, чтобы ты простил меня? Что мне сделать, чтобы ты почувствовал себя лучше? Я виноват, Тэхен? Тэхен, я не виноват?       Ну что за противная тяга вечно всё перетягивать на себя. Подгадав момент моей полной эмоциональной импотенции, он всяко бы вышел победителем. Вырыл себе могилу и закопал себя, тоже, сам. Как никогда, я почувствовал себя наблюдателем, почти что вуайеристом. А он заклеивает мне угол обзора лейкопластырем, и говорит - «извини». - Мне должно быть плохо? Чонгук сжался, приняв вопрос за риторический. Его лицо сгонялось слоями на моих словах. - Плохо это, да… Значит единственное, что заставило бы меня почувствовать себя лучше, Чонгуки, это всадить ножницы по гланды в тело твоего папаши, что думаешь, а? - он тут же помрачнел, отворачиваясь, - Ну вот, зачем задавать вопросы, на которые не хочешь услышать ответ.       Заведя, наконец, двигатель, я почувствовал себя в полном одиночестве, видимо, всё же втайне понадеясь, что он действительно готов проглотить любые мои слова. Никак не обремененный символикой человека на соседнем сиденье, я задумался о том, что ситуация казалась мне до странного знакомой. Хотя, даже свою мать, близкую в этом плане, я скорее не помнил, чем понимал. - Ты это серьёзно? - Чонгук, отвернувшийся к окну, теребил пальцами на своих коленях. Его вдумчивость стала окончательно чужеродной. - Что серьёзно? - я мотнул руль, посчитав его нервозность преимуществом, и оттого сам моментально успокоившись, - Про папочку твоего? - Чонгук закусил щёки, глядя на меня с неоднородной смесью восхищения и обиды, - Серьёзно, несерьёзно, какая разница. Предположим, что серьёзно, ну, и что с того? Скажу тебе найти всю твою семью, и перебить их, всех до единого, это тоже сделаешь, а? Я ведь обыкновенный обманщик, не стоит недооценивать меня. А он рожал слова уродами: - Я знаю только про папу, - ладони дёрнулись на руле, - Знаю только, где папа живёт. Мне эта жизнь напоминала третьесортную кому. - Он всё ещё в Корее, в пригороде, - Чонгук выдохнул, откидываясь головой на спинку сиденья, - Я выследил его сразу, как у меня на руках появился ствол, честно говоря. Просто, не хотел тебе говорить, пока сам не спросишь. Ступор впечатался в зубы, челюсть стала тяжёлой, невыносимой, как самодельный капкан. Я стал сомневаться в своих словах, как в плохой шутке, которой их и представлял. - Так прибей его, - отчего-то мне дико хотелось смеяться, я думал, что мой собеседник тоже прячет улыбку на своих губах. Да что взять с такого голоса, даже не буквы, просто заплатки, может пойти и на обувь, на обшивку, на каблуки. - Ты вечно просишь меня убивать, - Чонгук повесил голову, волосы упали на лицо, делая из него приблизительный облик катастрофы, - Неужели я и правда ни на что больше не способен? - Пока что ты не способен даже на это, - он и сам усмехнулся, пряча лицо в ладонях, словно боялся рассмеяться и с минуту не глядя в ответ на меня. По радио заиграла душная песня, бывшая популярной прошлой весной. Да и предплечье зудит, царапины уже чешутся... Чонгук вжимал кулаки в своё лицо, будто пытался выдавить глазницы. Он проскулил сдавленным голосом, делая себя почти что новатором: - Что я сделаю, если только ты мой бог, - его слёзы даже показались мне трогательными. - Ну, религия опциональна.       Чонгук фыркнул, слова налетом читались на его лице, отчего он выглядел онемевшим. Легко сосуществовать, убедив себя в необходимости перманентного преимущества, и даже почти безусловно. Только мне не хочется быть лучше всех, не хочется быть хуже всех — а если и должно, так чего мне вообще хочется? С людьми мне не бывает интересно, и это меня душит, но я впадаю в панику, стоит им удивить меня. Говоря в целом, чувствовал я себя весьма подавлено. Я чувствовал себя, как грязь. - Тэхён… - почему-то Чонгук ткнул меня пальцем в шею. Его доверительная интимность заставила меня поёжиться, - Что ты, ну, планируешь делать с Айко, когда с Хосоком будет покончено? Хоть он и очаровательно умел подбирать выражения, но не интонацию, мне стало совсем дурно от его слов. В ответ я только кивнул, почти готовый расплакаться и чувствуя чужое недоумение на расстоянии вытянутой руки. - Ты ведь… ведь не планируешь просто оставить её в покое? - я снова кивнул, Чонгук одёрнулся, подойдя к вопросу не с того конца, - Да с чего ты вдруг так уверен в этом?! Есть лишь одна причина, почему Айко при своих звериных мозгах отыгрывает предмет мебели, со всеми усилиями. С чего ты уверен в ней? Зачем оставлять её в живых, раз уж решил идти до конца, я просто не понимаю! На лице Чонгука нарисовалась гримаса болезни. Хоть он и был абсолютно прав, сути это не меняло. К этой женщине мне никогда не притронуться, своей двоичностью она передавливала меня. - Мне всё равно, к чему лишний раз марать руки, - Чонгук, казалось, волновался всё больше. - Я видел это в её доме! Рукопись — Молочные глаза. Ты ничего об этом не знаешь? Не недооценивай эту женщину, Тэхён, для тебя — она ещё страшнее, чем её брат. Рукопись, и правда, переоценить такое сложно. Целое произведение, будто собирает на меня досье, и на момент мне даже стало приятно. Приятно, да, это даже, можно сказать, привлекательно… Только вот Бензонапильник — тоже её писанина, а у Юнги теперь обстриженный глаз. Покалечить книгу под человека, покалечить человека под книжку, ей, наверное, было без разницы. Впрочем, не то, чтобы это было удивительно. Это было скорее ожидаемо, чем понятно. Эта женщина… Звучит, как «та самая», фу, и правда. В конце концов, думая о том, что у неё под юбкой, думаешь, что там нож.       В доме сегодня тихо. Пальцы не скребут по стенам, не подзывают, мёртвый звук оглушил меня с порога, подсказок в таких комнатах не найти. Чонгук тоже молчал, ему оставалось только подглядывать — стоило мне обернуться, он вешал голову, прячась у меня за спиной. Он ведь просто посредник, не могло же ему свихнуть челюсть, пока я не видел. А он всё равно полый, почти мякоть, словно из тела вытащили все кости, действует на нервы и сам не понимает, что с этого можно взять. Чонгук зашебуршал за мной вверх по лестнице, останавливаясь, когда я прекращал идти, и, кажется, стараясь не дышать. Пытаясь приучить меня к мысли о том, что и у бесконечности есть свои лимиты, он не говорил ни слова. Бойкот неожиданно оказался для меня наказанием. В комнате красный вечерний закат лопнул в его зрачках, превращая мягкий взгляд в пюре, и он покорно закрыл дверь. - Я уебок, Тэхён, я не чудовище, - он разнылся, выглядя при этом абсолютно взволнованно, - Мне страшно, страшно, страшно, - он стиснул зубы, желваки отечно вздулись, будто во рту он скусил все пломбы, - Я не могу этого сделать, я… - Так, послушай. - ...я просто не могу! Не знаю, что на меня нашло, ты ведь знаешь, я на всё способен, чтобы тебе угодить, просто слышать это так, мне сносит голову, я умру сейчас… - он весь трясся, перебирая пальцами в воздухе, словно играл на виолончели. - Да помолчи ты. Он заткнул рот, затравленно рассматривая меня исподлобья. Странный у него, всё-таки, взгляд - глаза, вроде, и не больные, а всматриваться всё равно не хочется. - Гуки, просто заткнись, и, желательно успокойся. Находиться с ним рядом становилось совсем невыносимо. В конце концов, на роль не столько правильного, сколько единственного варианта, он подходил в последнюю очередь. Зажатые плечи чуть расслабились, выпуская привычного получеловека наружу. Чонгук недоуменно посмотрел на меня, словно не понимал, что я рядом с ним забыл. Он открыл рот, тут же его закрывая и нахмурившись. От его растерянности меня моментально понесло. - Только не начинай опять, - я мрачно рассматривал его кофточку, начавшую смотреться крайне насмешливо, - Не хочу ходить по одному и тому же кругу в десятый раз.       В ответ Гуки только понятливо кивнул, прикрывая рот рукой и попятившись, поясницей сталкиваясь со спинкой кровати. По его глазам я понял, что не мне одному постельное бельё воняло нафталином. Вот же мрак. Он слегка обособился в своих повадках, всё больше напоминая воровку. Было забавно замечать, как он пытается конкурировать со мной, хотя не совсем и ясно, как тут выявлять победителя. Приспособленчество, и правда, плохая привычка. Неплохой навык, который уничтожит тебя, как человека, заставив перестать различать вкус земли от вкуса пирога. Не люблю эту игру в двойника, тут никогда не бывает проигравших. Привыкнуть можно ко всему, к себе не привыкать.       Рассматривая то, как месило в склизком страхе человека передо мной, мне казалось, я вскрою его кожу на выкройки, если влезу в неё, если она окажется мне впору… Если, и что тогда? Не знаю, я почувствовал себя нарезанным в тарелку, кубиками. Он видел во мне смысл, и поэтому я не мог увидеть в нём себя. Бля, как же меня это маяло.       Чонгук быстро реагировал на мои приступы самоопустошения, тело при которых становилось полым и рассекалось ломтиками по пространству так, что я боялся затронуть посторонних людей. Оттолкнувшись руками от кровати, он упал на пол, подгибая под себя ноги и обнял меня за колени, зачем-то надавив на сгиб, отчего я едва остался стоять на ногах. Его ладони забегали по моим брюкам, выборочно перебирая складки. Прижавшись лбом ко мне, он забормотал, продолжая меня поглаживать. Дурацкие выдумал прятки, мне всё равно было слышно, как он, не останавливаясь, продолжает рыдать.       У него дешёвая кожа. Оттого вся наша ситуация разила безвкусием. Кожа. Чёрт, она жутко загорелая, хоть и ровная, а покрыта шрамами вплоть до загривка, как у всех них. Поэтому будто надетая повторно, как с чужого плеча. Из ценного в ней только призыв к состраданию, да и то, провокация жалости это унижение в первую очередь для того, кто такую шкуру носит. - Пожалуйста… - на ткани брюк остались разводы от его слёз, - П-пож… пожалуйста. - Знал бы ты сам, о чём просишь, - я усмехнулся, наблюдая, как он использует меня наподобие полотенца, просто продолговатый носовой платок. - Я-я… я и правда не могу! - он забредил своим циклом жертвы, - Ками, ками. Мой манимирок затрещал по швам. - Заебал, хватит ныть, - мне внезапно стало жаль его гигантские глаза, и я, пересилив себя, улыбнулся, - Хватит плакать, ты просто пачкаешь мне штаны. Боже, я и правда веду себя так по-детски. Хватит плакать, помнишь? Ты только пачкаешь меня. Не в состоянии ни подумать, ни отказаться. Только и может, что совершать одиночное паломничество. Чонгук глухо глотал слёзы, которые надували его лицо, словно воздушный шар. Надо же, стоит ему развернуться ко мне своей немощностью, я с трудом могу найти в себе силы разжевать его слёзы — мне это давно не кажется игрой, он и правда жалок в своих порывах, хоть и просто пытается потакать. Комплекс жертвы компенсирует его неспособность к искренности, радуя меня так же, как коктейль молотова вместо утренней чашки молока. Расстроившись его безусловным объятиям, я выдохнул, поджигая сигарету, и, стоило ей затлеть, задумчиво скидывая пепел на мечущуюся в подножье макушку, на что Чонгук, конечно, сделал вид, будто не обратил ни малейшего внимания. - Я пытаюсь. Для тебя я сделаю всё, что угодно, но ты просишь о большем, - он стукнулся лбом об чашечки коленных костей, - Блять, Тэхён, ты просишь о том, что даже не нужно тебе самому. Я снова стряхнул пепел в запутавшиеся волосы, наблюдая за тем, как он уверен в своей лести, как в борьбе за выживание. - Заебал, хватит ныть. Ещё одно слово, и я выжгу тебе глаза. Чонгук задумчиво поднял голову, прижимаясь щекой к моему бедру.       Мне хотелось успокоить его, хотелось посмотреть на то, как капилляры лопнут в его глазах наводнением, но я просто вытянул руку, потрепав его по щеке с собачьей интонацией, на которую он высунул язык, словно собирался запеть. Чонгук, осторожно приценивающийся к ситуации, потянул руки к моему ремню, обездоленно пресмыкаясь и только морщась, когда пепел хлопьями падал ему с висков на глаза. Он показался мне настолько несчастным, что я был даже почти не против, посчитав свои убеждения унизительными. Странно, что он так завёлся сразу после мольбы о своём папаше, но даже врождённое дурновкусие не позволяло мне допустить подобную мелочь вслух.       Расстегнув ширинку брюк, он вцепился в мои бёдра, будто пытался выцарапать из них кости. Лицо расслабилось, каплями стекая вниз. У меня встал, ещё когда он начал молиться, молиться и плакать. Потираясь щеками о член, Чонгук прикусил на своих губах самодовольную улыбку, снова от этого едва не разрыдавшись. В таком положении его мимика казалась настолько трогательной, что, вцепившись ему в волосы и оттянув назад, я впечатал его головой в стенку кровати, слыша, как кожа на затылке соскребается о прутья кусками. - Примитивно, Гуки, - он округлил покрасневшие глаза, впялившись мне в лицо. Глаза, весившие килограммы. - Примитивно… - неясная интонация то ли кисла, то ли соглашалась, но взгляд он отвёл, принявшись рассматривать свои ляжки, - Просто мне не понять, почему, - он вздохнул, без особого желания пояснять, - Ты знаешь, я люблю тебя, Тэхен, - Чонгук усмехнулся, - Просто мне не понять, почему я считаю, что это лучшее, что я могу тебе дать. Я замер с рукой в его волосах, чувствуя себя глупо с членом наперевес перед его лицом и такими вопросами. - Я и так тебе потакаю, - он обреченно замотал головой, пытаясь показать, что имел в виду нечто иное, - Нет, я и правда потакаю тебе. В ответ он уже закивал, как неваляшка. - Просто ты… - он замялся, пережевывая слова во рту, и до меня дошло, что Чонгук, похоже, попросту засмущался, - Прости, забудь, забудь! - он прильнул к моему паху, начав вылизывать кожу вокруг, лишь бы уйти от разговора и поглядывая на меня снизу вверх. Весьма скоро я устал от этих гляделок, - Забудь, пожалуйста, забудь. Я такое уёбище. Ему стало уютно на грани этих слов. - Уёбище, значит… - я снова запустил пальцы Чонгуку в волосы, нащупав свежие ранки на голове и наблюдая за тем, как он потянулся языком к члену, не менее внимательно от этого слушая, - Раз ты уёбище, как же мне простить тебя?       Сглотнув, он дёрнул головой, ныряя вниз и прикрывая глазки. Во рту у него липко, меня почти в сторону повело. Калека, значит? Подумав о том, что откуси он мне сейчас член под корень, легче не станет, я в целом понял, о чём Чонгук говорил. Он снова заплакал, хлюпая носом, вывел меня из равновесия, заставив перестать ощущать себя человеком окончательно. Мне не нравятся его слёзы, даже если он ими поддакивает, мне бесполезна его боль. Мальчишка снова вжался мне лицом в окончательно промокшие брюки, продолжая брать свои глаза на измор и водя дрожащей рукой по моему члену. Вполне себе омерзительный способ преподать мне урок. - Чонгук, - он непонятливо скукожился, - Зачем ты это делаешь? - Я думал, тебе нравится. - Я не насильник. Вставай. Имея весьма специфичные представления о привязанности, он решил, что выворачивая нутром наружу свой полутруп издыхающегося ребенка, он сделает мне комплимент, он очарует меня. Стигматизированная манера общения, мясо — как социальная роль, только, в конце концов, он пытается угодить мазохисту, отчего мне почти больно смотреть на его потуги изобразить из меня нож. Только что он так истошно рвётся заполучить, мы давно на дне одного корыта. Куда так отчаянно убегать, если я по-прежнему вишу рядом, на том же крюке на убой. Жадный до любви, он будет жрать меня на прокорм, только потому прирожденный актёр, что достаточно труслив, чтобы дотронуться до собственного естества. Самый смелый трус из всех, кого я знаю. Его любовь — это метаморфоза. Не заставляй меня любить тебя, это выглядит глупо. Всё, на что я способен — монолог о себе, мой свинарник.

***

- Тебе так не спрятаться, выходи. Я хочу внутрь, хочу внутрь. Ну же, выходи, просто открой мне дверь. Впусти меня, пожалуйста. Слышишь? Впусти меня! Внутрь, впусти внутрь, впусти меня! Эй. Почему не впускаешь? - Эй! Голос вмазался в уши, сквозь сон показавшийся шепотом. Раз пальцы шевелятся — значит, не паралич, да и дышать с трудом, но всё же получается. Почему этот голос бьется сквозь кость, я не могу открыть глаз. - Пожалуйста, просыпайся, - звук расслоился, стоит только проснуться, сразу увижу кусачки у раскрытого рта, - Ну же, я боюсь, уйдёт, вставай. Пережитки лица в темноте улыбнулись мне, показав два ряда зубов, и тут же смущенно спрятав улыбку в карман, словно в ней было нечто постыдное. Чонгук, нависший надо мной, моргнул, только кусачек у него в руках не было. Решив проблему действия за меня, он тихо озвучил свой диагноз: - Просыпайся. Гости. Впусти меня, впусти меня, выпусти, сука. Карусель пошла горлом. Перебирай ногами в воздухе, сколько угодно, всё равно, этого луна-парка тебе так просто не избежать.В чём твоя проблема, просто развлекайся. Развлекайся, и впусти меня, сука. Надеюсь, тебе будет так весело, что ты превратишься в первичный бульон. Мне перекрыло кислород. Он давно мне не гость, некрасиво звать его Господином. Всё равно, дурной тон, давать подобному имена.       Он окатил меня взглядом, в глазах у него выжимки желудочного сока. Почти что личность, обвёрнутая в первичную форму, только вот здесь у всех есть свои номера. В составе скелета взрослого человека около двухсот пяти костей, тридцать две из них парные… костям не принято давать имена. Какой к чёрту скелет, здесь и костяка не выйдет, не могу его структурировать. А он, казалось, сцеживает из себя непринужденность так старательно, что сейчас ему воронкой закрутит кожу. Всё такой же, условный символ, отдалённый человек. Всё такой же, каким он был тогда. Это истине выучиться несложно — никому не доверяй, и себе доверяй меньше всех. Сколько лет мне потребовалось, чтобы признаться, что я просто украл его слова.       Здороваться в такой ситуации было бы глупо, так что он вполне уместно молчал, разглядывая меня пустым состарившимся взглядом. Морщины за несколько лет, пара седых волос, а суть всё та же. Господи Чон, как всегда, был непроходимо туп, и только поэтому держал преимущество в своих руках. Чужие подножки, супа из них не сваришь. Он всегда был в моём понимании исключительно свиньей. Взрослый со своим миром на препарацию, он не научил меня ничему, кроме любви к мокрухе, сквозь которую я пытался исследовать окружающий мир. Бездумный авторитет, скорее, уверенность в нём, а тянуло, будто с помойки. Моё прошлое всегда пахло, только, чем больше про это думаю, тем противней становится: разве, это действительно причина ожесточиться — вонь? Здороваться в такой ситуации было бы глупо, это всем сразу ясно. А он улыбнулся, скидывая мне на голову голос обрезками: - У тебя глаза побелели. Единственное, что способен понять даже тупица — это страх.       Липкий воздух вязал нёбо, сердце колотилось, как дикий пёс. У меня заболели кончики пальцев, прогиб стопы, позвоночник, мочки, ключицы… Бля, да что угодно, шрамы с предплечья ползли ко мне всё ближе на локтях. Только с чего мне так волноваться? Окружающий мир не обязан мне потакать — правильно Хосок говорит, это просто графомания, это не аксиома. Единственный человек, до которого я смог дотянуться, был обделён культом личности. Тут мне не отделить хорошее от плохого. Просто бессмысленно. Речь, как инструмент, совсем отбилась от рук. - Я сказал тебе прибить его… - Чонгук, жмущийся у двери, и явно не знающий, куда себя деть, передёрнулся от ужаса не угодить даже попыткой переступить через собственную голову, - Я сказал тебе убить его. Я не просил приводить его сюда. Господин Чон, вынужденно отыгрывающий отцовскую фигуру, всегда льнул к тому, что казалось ему игрушечным. В ответ он только удивленно приподнял брови. Мягкая насмешка потекла по его лицу, как гнилой апельсин. - Тэхён, - Чонгук пустотно посмотрел на меня. Глухой голос бился в припадке, - Я разве что-то сделал неправильно? Пространство повело десятками лет. Почти безрукий от чужой преданности, я споткнулся об его слова. Ноги всё ещё были укутаны в одеяло. Господин Чон хмыкнул, его руки лежали в карманах. Недовольно, и всё равно неуверенно, он нахмурился, однобоко уверенный в своей правоте: - Ну что за детский сад? Вам бы заканчивать. Прискорбно, а, чёрт, о мёртвых либо хорошо, либо никак. - Вот же бля. Да о чём ты ноешь, не отплевывайся так, ты же привык проглатывать. Скулы свело, и мне снова хотелось смеяться. Только глаза заболели, хотя в комнате никто и не включал резкий свет. Взрослый с солидным запасом скудоумия в кармане, он настойчиво улыбнулся мне, воображая себя покровителем по одной простой причине: - Ты что-то хотел сказать мне, Тэхён? Давай ближе к делу, - всё ещё стоя в проеме закрытой двери, он протянул ко мне руки, - Я не обижаюсь на тебя.       Я заметил это с самого начала, стоило ему появиться в этой комнате. Плечи повело омерзением, но если хочешь всем нравиться, лучше смеяться, даже если шутка тебе кажется плохой. Это же было так очевидно. Только ребёнком я про это не думал — в первую очередь, расходный материал — и только потом уже, может, ребёнок. Господин Чон разговаривал со мной на расстоянии вытянутой руки, не испытывая ко мне абсолютно никакого интереса. Он больше не хотел меня. Я повзрослел.       Недоуменно следя за моим скукоженным мыслительным процессом, Господин Чон, развернулся к Чонгуку, вопросительно подняв брови и выглядя абсолютно индифферентно. По горлу поднялась тошнота. Мама свинка будет готова сожрать своих поросят, если не найдёт себе иного прокорма. Свиньи всеядны — от себе подобных до грязи и овощей, только это просто пример, животные, а там, где нет эмпатии, не существует и понятия каннибала. Если это понять, всё и правда становится проще: моя реальность не клетка — загон. Я был обречён на свинарник. - Не обижаетесь, - экзоскелет больного голоса звучал уязвимым, - правда? Отец Чонгука недоуменно помотал головой, не в состоянии, похоже, вникнуть в причины собственной отрешённости. Внезапно мне стало страшно за человечество в собственном лице. - Если не обижаетесь, славно, - я поднялся с кровати, подходя к нему, тело шатало. Чонгук вздрогнул, вцепившись ногтями в свои ладони почти насквозь. Когда я подошёл близко, кровь выступила на его ладонях, - Да и мне не за что обижаться. Чего вы так смотрите на меня? Я по вашему что, отброс? Театральность тяготила меня, доставляя одни неудобства в разговоре с теми, кто не способен увидеть реплики там, где не видно было диалога. Язык, свёрнутый набекрень, пульсировал от страха, меня колотило, как нейротоксин. Обезумевший Чонгук напоминал карманного воришку в своём подобострастии, перестаравшись в этот раз настолько сильно, что я боялся сказать ему стоп. - Смотрю на тебя? - Господин Чон непонятливо скривился, словно нащупал канцелярскую кнопку за щекой. Его внезапная простота меня угнетала. - Ну, вот так смотрите, - я приблизился к нему совсем вплотную, чувствуя чужое дыхание на своих губах, - Так безразлично. Знаете, это очень меня обижает. Он недоуменно поднял взгляд, не считывая расстояние как интимное и заставляя меня поджать пальцы на ногах до боли. - А как я должен смотреть на тебя? Я выдохнул, отстранившись. Как и думал, легче от этой информации не стало. У общества, наверняка, много мнений по этому поводу, только не сказать, что разрозненность вопроса меня волнует. Нельзя обвинять себя, даже если ты сам виноват. Обвиняй себя, даже если виноваты другие. Почти взрослый, своя голова на плечах — я извалял в грязи всех, кто рядом со мной находился. Только всё равно стало так тяжко, действительно, почти что обидно. Конечно, не в том значении, которое я преподнёс ему. Вот бы его просто сожрать. - Отойди, Тэхён, - учитель Чон явно начал раздражаться, - Я был готов поговорить нормально, зачем бы ещё пришёл сюда.       Я начал подмечать это ещё когда жил с ним, не особо заинтересованный в чужой истории болезни и потому равнодушный к происходящему. Его внимание было аутоповодком, и только поэтому я заметил, как с каждым годом оно начало истончаться. Тогда я и не подумал придавать этому значения, безразличный как его издевательствам, так и к условной претензии любви. Хорошо всё, что не дом, этого было достаточно. Нравился я ему лишь однажды — в тот день, когда мать привела его к нам на порог. - Тебе только маленькие нравятся, да? - Господин Чон дёрнулся, глаза запеклись в тупом непонимании, - Мальчики, не мальчики, да ты у нас прям педофил… Да не нервничай, бля, я же не наседаю. Короста его лица, казалось, была крайне возмущена. Собственные ошибки я признавать не хочу, да и попросту не умею. Снова примкнув ближе к замолчавшему учителю, я хотел крикнуть, но почему-то доверчиво прошептал: - А ты не с рождения за ним подглядывал? - он вздрогнул. У стен есть глаза, и не всегда они смотрят туда, куда надо.       Господин Чон обернулся на ютящегося сбоку Чонгука, и, хоть и не пытался оправдываться, своим раздражением он утомлял меня. Глупый больной человек, и всё бы ничего, если б его глупость и болезнь не соприкасались с моими собственными. Виноватых тут нет — посмотри в зеркало, вини всегда только себя.       Мой отец всю жизнь был для меня фигурой авторитарной, а оттого безликой. Я был мало похож на него, отчего не был способен его ненавидеть, хотя и недолюбливал. Рядовое усредненное ультранасилие в его лице выглядело натужной маской, побои и слова проходили мимо. Просто такой человек — он не пытался сделать мне больно, по крайней мере, не мечтал об этом. Наказанию недостаточно просто ударить, да он и не целился никогда. Этим мать от него отличалась, своей проницательностью при отсутствии связи со внешним миром. Сколько бы она не втаптывала меня в землю, от её жестокости мне становилось всё больше её жаль. Проще говоря, я плохо представлял, что Чонгук сейчас испытывает.       Господин Чон сказал мне об этом, ещё когда мы жили вместе. Он считал меня психопатом. Очевидно, думать так ему было просто удобно, снимая с себя большую часть ответственности, да и мне самому хотелось, чтобы он оказался прав. Психопат — сомнительное для меня определение, хоть своих диагнозов я и не знаю, и потому вполне способен им потакать. Эмоции я слабо понимаю, скорблю над обедом и на похоронах мечтаю нажраться. Даже если и распознаю, ненавижу себя за это не меньше — да и не больше, это круг, опять и опять. Обида была мне понятна, она успокаивала, но когда она удавилась внутри меня, мне самому захотелось повеситься — я всё думал, почему я цепляюсь за это свинарное прошлое — это был мой единственный способ хоть что-то испытать. Я посмотрел на останки его лица, обнищавшего на несколько лет в разговоре. Да он весь покосился, даже нищенский страх. Собственные слова показались мне убогими в рамках этого мировоззрения. Меня подмывало довести дело до конца. - Что за бред? Чонгук? - учитель обернулся, наседая на Гуки всем корпусом. Я усмехнулся, испытывая жалость к нему, - Дай мне пройти, ну же! Чонгук, сжавший ручку двери до почерневших в сумраке пальцев, уставился на своего отца отчаянными заплаканными глазами, словно правда надеялся на диалог. С его ладони на пол тихо закапала кровь. - Почему… - я сморщился, его слова заставили меня застыдиться, - Почему ты не отвечаешь? Почему даже не пытаешься? - Ты притащил меня сюда почти насильно, - хмурая интонация скрипела на зубах, - Я не собираюсь говорить с вами о таких мелочах, - Господин Чон помотал головой, будто отгонял от лица муху, - Отойди от меня, ты тоже, - несколько опоздало, он разнервничался, - Боже, Гуки! Вот так ты обращаешься с любимым отцом? - Я никогда не любил тебя! - он прошептал так громко, что, казалось, оборвал себе связки. Для меня это стало открытием, неужели, внутри него тоже была трагедия? Здесь не было бордюра, который можно вложить ему в челюсть, пистолет у меня в тачке, и после исповеди я спрятал подальше все ножи. Так что флаг в руки. Не могу побираться в этом отвращении, за насилие я никогда себя не травлю, а, значит, останусь безнаказанным. Если бы я не так себя ненавидел, с этим подходом целый мир был бы в моих руках. - Иди сюда.       Я притянул Чонгука за талию, перехватив руками и вжимая в себя, страшно довольный тем, как он начал отбиваться, завертев головой в разные стороны, оказавшись почти нос к носу своего отца. Господин Чон посмотрел на меня исключительно недоуменно, всё равно сразу напрягшись. Он, похоже, приценивался к моей комплекции, и, присмотревшись, выглядел не особо удовлетворённым. Так вот, что это значит — побелели глаза. Чонгук подёргивался уже слабо, я прижал его к себе ещё ближе. Подбородком он всё равно вертел во все стороны, так что пришлось схватить его за шею, чтобы направить взгляд. Вылитый ребёнок, надо же. Его тёплое тело обмякло на пальцах. Не сказать, что неприятно, но едва ли я был способен сейчас на романтические настроения, чувствуя чужое сердцебиение и дрожь. Задев ремень Чонгука, я провёл по его бокам руками, чувствуя, как мальчишка непроизвольно начал ластиться ко мне в ответ, тяжело выдыхая. Я задрал ему рубашку, проводя по обнаженному торсу ладонями и с отдаленным ужасом наблюдая за выражением абсолютно чужого лица. - Детка, посмотри вперёд.       Чонгук приоткрыл глаза, посмотрев на человека напротив. Его взгляд медленно заскользил вниз и я почувствовал, как под моими руками, его сердце останавливается. Мой маленький сторожевой пёс ужасающе зарыдал. Это легко было заметить даже в полумраке пропахшей молочной комнаты. Сквозь брюки Господина Чона было видно, как у него стоял. Ну я и идиот, какое облегчение. Пальцами я полез Чонгуку на лицо, растягивая ему веки в разные стороны, заставляя снова открыть глаза. Он уже не плакал и не отбивался, отдав мне право на наказание и потеряв при этом значимый кусок себя. Я заглянул ему через плечо, обезображенное лицо Чонгука безоружно скривилось в отвращении. До крови он прокусил себе уже губы, заляпав подбородок и, вероятно, весь рот. - Нравится тебе? - Господин Чон, за секунду превратившийся в существо, неловко повернулся на мой тихий голос. Я, в целом, не рассчитывал на то, что он будет отвечать. А он — он улыбнулся.       Чонгука я от себя оттолкнул. По венам заползало омерзение, температура подскочила абсолютно гадко. Меня заколотило от иррационального страха за себя самого. Плечо Господина Чона я прижал с такой силой, чтобы он опустился на пол, на колени. В моём представлении это, наверное, прощение: сцена на то и сцена. Я замахнулся, придерживая его голову рукой, и ударил ему с ноги по челюсти. Желваки хрустнули, раздалось хлюпанье, будто лопнули целлофановый пакет с водой, и осколки захрустели в его лице. Господин Чон упал лицом вниз, подминая своим весом свернутую челюсть. Мне было больше не о чем слушать его, хоть всегда остаётся, что сказать. Так что пусть хоть он меня выслушает. - … да мне тоже не нравилось, знаешь, - Господин Чон, не способный больше говорить, молчаливо согласился со мной. Я достал член из штанов, окончательно убедившись в собственной инфантильности. Вылитое ребячество, мне захотелось попросту обоссать его. Пока я пытался сконцентрироваться, разглядывая примятую голову, тихий голос позвал меня: - Н.. не надо, пожалуйста. Чонгук неловко сжался передо мной, на лице отвращение, и остановиться меня упрашивает как-то сконтужено. Его полуулыбка витала где-то под потолком. Вздохнув, я потянулся ладонями к ширинке. Мне захотелось угождать ему. - Папаша, ты чего замолчал? Меня хоть слышишь? - жертва челюсти как-то невнятно булькнула, пока я застегивал ремень, - Смотри штанишки не обосри от радости, не хочу потом подтирать. Эпилептически трясущийся Чонгук схватил меня двумя ладонями за руку. Пожимать её в ответ я не стал. В конце концов, он не был виноват в поступках своего отца, даже если и отдалёно. Изнасилования Господина Чона всегда наносили условный урок. Это не моё мнение, честно говоря, сам он не преминул об этом сообщать, когда ебал меня против моей воли. Непокорность — вот твоя уязвимость. Ты всё позволяешь, хотя сам не можешь с этим ни справиться, ни смириться. – Твой отец, Гуки, - он разрыдался, глядя с чем-то неясным на месиво человека у наших ног, - Ебал меня на твоих глазах, тебе разве не стыдно? Каждый раз, когда он меня насиловал, садился потом, обнимая, и шептал о том, как я похож на его сыночка. На тебя, придурок, на тебя, - Чонгук молитвенно задёргал мой рукав, открывая немой рот и упрашивая прекратить, и сам уже готовый опуститься на колени, - Эй, вы — справедливости ради, по согласию тоже было, пару раз, я не прибедняюсь. Эта ремарка показалась мне необыкновенно важной, но выродок только сильнее начал рыдать. Его глаза забегали, Чонгук закусывал щёки, пытаясь приглушить слёзы, его мелочность жутко меня расстроила. Он всё плакал и плакал — я не знал, что мне делать — показалось, он просто не смешно пошутил. Он лежал у моих ног скомканным пережитком. Не его я видел в кошмарах, не того урода, в которого мы игрались, ненавидел. Настолько бессмысленно, что почти безопасно. Сам с собой на ножах, моя сублимация — прямая подмена понятий. - Чего молчите? Опять меня расстраивайте, - я посмотрел в чужую взмокшую спину, безнадежно уверенный в том, что хотя бы сейчас он поймет, - Ах, как было бы здорово, не будь он таким жалким, Чонгуки. - … здорово. Бульон на полу зашевелился, своей мякотью опираясь на локти. Ленивый к его смерти, я взглянул Чонгуку в глаза. Приноровившийся к моему примитивному насилию, он потянулся, схватив меня за шею и выпрашивая, заткнув себе рот этой игрушкой: - Я не могу, не могу… Не могу, Тэхён, не могу! - Чего ноешь раньше времени? - я удивленно отвёл от лица его руки. Пол под ногами окислился мокротным кашлем, капли крапинкой осели у меня на щеках. - Пожалуйста, - он в момент стал безразличен скорее ко мне, чем к происходящему, - Я умоляю тебя. Я оттолкнул от себя Чонгука. Его прикосновения сжирали мне кожу. Он показался мне безмерно жестоким, и я даже начал жалеть сам себя. - Гуки, - он не понял своего имени, - не сердись на меня, будь так любезен. Я же просто подчищаю хвосты, сам знаешь, судьба издевается надо мной — я обессилен, а всё никак не могу стать беспомощным. Не держи на меня зла, но добей его сам, - скотобойня звучала во мне молитвой, - Сколько крови на твоих руках? Пусть хоть в одной из них будет смысл.       Месиво под моими ногами перекосилось, он перевернулся, как подыхающий таракан кверху лапками. Его изуродованное лицо текло всеми порами, будто сок. Уголки его губ были растянуты, почти что в улыбке, наружу показались осколки дёсен, в крошке зубов. Он с трудом приподнялся на руках, обращаясь ко мне взглядом, вонючая кровь стекала по подбородку. Господин Чон пробормотал, слова еле ворочались в помятой челюсти. Я думал, что свихнул её с концами: - Всегда привык побеждать? Бедное дитя. - А ты всё такой же, - собственный смех звучал больным, - Ни капли не изменился. - Выблядок… Бедное дитя. Постучись перед тем, как входить. Тебя что, не учили стучаться? Не качайся ко мне и обратно, ты перевернёшь этим мой мир насквозь. Убери, наконец, лезвие от моей глотки, мне не нужно твоё сочувствие. Ну куда ты, опять всё перевираешь. Мой хороший, иди ко мне — это ласка, я тебя расщеплю, изничтожу. Эй, куда ты пошёл! Тебя что, не учили стучаться, прежде чем выйти? За что ты так со мной?! Кто я, кто я, да кто этот я, за что! Снова попал, вот же дурак, это даже не была ловушка, просто руки, тебя что, не учили объятиям.. Погоди, куда ты уходишь. Умоляю, останься со мной, я никто без тебя, без меня ты ни на что не способен. У тебя перекись вместо белков — я, я, я — кем ты себя возомнил, я никто без тебя! Я буду смотреть, как ты спишь — я, я, я, я — ты мне просто приснился, помойка. Не люби меня, вот же урод, этим ты меня убиваешь. Подожди, умоляю тебя, я была неправа! Мамочка такая, такая глупая. Мамочке жаль, ну же, видишь? Твои слёзы только портят мне юбку, выблядок. Выблядок! Моё бедное дитя. Разве можно красть по кусочкам кожу, получается, здесь никто и не вор. Любовь ведь это не преступление! Ты такой же, как я, любить умеешь только целый мир разом — блять, ты всего лишь человек, поверь мне, он разорвёт тебя на осколки. Почему молчишь? Лучше бы заливался слезами. Я всего лишь тебе помогаю, как из ребёнка с петлей на шее может получиться что-то хорошее? Мамочка знает лучше, поверь мне, ты тварь. Ты и не должен был никогда рождаться. - Сдохни! Умри, просто умри, умоляю тебя, подыхай!       Чонгук, дёрнувшийся с места, замер с протянутыми в воздух руками, обнимая мои слова. Остановившись, он безразлично посмотрел, как ботинок въебался в лицо Господина Чона, сместив переносицу. Подошва прилипла к его жидким останкам кожи, как в грязь. Не хочу марать руки, не хочу наклоняться, его череп будто кисельная дорожка на моих стопах. Господи, как же скользко, я ломаю себе ноги этой дорогой. Лёгкие вздулись в аутокоме — подожги себя и танцуй, если так отчаянно хочешь тепла. Тебе смешно, наверное? Значит, мне тоже смешно, ты меня утомляешь. Умоляю, уйди от меня, сколько лиц, ни одна из твоих масок больше не прячет тебя. Ты любовь, ты говорила, я знаю. Блять, да знаю я, только выйди из-за угла! Почему ты во всех, ты везде, ах, любовь повсеместна. Всеядна. Умоляю, уйди, я прошу тебя на коленях. Я больше не ребёнок, оставь меня, наконец, в покое. Это ты тварь! Это ты не должна была никогда рождаться.       Лицо без костей шевелилось у моих стоп муравейником. Его я видел с трудом, оно больше не такое чужое, и уже не кусалось. Посмотри на себя, ну и где же твои манеры? Ты ведь профессионал.       Господин Чон выпускал изо рта перебитые хрипы. Раскрошившиеся обломки зубов забились ему в глотку, перекрывая дыхание, так что, даже если он не умрёт от кровопотери, в скором времени задохнётся кусками челюсти на своём языке. Голос у него предрешённый, походит на предсмертный вой собак, если только им перед этим не вырезают связки, а вот мольбы в нём немного. Да и неудивительно. Кто вообще станет просить о подобном, не зная ответа заранее. Его челюсть была смята в капкан, а мне показалось, он зовёт меня, зазывает: - Спасибо. Не люблю своё имя. Ками, ками! Бог, бог, бог.