Молочные глаза

- Может, ему следует ножик вручить? - И откуда в тебе такая тяга к ножам?       Прожжённые химические ноздри шмыгнули, вроде как форма звука, но всё равно пахнет. Господин несуразно улыбнулся, что делал всегда, когда думал, что я не знаю, как на него реагировать. Придерживая Юнги, сидящего на хозяйских коленях, за бёдра, он потёрся носом о чужое плечо. Глаза долли были предварительно подвязаны марлей. Шарнирные конечности, как гусеницы, обездвижено помирали по бокам, а Хосок игрался с его руками, скидывая и закидывая себе на плечо. В темноте удушливой гримерки были завешаны все зеркала. Господин сжал ладонь Юнги перед своим лицом, безрезультатно пытаясь переплести их пальцы и выдыхая, когда чужие культяпки снова обвисли в воздухе. Он запретил мне включать лампочки, сказал, что не хочет спугнуть настроение, хоть и выглядел при этом весьма отстранёно. Поэтому я всё продолжал стоять, разглядывая из-под потолка их совместное явление. Стул находился прямо за моей спиной, но разглагольствовать сидя в полумраке, мне показалось неуважением. Хосок отвлекся от своего театра марионетки, поднимая на меня глаза снизу вверх. Его лицо комковато улыбалось. - Это ведь не Колизей. Да даже в нём, нож пришёлся бы кстати. Тонкие брови Господина заломились, он, казалось, совсем не слушал меня, хоть и полностью был уверен, что сказал я полную чушь. Он придвинул Юнги ближе к себе, перехватывая хилое тело за талию, и сминая его белую кофточку в руках. Я риторически продолжил, предполагая: - Ну же, вы и так, посмотрите, его нарядили. На ножках Юнги были удлинённые женские шорты и аляпистые кроссовки, явно ему жмущие. Такой нарядный, объедок. Щиколотки казались отмершими. - Разве оружие — часть гардероба? Хосок оскалился и нетерпеливо застучал ногой, от чего куколка начала стремительно уплывать прямиком к полу. - Вам совсем его не жаль? - Жаль? - Господин показался мне крайне озадаченным, - Это была твоя идея, Тэхён. Хоть мне и нравится болтать с тобой, но я не хочу марать руки.       Две ноги, две руки, полноценный комплект человечности. Полноценный монстр предназначался лишь его личному взгляду. Подшитые конечности от кожи Юнги отпороли для участия в боях, только большим счастливцем его этот факт не делал. Вплоть до краешек джинсовых светлых шорт, его тонкие ноги были измотаны бинтами. И зачем одевать живую кунсткамеру во всё белое, как труп невесты. Прикрыли его при этом не до конца, зачем-то оставив пальцы в обглоданной загноившейся коже, как в варежках, на всеобщее обозрение. Шея в петле пропоротых ран, издалека походит на кольца Венеры, но, всё же, сомнительное украшение. Лицо Юнги было невпопад исклеянно цветастыми лейкопластырями, почти не закрывающими царапин, словно спрятать их пытался непослушный ребёнок. От его вымытых, прилизанных волос пасло сыростью. Со всем своим суповым очарованием быстрого приготовления, переварить его явление мне не представлялось возможным. Перерубленное собственное я разлагалось в нём заживо.       Хосок потянулся к повязке, обласкивая Юнги по глазам: я счёл это жестом покровительства, но мой несчастный мордодел так не посчитал. Его плечи мелко задёргались, мне показалось, под взбугрённую кожу вживился рой насекомых. Не в состоянии увернуться, Юнги лишь широко открыл проебанный болячками рот, и молчаливо закричал. - Разве он сможет стоять на ногах? - О чём ты, Тэхён, - Господин приспустился, - Он уже победитель. Ему такого не забыть. Соотноситься не представлялось возможным, когда травма в таком переборе. Из них даже мог выйти вполне неплохой комедийный дуэт, если бы не кровь, проступающая сквозь рукава. Жутким что Юнги, что его ситуацию делало то, что он был из тех людей, которые никогда не думали о том, чтобы причинить себе боль намеренно, принимая своё нутро, как данность. Выходил он израненной зверушкой, сидящей при живодёре без поводка. - А повязка? - внезапно я безумно обозлился на Хосока, что он, конечно же, моментально понял, и стал дико доволен собой, - Тут ни линзы, ни очки не помогут. - Слушай, детка, - Господин продолжал рисовать на ткани спирали, - Посмотри на него сам, внимательнее — великодушности тебе не занимать. Его насмешка меня покоробила. Хосок принимал моё существование за ребячество, играясь с человеком на ниточке. Склеры у него в темноте вязли, кутая лицо в гниль. Прекрасно соотнося мою неспособность испытывать вину со степенью внушаемости, он превращал любой разговор в падение на доверие. Такие неизменно мухлюют, играют скверно. Мне всегда в нём нравилось то, что он видел меня насквозь, хоть и был одним немногим из тех, кто не хотел понимать. - Без зеркал он только и может, что подглядывать, - Господин чуть смягчился, тщедушно проявляя доверие, - Половина работы, считай, уже завершена.       Юнги скис окончательно, бескостно вмазавшись в чужие колени, и, казалось, чтобы поднять его на ноги, необходимо одеть в корсет. Безымянное дитя, перекроенное в угоду чужому уродству — все его страдания полностью теряли смысл, стоило начать к нему привыкать. Хосок танцевал пальцами по обглоданному клочками затылку, корки ссохшегося эпидермиса похрустывали под его ногтями. Камера хранения из плоти и крови вдруг отзывчиво потянулась на встречу к прикосновениям, словно ласку он всё ещё понимал. - Ах, Тэхён, - я безразлично потянулся навстречу его голосу, мимикрируя погрызенного Юнги, - Свадьба на следующих выходных, не хочешь сыграть? Умалишенный от вседозволенности, его сознание играло с ним в тюремные стенки. Хосок меня правда тревожил, до нелепого антисоциальный, он лёг костьми на то, чтобы сколотить себе гибкую социальную роль. И пьёт и торчит он, при этом, как полоумный, делая это лишь составляющей своей пластичности. Только при мне Господина откачивали из комы два раза, после чего он уходил в завязку дня так на три. - Да не со мной, - моя пауза его озадачила, - С Айко. Бедняжка соскучилась по человеку. - На всё ваша воля, - он терпеливо скривился, - Господин. - Тебе разве не интересно, Тэхён, - Хосок задумчиво мял чужой подбородок инфантильно вертя во рту моё имя, - как там куколка? Ну, настоящая. Говорят, ты его даже ни разу не навестил.       Слова Господина, произнесённые на таких мягких полутонах, всегда шли в противовес атмосфере, которая его окружала. Выглядело это комично и в то же время мрачно, хотя сам он в процессе оставался очень серьёзным. Азартный слушатель, плохой игрок, я склонял голову перед его садизмом совершенно бездумно, не в состоянии представить, что хоть раз этот человек окажется способен прожить свою последнюю ночь на земле. Скачет с темы на тему, а язык всё равно подвешен, правда, вверх тормашками. Перед выходом я счёл должным внушить себе риторический ужас, сразу попустило в порывах, хоть и я пытался себя скорее унизить, чем ограничивать. И ведь вижу, он вмазанный — неужели даже в отношении такого получеловека, как Хосок, я могу только завидовать за стиснутыми зубами? Ну вот, даже на голяке снова начинаю себе мозги месить, сознание белое уже насквозь, чистая пудра. Он умрёт, наверное, через час, а мне всё ещё остается интересно, что же он там въебал. Господин, скользнув по мне подмершими зрачками, сразу перестал казаться довольным ситуацией. Выглядело это как жест крайнего снисхождения. - Не бойся, Тэхён, - я задумался, было ли мне сейчас страшно, - И не вздумай перед ним извиняться. Ни за себя, ни за меня. Сам же знаешь, искать прощения — значит винить кого-то другого. А разве здесь кто-то виноват? - Вы как труп, Господин, - он укатил скользкие глаза под веки, передернувшись и уставившись на меня заново другим человеком, - Ничего в вас живого. - Вот же дрянь! Хосок согнулся, поджав локтями грудь. Юнги инертно съехал с его коленей, брякнувшись на пол неваляшкой и оставшись сидеть там в позе некормленой собаки, слепой, и, соответственно, безоружный. - Бля, до луны и обратно, ещё круг успею навернуть… - спину Господина подёрнуло, я посмотрел на него, не в состоянии увидеть ни человека, ни гроб, - Мне ещё пялиться на твоё представление, какая же мелочность, - он улыбнулся сквозь стиснутые зубы и рассмеялся над шутками, доступными ему одному. После своих амброзий Господин всегда страдал свойством витиевато демонстрировать настроения, так что мне было не привыкать. - Какое без вас представление, Господин… - я жалостливо заскулил ему прямо в морду, сев перед креслом на корточки, - Собирайтесь, ну. Может водички, продолжения принести? - Когда ты сдохнешь, Тэхён, - он забормотал в сложенные ладони, - Я продам твой взгляд на черном рынке. Не воспринимай серьёзно, его хоть и много, только он не стоит ничего. Знаю, прикончить меня было бы той благосклонностью, на которую Хосок по природе своей не способен. Изображая из себя покровителя, он коллекционировал людей себе на зубы. Рисовал из себя сверхчеловека и стоило вверить ему сверх значимость, сразу же раскрывал пасть. В моменты, когда он, кажется, не знал, как подступиться ко мне, меня овевала жуть — я доверил ему показать мне, что считаю важным, и поэтому сам цеплялся. Пусть побирается, было бы, что отбирать. Юнги не к месту хихикнул, заколотив ладонью по полу, развеселился, надо же, почти истерика — я задумался, слышал ли когда-нибудь до этого его смех? - Твоя живучесть мне невыносима, она абсурдна. Для того, кто видит своё будущее галлюциногенно, ты удивительно не имеешь никакого контроля над своей судьбой. - Господин, - я молчаливо кивнул в его поникшую сторону, вроде как соглашаясь, - Мне не понять. - Проблема не в том, что ты не знаешь, что это такое, а в том, что даже никогда не попытаешься представить. А, бля, я бы нюхал с твоих зрачков и жрал их на обед, всё ты прекрасно же понимаешь, - он схватил меня за щёки, придвигаясь ближе к моему лицу и почти в месиво сталкивая нас лбами, - Всё, что могут испытать люди, глядя на тебя — эффект зловещей долины. Ты необучаем, сука, неповторим. - Господин, разве это правда? Он усмехнулся, не отстранившись от моего лица и потираясь кожей о кожу. Близость, сродни сиамской, и оба, главное, уверены, что разговаривают с абсолютной пустотой. - Ты существуешь в гениальной для себя обстановке, детка, - его зрачки двоились перед моим лицом и мазали стены, - Скажи мне, ты ведёшь дневники? - Но ведь у меня нет спонсора, Господин. В ответ он даже благосклонно рассмеялся. - Не люблю трагедию вхолостую. А, бля, - его ладонь заскользила по моей шее, - Ты кажешься странным последнее время, Тэхён, только не то, чтобы изменился. Даже не в загоне, а с какой стороны не глянь, освежеванная, голая шкура. Ты становишься пугающим, и это лишает тебя всяческой привлекательности, хотя казалось бы, всё должно быть наоборот. - Хосок, нам выходить через пятнадцать минут. А он даже не заметил, что я называю его по имени. - … я подумал, может, ты, наконец, трезв, но оказалось, что ты просто придурок, - Господин шмыгнул носом, отдалённо олицетворяя собой печаль, хоть мои настроения и не имели на него ни влияния, ни смысла, - Выгорание, это очевидные издержки, да ты и не похож на того, кто даже сидя в четырёх стенах будет изнывать от скуки. Не могу понять, что с тобой не так, только всё равно мне это не нравится.       Только разглядывая его монолог, я успел заскучать. Самобожок по дороге на эшафот, учитывая моё отдалённое состояние, будет странно, если он решится погибнуть сегодня. Моё отражение в зрачках Господина молчаливо уставилось в ответ. Вот же мрак, и правда, сразу чувство, будто подглядывают. - Чего молчишь? - он оскалился, не думая спрятать нас по разным углам и продолжая тереться об мой лоб мылкой кожей, - Ах, да всё равно… Твоё естество можно измерить рулеткой с сантиметром, а всё также выйдет полный ноль. Полный ноль и газлайтинг в придачу. Он так усердно пытался внушить мне присущее всему своему окружению малодушие, что и сам от этого выглядел истинным маньяком-гедонистом.       Господин вздохнул, устраивая, наконец, себе передышку, и откинулся назад, привалившись на спинку стула. Обломки существа в его голосе делали разговор похожим на анафему, но я сразу откинул от себя эти мысли, не захотев думать о том, что он способен отречься от меня. Господин ни в ком не нуждался, что и делало его настоящим садистом. Мой комплекс отверженности его ублажал, насколько я видел, почти до экстаза, и в отношениях с ним я был способен почувствовать себя нужным ровно до той степени, до которой был готов принять это сам. Хосок схватил прикорнувшего на полу Юнги за руку, вплетая пальцы в его ладонь, и, кажется, вполне осознанно надо мной издеваясь: - Тебе разве не страшно? - он поднёс обгрызенные пальцы к своим губам, фанатично целуя кисть и даже не дожёвывая, - Мне хотелось напугать тебя, Тэхён, но для этого, видно, будет достаточно и тебя одного. Мне захотелось взять его ладонь также и зажать между своими коленями. - Я не вижу себя со стороны, не пойми неправильно, - оправдываться Господин не умел, но я всё равно отчего-то почувствовал себя вынужденным на благосклонность, - Ты не бездушный, ты не безумный, бля, ты даже не изувеченный — твое прошлое было ко мне чуть ближе, чем ты думаешь — оно придумало тебе хорошее имя. Господин улыбнулся, словно ему было жаль меня. - … местный пантеон имеет бесконечное количество божеств. Тебе подходит, даже если это смешно, ты такой безобразный. Безобразный бог.       Ответить было нечего, кем бы я ни был. Кем бы ни был, заложник слов, панцирная личность, склеенная по буквам — человек с символизмом алфавита. Мне раздробило позвоночник, ещё когда я был ребёнком, провёл всю жизнь в поиске этой кости, какая там опора — из его рта, называть меня богом было бессердечно, двусмысленно — разве в пантеоне есть место беспозвоночным? Риторический вопрос, а, к слову, очень жаль. Когда слова умрут, я окончательно потеряю способность к перерождению.       А Хосок всё продолжал говорить обо мне. Не звал и не наказывал. Просто пытался рассказать мне о том, о чём ему вдруг захотелось. Я подумал, слушая вполуха, зачем так мучить себя, никто не вынесет этого больше. Стоило другим людям заговорить обо мне, я всегда чувствовал, что мир раскололся в моих глазах на части и мне не оказалась нужна ни одна из них. Потребность Господина обнажать меня - меня же и привлекает. Поэтому я и не могу с ним конкурировать, хоть и сам не в состоянии отказаться ни от социальных рамок, ни от собственной тяги к насилию над кем-то кроме себя, вот и получается, что мы обоюдно друг другу невыносимы. По крайней мере, я правда не чувствую себя виноватым, а, значит, могу сказать ему всё, что угодно. И возможно, он даже окажется мне собеседником: - Господин, сцена… От рукопожатия ладонь Юнги начала потихоньку чернеть и выглядеть малосъедобной. - Вот же уебок, о чем и весь разговор… - Хосок беззлобно рассмеялся, смотря на меня исподлобья и действительно веселясь. Любой мой порыв обрывался, но, несмотря на это, разговор с ним редко мог показаться мне бессмысленным, - Ты правда, оказывается, урод, Тэхён, в своей истинной сущности. Не способен на искренность даже с её разрешения, но не буду же я тебе талоны выдавать… - он забормотал, поджав губы, обломки рта состарили скользкое лицо десятками лет, - Я перед тобой душу выворачиваю, слышишь, а? В ней хоть и немного, сам знаешь, только мне всё равно было интересно. Вечно ты неразговорчив некстати. Это — настоящая беда. Из приличия я всё же нюхнул с ним. Кокаин любого беднягу сделает болтливым, да и это не то, чтобы плохо, просто я не люблю рассказывать одни и те же истории по нескольку раз за вечер. Да и это, правда, не проблема. Просто несколько унизительно, так много говорить, когда не о чем разговаривать. Дело в том, что кокаин располагает к мазохизму. - … а я слаб в этом понятии, - Хосок незаинтересованно улыбнулся, разглядывая мои сжатые запястья. Его манера речи спуталась с собственным потоком мыслей и я окончательно перестал понимать, в какой момент требуется покивать, - Видно, тебя от страха никогда не берёт как следует, ну, в плане, как оно должно быть, и поэтому ты должен понимать чуть лучше. Когда ты въебанный, детка, сразу становишься непомерно плоским, полностью неинтересным. Поэтому твоя зависимость очень удивляет меня. Я пропустил его комментарии мимо ушей, невольно попытавшись расслабиться: - Но вам же нравятся унижения, Господин. Я видел вас с Чимином. - Разве это связано? - Хосок казался искренне удивлённым моим полувопросом, - Ты многое видишь, и поэтому ничего не способен понять. Можешь ударить меня сейчас, я разрешаю, - он вытянулся ко мне лицом, подставляя шершавую щёку, - Разве это сделает меня мазохистом? Слушая его прогорклый голос я невольно с ним согласился, сразу же от это застыдившись, и тут же поняв, о чём Хосок говорил. - … но я не считаю себя мазохистом, - отчего то я начал судорожно с ним спорить, заметив, что это вызывает потекшую улыбку у Господина на лице, - Вы же не только обо всяких извращениях говорите? Я не считаю, что это так уж связано. Ах… Невольно согласившись с ним и вслух я вынужденно помрачнел. - Ты очарователен в такие моменты, Тэхён, - Господин рассмеялся, а я подумал, ему следовало бы поменьше улыбаться. Почти постоянно он посмеивался, и это ему совершенно не шло, - Только, посуди сам, я рад, что у тебя так язык развязался… Знаю, ты считаешь своих зверушек истинными приверженцами всевозможных унижений, только, в отличии от тебя, они достаточно жестоки, чтобы верить, что ответственность за их привязанность обязан нести кто-то другой. А ты проницательный, подхалимный, выцеживаешь из себя тирана в угоду и даже не понимаешь, каких усилий тебе это стоит. Ты, детка, единственный человек, которого я знаю, который способен так страдать, и не способен винить в этом кого-то другого. На дне его зрачков варился суп и комната пахла кипятком. - Но я виню. Правда обвиняю. Вместо нападки прозвучал я диким соплежуем. - Ты плохо плачешь, не пытайся. Хосок сочувственно сжевал гримасу отчаяния на моём лице. Выходил, и правда, почти что диалог. Мне захотелось быть уверенным в том, что он поймёт меня сейчас. Он поймёт меня и выслушает. И за это — за это я его и убью. - Я людей убивал. Я не насильник, тут вы правы, да и не могу сказать, что эти боксёрские игры удовлетворяют меня… - у моего амбивалентного символа правосудия напротив зрачки разъехались шарами. Мог бы яичницу пожарить на его белках, результат всё равно один, - … кожу могу счищать, как шкурки, с закрытыми глазами. Дешёвка, дешёвка, дешёвка… Мне казалось, я вонял, вместе с этими прозвищами, а прекратить всё равно не находил в себе силы — об этом вы говорите? - Ты рассказываешь мне чужие истории, Тэхён, - Хосок безжалостно и нетерпеливо усмехнулся. - … но ведь мазохизм — это покинутость. Ударить человека для меня ничего не стоит, да не начинайте, понимаю, вы посчитаете это сублимацией, я это вижу у вас в глазах. Да и мне всё равно, можете считать меня кем угодно, только почему же вы говорите, что я никого обвинять не способен? Знаете, моя мать имела ко мне интерес. Я улыбнулся, разглядывая его безразличное лицо. - Раз вам всё равно, вот и слушайте. Она хотела убить меня, правда, не так уж и долго лезла ко мне под одеяло, рук не хватило. Я ударил тогда человека первый раз, первый раз — эту женщину. А она всё продолжала сидеть в дверном проеме, у моей кровати, просто смотрела на меня, раскачиваясь туда и обратно. Она не хотела меня, ни в одном из смыслов, просто настолько сильно мечтала уничтожить. Когда мне исполнилось девять, она начала ходить по квартире голая. А когда мне исполнилось пятнадцать, может, вам это покажется знакомым… она начала танцевать. Да что это со мной. Я действительно надеялся его очаровать этой историей? Я готов был сблевать свои лёгкие по кусочкам. А Хосок чуть приподнялся на локтях, сохраняя свой символ места, и рассматривал меня сверху вниз жидким взглядом. Он капал мне на лоб. - Как можно убить человека, не убивая его? Голос Господина втёрся мне в десна. Он что, целует меня? Изначально, в этом моя ошибка, он настолько неотделим от общего образа, только всё равно посторонний — считай, конферансье — а я выворачиваю перед ним и раскладываю в ряд свои туши свиней. - … но я это забыл. Я всё забываю, понимаете? Почти всё. Мокруха, лицемерие, унижение и секс в качестве товаров — всё это связано для меня теперь уже непосредственно. Конечно, только ради денег, и лишь денег — бесконечная торговля собой, всем, что только можно в себе продавать. - В конце концов, я себя этим сам загнал в угол. И сердце разбилось, кажется, физически. - Что ты хочешь сказать, Тэхён? - анемичные пальцы Господина легли мне на щёки. Да, я знаю, ему было смешно, он умел наслаждаться, - Тебя не понять, выражайся яснее. Ты кидаешься от инфантицида к симбиозу. - Как разговор зашёл об этом, Господин? - я потёрся скулой об его ладони, отдаленно изображая раскаяние. Хоть ему и безразличны мои потуги, с опозданием я решил, что не стоило бы терять лицо перед человеком, который ставит себя на голову выше, - Спрашиваю вас, почему, вы всё равно не ответите. Пальцы Хосока вгрызались под кожу всё глубже. Разговаривал он монотонно, как под метроном, а с моего лица начинала сочиться кровь. Он что, пытался донести суть буквально? Странная задумка, он не так уж плох в фигуральных выражениях, чтобы заигрываться в мясника. - Разве это определяет меня как изверга, как извращенца? Ведь мой страх, как и потребность к нему, неделим, он существует единожды. Поэтому я никак не могу измениться, до такой степени, что это кажется абсурдным. Это глупая история, да и вы не должны, вообще, её знать. Поэтому, наверное, я и решил, что могу с вами разговаривать.       Тихие шаги вмариновались в уши, как колыбельная. Почувствовав внезапную поэтичность настроения, я одёрнул себя, решив, что по уебкам четверостишия не пишут, и отчего-то даже расстроившись. А Господин обогнул меня, пристроившись со спины и снова запустил пальцы в свежие рытвины на коже. Он приподнял мою голову, и, насколько хватало его пристальности, попытался рассмотреть. Звезда сегодняшнего вечера мирно беседовала со своими бинтами в углу, втопив голову в стену. Я совсем забыл про него. - О, ты изменишься — конечно, ты изменишься, - Хосок усмехнулся, таская мою голову за раны, словно игрался с гигантской черепушкой кукольного болванчика, - Эта история стара, как мир, Тэхён, но твои мозги превращают простых ублюдков в служителей скотобойни. Задумайся сам, ты строишь пантеон, и в нём награждаешь свиноматку эдиповым комплексом. Такой подарок… это даже не жалко, и даже мне не смешно. - Господин, мне же больно, - его пальцы врылись под щёки нечеловеческим усилием, - Не надо рисовать на мне клоуна. Хосок что-то усердно вычерчивал в тех участках, где по коже стекала кровь.       Знаю, он просто хотел занять себе руки, не придав этому особого значения, а мне показалось, он смеётся над моим катарсисом, вытравленным насильно. Какая несуразица. Я задумался, было бы к месту, если б я плакал, но кожу так натянуло, что я не чувствовал глаз. В загоне удобно ориентироваться, и я чётко знаю своё предназначение, обусловленное ролью, но он рассказывает мне об этом из-за стены так, будто хочет что-то показать. - Символ садизма это не то, что можно повесить себе на шею, Тэхён. Думаю, ты считаешь, что не способен испытывать стыд, и рассказываешь мне свою психодраму как факт. А спорить с фактами — удел страдальцев. Но ты говоришь об унижении, и говоришь об этом абсолютно приниженно. Прямо как туша на препарацию, которая вбила себе в голову под топор, что обязана быть несчастна лишь потому, что были несчастны они. Ты начал называть вещи своими именами, это меня радует, хоть и совсем не волнует. Ты изменишься, поверь мне, Тэхён. Это тебя и погубит. - Я не боюсь человека в себе, Господин. Только не в этом. - Раны следует зализывать, люди так говорят, но мы, всё же, с тобой в одном микроклимате, и потому я могу понять, почему ты предпочитаешь в них судорожно ковыряться. С этого мы и начинали разговор, - Господин не слушал меня, его пальцы танцевали по ободранной коже. Он говорил почти ласково, и внезапно мне стало приятной быть эпицентром его тираничного экстаза, нивелируя смысл того, о чём Хосок говорил, - Ты первозданно ничтожен, нет, послушай меня, ты и правда убог, почти что талантлив в этом. И поэтому твои метания мне омерзительны, даже если и приятно осознавать, что хоть где-то ты не способен притворяться. - Не надо, Господин, - я ощущал себя лишь частью его мелкой моторики, - Я прошёл разные стадии человека. Не хочу карабкаться вновь. Перебью уёбков и себя перебью. Частично он был прав, хоть уверенность Господина в завтрашнем дне меня и утомляла. Меня только расстроило, что он посчитал, будто я и не способен на эгоизм вовсе — отчего же я тогда был способен так всё вокруг ненавидеть? Ведь я рассказал ему эту старую историю с новыми глазами, самоненависти во мне от этого не прибавилось, а вот видели они всё то же. Может, проблема в глазах? Вытравить бы их, даже если комната запирается внутри черепной коробки. Никому тебя в обиду не дам, сам обижать буду. Только не подглядывай, не люблю, когда смотрят. Я взращу из тебя инкубатор, его можно использовать, как мусорный мешок. - Кому ты мстишь, перед кем извиняешься, кому пытаешься доказать свою непричастность? Если будешь ненавидеть её, она не примет, всё равно не поймет. Абортарий — это трагедия младенца, детка, и никого другого она не может затрагивать. Но твоя судьба погранична с рождением, и именно поэтому люди не любят тебя. Каждый, кто сталкивается с тобой, Тэхён, становится вынужденным утопать в околоплодных водах. Я улыбнулся в его подбородок, и почему-то всхлипнул: - Разве она была настолько плохой матерью? - Посмотри на себя. Она дикое животное. В своей отупелой погоне за ней, ты походишь на зоофила.

***

- … не хочешь ещё поговорить? Мне, в целом, нравится с тобой разговаривать, потому что это ни к чему не обязывает. Мне, правда, хочется поболтать, можешь затронуть любую тему, всё равно не дотронешься. Что, не можешь? Ладно, тогда я сделаю это сам. Мне всегда было интересно, почему так много возникает футфетишистов среди мужчин, в отличии от женщин… - Разве есть такая существенная разница в количестве? - А, говорят, пора начинать. Помолчал бы ты. Он толкнул меня локтем под бок, взглядом разметавшись по пространству. У Юнги все ещё не было одного глаза, но в качестве компенсации, он сжимал в руках кухонный нож.       Весь он равномерно трясся, продрогший мурашками вместе со своей одеждой. В помещении не было холодно, отчего он заставлял себя чувствовать крайне неуютно всех присутствующих. Худой он был невероятно, преимущественно из-за этого и выглядел безумным. В комплекте с белой одеждой, выглядело так, словно он пришёл демонстративно излечивать своё сумасшествие. Он сделал корявый выпад в пространство — на бинтах нарисовалась сукровица. Ошмёток человека, казалось, был настроен удивительно серьёзно, что и вправду делало его почти что бойцом.       На меня уставилась предрешённость, запакованная в складки кожи. Внезапные потуги к жизни в его исполнении показались мне инфантильной выходкой, и даже со своими ранами наголо… Бля, какой же фарс, ей богу, боевая пустышка со стигмой, подвисшей где-то под потолком. Я задумался, что хотел сказать этим, но так и не понял, какого идиота способна одурачить метастаза с тесаком в руках. До первого ряда легко доносился гнилостный запах полутела. Я с трудом понимал затею обрызгать эту очаровашку, утопающую в своих выделениях, том фордом с ног до головы, но старательно попытался словить парфюмерный экстаз. Мизансцена туго и неполноценно формировалась в образ блаженства перед моими глазами. Я уже слабо себя понимал, и оттого яростно желал контролировать. Мне стало интересно, как много из девочек, что находились на этой сцене, мечтали оказаться на ней с ножом на перевес. Хоть и в таком освещении эти размышления оказались довольно бессмысленными. Прихвостень театральных подмостков выдал ещё одну нападку в пространство. Казалось, он был способен порезать пустоту перед собой на куски, как бекон.       Господин сидел рядом со мной на первом ряду, наши места располагались прямо посередине, так, что было возможно дотянуться кончиками пальцев до краёв сцены. Смотрелся Хосок весьма воодушевлённо, несмотря на то что косился на меня периодически краем глаза. Хоть он и не делает вид, никто его неполноценности не замечает, максимум, что про таких людей скажут — будто он не в своем уме. Только это сложно принять за оскорбление. Я попытался подумать о Хосоке как о сопернике, напарнике, хозяине, дряни, торчке, психопате, трупике, но ни одна из этих мыслей ожидаемо не принесла мне удовлетворения. Самопоследствия я перестал понимать окончательно. Такая коммуникация — спектакль без изначальной, без изнаночной цели — а, значит, и без финала. Прикончу я его, прикончу себя, конца этому никогда не настанет. Лицо Господина покосила корявая ухмылка размером с зиплок. Его безусловное счастье тяготило меня до такой степени, что пришлось зажмурить глаза, ожидая, пока он положит ладонь на моё колено, но он… Он взял меня за руку, сплетая наши пальцы под сиденьями. Я не против рукопожатий, но мне захотелось рыдать. - Ты что там, загнался? - его ладонь спазматически сжалась на моей ладошке. Тихий насмешливый голос встрял в стенках черепа, и мне захотелось выколупать его ногтями. Юнги вытанцовывал кругами около моей спутницы жизни. Потупившийся Чонгук стоял абсолютно неподвижно, и сам, видно, осознавая, что походит на живодёра. - Ну, вот же дитё. Даже ладошки вспотели, - под рубашкой с меня кипятком сочился пот, а руки так и остались холодными. Хосок всё продолжал бубнить, лавируя пальцами по линиям жизни на моей ладони, настолько мокрой, что он мог представить, будто плавает в бассейне. - … я подумал, ты бы выглядел прелестно, когда хотел притушить об тебя сигарету. Так разозлился, честно говоря, вечно ты всё неверно воспринимаешь, и отступаешь тоже не вовремя. Хотел притушить её об сосок. За искренность, люди говорят, принято платить той же монетой. Но я всё ещё беден в своем манямирке, а оттого остался бесконечно скуп: - Мне так страшно, Господин. - Не бойся, детка, - наверное, он и правда пытался меня приободрить своим презрением, - Разве может быть страшно? Я бессмертен.       Юнги, издав остатками проеденных связок нечто, напоминающее крик, снова кинулся с ножом наперевес, втыкая его в мякоть вытянутой вперед руки, задумавшегося, видимо, над происходящем, молокососа. Чонгук продолжал молча стоять, укатив глаза в пол, почти полностью игнорируя чужеродные попытки поиграть в царя горы на лезвиях. Старая коробка, подменённая новенькой, и уже с зеркалами, вечно запаянный наедине с самим собой, уже не эмбрион, но все ещё не ребенок, он никогда в жизни не был способен бороться за своё существование, лишённый понимания, чем оно вообще являлось. Юнги знал страх, знал обиду, знал голод и извечные четыре стены. Я заметил это с самого начала: Чонгук тихонько дирижировал его движениями пальцами своей ладони, которую он иногда вытаскивал из кармана. А огрызок кидался по сцене вслед за указаниями, размахивая тесачком в руках, как тупой атрибутикой.       Нож едва вошёл в ладонь, слабо задев поверхностные слои кожи. Не удивительно, с такой то диетой, сложно было ожидать от питомца зеркальной утробы борьбы в стиле ММА. Гуки прикрыл глаза, казался он крайне утомлённым, наверное, потому, что так и не достал опять вторую руку из кармана. Он мягко стянул насаженную на нож ладонь, от чего покореженная куколка совсем закачалась, теряя свою последнюю опору. Юнги ебнулся на пол, мечтательно прильнув к своему реквизиту, а в зале стали посмеиваться. Конечно, он промахнулся, только это было настолько ожидаемо, что уже не смешно. - Не похож он на куклу, едва ли, - Хосок, поглаживая меня большим пальцем, заскулил сам себе под нос, - И откуда только такое прозвище? Как был камерой хранения, так и остался.       Юнги развалился в чужих ногах. В комок он не сжимался и подняться не пытался тоже. Сложно было назвать его обессилевшим, да и стремления к лучшей жизни в его явлении не найти, так что я окончательно утратил смысл происходящего. Да чего он так остервенело вцепился мне в руку!       Гуки наклонился, пнул полутруп под собой мыском ботинка на предмет готовности, и всё-таки сочувственно протянул ладонь упавшему. Само благородство, если бы не стоял до этого как школьник с конечностями по карманам. Он потянул долли на себя, помогая подняться, глаза упакованы в складках рубашки, словно приценивается к стоимости. Рукопожатия он так и не отпустил, видимо, всё-таки посчитал уродцем. От этого мне стало страшно неудобно. Чонгук хорошо контролировал обстоятельства, и его жестокая расчетливость вылезала исключительно к месту, что говорило о его относительной адекватности. Как человек, не понимающий места и времени, я всегда чувствовал себя обязанным сочувствовать в таких ситуациях. Юнги стоял, повесив изрытую ранками голову. А, понял. Бля, да он всё-такие его бьёт. Гуки залепил ему пощёчину, не отпуская рукопожатия. Поскольку и мою руку сжимали, в этот момент, я почувствовал себя страшно униженным, но всё же остался сидеть на месте. Сначала просто смотрел, потом перестал считать, сколько раз Чонгук обласкал его по щекам. Мясистость существа Юнги сама по себе была близка к ультранасилию. В общем-то, я хотел сказать, что он так скорей превратит его лицо в фарш, чем выйдет победителем. - Скучно, - он оставил свою ладонь на чужой щеке, переместив её потом на голову и принявшись поглаживать уже слипшиеся волосы, - Скучно и душно, - мой пёсик наклонился ближе к лицу оппонента, задышав ему нос в нос, - Ты воняешь, слышь? Всем здесь пахнет, а оттого невыносимо скучно. Прямо нечем дышать! Пережиток тела то ли качнулся, то ли пытался взлететь к потолку. - По твоему, такой запах — это интересно? Чего ты молчишь, вот же уебок, - его прикосновения выхаживали куколку по подбородку. Иногда Гуки вновь ударял его по щёкам, наверное, чтобы тот не отключился, - А, ты, наверное, пытаешься меня задушить? Настоящий тиран. Чонгук мстительный, хоть от того не менее тривиальный, я это знаю. Я был бы горд за него, если б не знал, как он может умолять. А Юнги начал раскачиваться, всё сильнее, увлекшись своей траекторией. Ножик отечно засел в его руке, мерно двигаясь вместе с владельцем туда-сюда. Гуки устало вздохнул, для общего блага продемонстрировав свою незащищённость: - Ну, чего ты смотришь? - его шёпот с трудом долетал до первого ряда, а Хосок подтёками наседал на меня с боков, уже и вовсе, казалось, не слушая, хоть его это и непосредственно касалось, - Можешь ударить, - он протянул щёку, - Ну же, ударь меня. Самозащита, все дела.       Внезапно Юнги раскачнулся назад, будто вот-вот упадёт, задушит меня своей облезлой спиной, взвизгнул и кинулся по сцене вперёд, с ножом наперевес — я подметил, он почти целился, пытался всадить в горло. А Чонгуки умный, проницательный мальчик, почему-то я всё равно понадеялся, что он простит чужую оплошность, только неужели я правда выглядел настолько самонадеянным в его глазах? Сзади взвизгнула дамочка, почти в ухо Хосока — молокосос поймал нож у глотки ладонью. Лезвие прошло насквозь, торча у его шеи с другой стороны. Юнги истерически закачался, вцепившись в нож двумя ладонями и одновременно найдя в себе стремление убежать, но лезвие, похоже, встряло около кости. Вложив все свои силы в единственный удар, куколка растерялась. Завертелся вокруг и попросту не догадался отцепиться, забегал, как псина у конуры на коротком поводке. Тяжелое дыхание Чонгука окислило мне уши. Он перехватил чужое запястье, и с мягким хлюпаньем снял проткнутую насквозь руку с оружия. В наступившей тишине, мне казалось, было слышно во всём зале, как рвутся ткани. Из глотки Юнги доносились объедки звука, остатки своей человечности он истратил на самооборону — и то, и другое, было настоящим экспонатом с его стороны. Он заплясал со своим ножиком в руках, действие совсем тараканье, и я почувствовал, что от него действительно, всё ещё пахло. Понятно, дело привычки, но это правда так расстроило его?       Со спины я не был способен увидеть его глаз, хоть и пребывал в весьма всевидящем состоянии, как он развернулся, и, похоже, чисто инстинктивно стал убегать. Смотрелось это весьма отчаянно, хоть и лениво. Его всепожирающий взгляд и сам выглядел, как проткнутая насквозь рука. Юнги понёсся к краю сцены, затормозив буквально на секунду, словно решал, стоит ли прыгать через головы, когда Гуки успел перехватить его за талию, приподнимая. Куколка бесновато замолотила ногами в воздухе, напоминая перевернувшегося на спинку жучка. Он принялся выгибаться, словно пытался перекрутить в себе кости, поджимать ноги для амплитуды и наступать Чонгуку на носки обуви. Окровавленным ножом он при этом размахивал во все стороны, который так и не выпустил из ладоней. Пара капель попала мне на лицо, и Хосок сказал — не вытирайся. Мне захотелось свесить лицо прямо в пол. Что за внезапная тяга к жизни, ну и жуть. Лучше бы так и болтался пожухлой марионеткой, ненавижу, когда меня заставляют испытывать такую неловкость. А он вдруг завизжал. Так кричат вполне себе здоровые дети при рождении. Завизжал и всадил себе нож насквозь через обе щеки. Хосок рядом со мной тихонечко улыбался, не переставая наглаживать.       Омертвелое лицо было вымазано свежей кровью, как грязь, она заливала его десна и булькала под губой. Одинокий глаз укатился к потолку и куколка заработала ртом. Вокруг его пасти ткани расходились шмотками мяса. Он весь задрожал, останки черт покосились от боли. За несколько последующих секунду Юнги вытащил нож и принялся заблевывать пол под собой сгустками сукровицы. На сцене стало скользко. Он полз в чужих руках, полосы лимфы расчертили челюсть, как шахматную доску. Чёрт, его же только отмыли от струпьев, а он снова, опять всё измарал. Дырки в щеках спазматически сжимались, будто жабры, выкачивающие его мясом наружу. Стоило ему сделать свой хриплый вздох, капли крови разлетались по шее толчками. Промокший насквозь, он показался мне оживившимся, как никогда.       Я видел, его это разозлило. Чонгук, пытаясь удержать, покрытого липким слоем, Юнги, в руках, ошалело принялся бить его с обратной стороны по коленным чашечкам. На лице его проступила обида. Капли не попали ему на волосы, но вот ладони были испоганены окончательно. Испачканный Юнги субпродуктом повис в пространстве.       Внезапно он всколыхнулся, вновь принявшись опрыскивать всё вокруг выделениями. Булькающий звук его дыхания цеплялся мне за зрачок. Талия Юнги, перемазанная перемешенной кровью, скрылась за его поджатыми ногами. Он подобрался в комок, замолотив ступнями в воздухе. Чонгук едва удерживал точку опоры на подкосившихся коленях, покалеченная рука судорожно хваталась поперек чужого торса. Юнги перебирал поднятыми ножками, словно пытался отогнать от себя рой мух, и вместо крика разливал по плечам свой подбородок. Ну вот, так испачкался, что и вовсе лица не видно, не могу разглядеть его выражения. Одинокий, раскрытый в отчаяние глаз, выглядел приступом эксгибиционизма. Он смотрел на меня и во рту пытался что-то пережевать. Чонгук стал казаться совсем отчаявшимся, подобная потеря внимания была ему невыносима. За спектром он не особо любил наблюдать. Его зубы оголились, и мальчишка занёс ногу, с размаха въебав своему оппоненту в позвоночник, в попытке его успокоить. Его черты тут же приобрели выражение умиротворения. Поэтому он не заметил, как свисающий Юнги, одновременно с его ударом, зарядил обеими подогнутыми ногами Чонгуку по коленной чашечке единственной опорной ноги. Сидя на первом ряду можно воображать себя сопричастным, не чувствуя при этом конкуренции. Можно одновременно и подглядывать, и наблюдать.       Его псы моментально кинулись врассыпную, пытаясь распутать сцепившийся клубок из двух туш, повалившийся со сцены, чтобы войти в единение со зрителями. А они такие, сука, тяжелые, словно вмариновались пальцами в пол. Невыносимо тяжелые, даже сейчас, это кажется неподъемным. Правда невыносимым. Как же это, блять, тяжело. Чонгука оттащили с Хозяина первым. Кровь с его ладони попала на пол. Может, он, наконец, посчитал меня союзником, раз так уверенно держал мою руку? Да и разве это важно, когда хватают так крепко. Юнги, спазматически сжимавший нож, при падении вогнал его Хосоку прямо в лоб.

***

      Стены всухую скоблили по глазам. Для момента раскаяния тут оказалось слишком светло. Лампы так накалились, что казалось, я сейчас расплачусь, только боюсь, меня неправильно могут понять. Больниц я, откровенно говоря, побаиваюсь, как и медикаментов. В отношении себя исключительно, конечно, не волнуйтесь, на работе это не сказывалось. Просто видеть, как кого-то пытаются излечить, для меня всегда оставалось зрелищем непонятным. - Не хотелось бы тратить время попусту. Мне пришлось всё же поднять взгляд. Мэр Чон молчаливо склонился над обтянутым трубками Господином, чуть ближе, чем стоило бы, и от того создалось ощущение, что наседал. Он щёлкнул пальцами по аппарату жизнеобеспечения, словно прослушивая на звонкость, и похлопал неподвижного племянника по плечу, умудрившись остаться при этом полностью безучастным. - Ну и нацепили проводочков. Целый, выходит, костюм. - Мне жаль, Господин. Самоощущение моё подвисло на ниточках. Разглядывая тело перед собой, я всё никак не мог понять, отчего не могу сконцентрировать, так что выходил целый марафон. Лицо Хосока почти полностью было зарыто бинтами, смотрелось всё это крайне понуро. И так как обоняние всё ещё меня подводило, хоть и отпустило уже давно, я решил, что от его кровати несет гнильём. - Тебе то жаль? - дядя ткнул обезжизненного Господина в лоб пальцем, будто проверяя, не притворяется ли тот. Я не понял его придирки, он считает, что сожалеть не могу именно я, или в принципе против сожалений? Так что просто кивнул. Мне и самому не хотелось затягивать эту демагогию. От такого яркого света меня яростно тянуло блевать. Если бы начал препираться с ним, пришлось бы сразу же подключаться к разговору. А во рту у меня только рвота, вот и стелет белки. За сегодняшний вечер, я, честно сказать, наговорился достаточно, хоть и вынужденно. Вечно, как ни открою рот, возникает чувство, что придётся подтирать. - Вот же придурки, - мэр Чон похлопал Господина по торчащему из-под одеяла плечу и весь от собственного действия перекосился в отвращении, - Всё встряло в кости, хоть домкратом вынимай, - он поднял на меня взгляд, вмиг показавшись внезапно повеселевшим, - У него кровоизлияние в мозг, Тэхён. Пока вон, как видишь, валяется в коме. Даже если и выживет, станет полным моральным калекой. Что тут скажешь, а? Внезапно он нахмурился и отвёл глаза, в поддержку присутствующих, в том числе, втупую уставившись на кровать. - … калекой? - живот у меня разболелся совсем невыносимо. Хоть я и был в состоянии прицениться к важности нашего разговора, вести его желания у меня не возникало. - Да не моральным уродом, идиот, - он мягко рассмеялся, переглядываясь со мной через развалившееся тело, - Инвалидом. Я кивнул, расстроенный тем, что выглядел как человек, который без пояснений понять не способен. Господин Чон изъяснялся прозрачно и мимолетно, поскольку и сам не был уверен в том, чего хотел — это и развязало мне руки. Мне захотелось подпрыгнуть и удариться макушкой об потолок. - Как сейчас себя чувствуешь? - он растащил руки по карманам и запрокинул пожухлую шею. Старость в его лице казалась мне незнакомой, - Доволен, наконец? - Чему я должен быть доволен? - оправдываться я не собирался, и это делало дядю Господина почти соучастником. Но я правда удивился, совсем не понял, о чём он говорил. На уровне моих колен существовал полутруп. Идея избавиться от него всегда была для меня лишь способом моральной мастурбации — бля, чему же тут быть довольным, я чувствовал себя преданным. Господин был оторван от мира, и поэтому меня так тешила мысль о том, что я был ему интересен. Я не сожалел, это было бы глупо. Но я всегда проникался сочувствием к уебкам, способным меня обидеть, и в этом была моя большая беда. - Хосок извращенец, Тэхён, дело в том, что даже в вывернутом смысле этого слова, что делает его извращенцем только большим. Да ты, похоже, успел заметить. Если вцепится, вывернет окружающую тебя реальность кишками наружу, а тебя самого и не тронет. Даже я не считаю, что ты способен оказаться таким тупым, чтобы этого не заметить, поэтому и интересно, что ты там себе напридумывал. Не сильно воодушевленным, знаешь ли, выглядишь, видимо, и сам всё осознал. С его слов выходило, что я лишь старался создать видимость деятельности. - Где Чонгук? - А, - дядя недовольно махнул ладонью, - Злоебучий мальчишка. Под охраной пока, где ещё. Шарообразные глаза его при этом, казалось, вот-вот свалятся прямо на кровать. - Так почему вы спрашиваете меня? С чего бы мне быть довольным? Я и правда не понимал его, хоть и знал, что этот человек имел в виду. Как же это всё утомляет. Поэтому и говорят, что нельзя избавляться от проблемы, надо учиться с ней взаимодействовать. Но мне было принципиально любое убеждение, любой ценой изуродовать под себя.       Мой жестокий Господин, прирождённая тварь с первичным набором сердца. С самого начала я прекрасно понимал, что даже если Хосоку суждено умереть, это не принесёт мне ни облегчения, ни ликования. Может, всё дело в том, что я говорил об этом человеку, который во рту держал мои ступни? Это и называется недопониманием. Господин сильно выходил за контуры традиционных рамок садиста. В руках таких людей всё превращается в фарш, а он, сладострастный его приверженец, жил в отношениях с окружающим миром как с раскраской по номерам. Конечно, Хосок пользовался мной — но он пользовался всеми, а меня подпустил на расстояние вытянутой руки. Это льстило и угнетало одновременно, моё лицо всё ещё было исцарапано колыбельной. Я не боюсь боли, не боюсь отказов и презрения, не боюсь быть проебанным этим насквозь, даже денег я, казалось, перестал так бояться. Но он начал счищать шкуру с того, в чём я мечтал увидеть ценность. Просто сыграл на том, что я сам мечтал выглядеть героем в собственных глазах. - Зачем ты сделал это? - Почему же вы меня не обвиняете? - Так ведь это ты сделал. А, бля, глухой телефон. - Я не об этом. Он вам племянник, как никак, почему, раз так уверены, просто не прибьёте меня в ответ? Его взгляд тёк, как подтаявшие охлаждённые пакеты быстрого приготовления. - Значит, об этом ты думал? Я продолжил, хоть и, всё-таки, разозлился. - Сами говорите, Хосок мудак, не знаю, в сознании он, не в сознании, да ему и не обязательно это слышать. Только с вами то что не так? С вами обоими. Он был напудренный в мясо, а у меня всё равно чувство, будто просто пожертвовал собой. Мэр Чон промолчал. Исподлобья на меня уставились знакомые рептилоидные глаза. В действительности, всё здесь крокодиловы слёзы. - Знаю, вы его не любили, даже если бы хотели убить, в его бездействии нет никакого смысла. Что он, и почему-то, тоже, вы: выходит так, что просто посмеялись надо мной. Господин Чон рассматривал меня долгим безобразным взглядом. Меня тяготило его присутствие, да и я едва уже сдерживался по глотке, хоть и не ел с самого утра. Впервые за многие годы я подумал, что хочу домой, хоть как и сказал Хосок, это навевало мысли об инфантициде. - Много думаешь, Тэхён, только всё не о том. Хосок делает всё, что покажется ему забавным, понимаешь? Должен ведь понять. Мы с тобой существуем в понятиях иерархии: нравится это тебе или нет, но ты хорошо её понимаешь, хоть и вечно пытаешься подмять понятие, как таковое, под себя. Тебя, может, так оскорбило то, что стоило тебе выбраться из шестёрок, Хосок сделал из тебя рукотворную пешку. Но обижаться на это, с твоей стороны, даже более унизительно, чем добровольно согласиться ею быть. - Господин бы изничтожил меня… - Хосок все ещё пожизненный ребёнок, Тэхён, ему просто хочется наиграться. А ты капризный, социопатичный, с хорошо подвешенным языком — такое до добра не доводит. В с ним в одной песочнице, хоть и на разных концах. - … в конце концов, я его и пальцем не тронул. Внезапно мне стало до одури стыдно за то, что Господин мог нас подслушивать. Ему просто нравилось отбирать, а я трус, и поэтому не люблю проигрывать. Ему нравилось отбирать, и я испугался, что отдавать мне больше нечего. - Ты пронырливый, Тэхён, и в одурелой борьбе за выживание нет ничего плохого, только я не уважаю паразитов, и поэтому ничего не могу тебе сказать. Акулы жрут всё подряд, - он бросил взгляд на кровать, - … в рамках социума, это тоже не вызывает у меня одобрения. С рождения в нём не было ни капли человечности, за это я его и не любил. Его сестра тоже такая, не умеет ни мыслить, ни жить по-человечески, у неё хоть мозгов хватает и не жить рядом с другими людьми. Даже не знаю, малыш, благодарить тебя или ненавидеть. Тебе нечем жертвовать, и поэтому в твоей смелости нет ничего благородного. Как убить человека, не убивая его? Ну же, Господин, вы прекрасно знаете, что мне ответить.