А завтра будет рассвет. Часть 2

      Кибертрон.       Около полутора квартексов до начала войны       Эвелина       Я очень удивилась, когда увидела, как поздним вечером Александрина переместилась в дом Мегатрона, и удивление это имело простую причину. Предыдущее видение.         Аккурат перед своим походом в гости к партнёру по искре, Алекс находилась у себя дома, сидела посреди комнаты на кибертронском аналоге стула, поджав под него одну ногу, вытянув вторую, и вяло вертела в руках знакомый кусок металла, полностью совпадающий с отделкой её стен. Тот, бедный, у неё в манипуляторах фигурировал уже давно, и Александрина приспособила его как личный антистресс – мяла, вертела, гнула. Словно сквиш держала, только плоский, немаленький и… металлический. Но раз у трансформеров и мячи для игр из металла неподъёмного, то удивляться нечему.         Кусок железки – бесспорно, прочный, явно не должный так легко менять свою форму – подчинялся каждому движению её пальцев, чем за малым не напоминал умеренно разогретое стекло у стеклодува под щипцами. Скрип только стоял препротившнейший, такой, что я, не выдержав, заткнула аудиосенсоры ладонями, в то время как Александрина даже не морщилась.         Когда-то плоская пластина в манипуляторах Хранительницы в очередной раз выгнулась почти аркой, когда я уловила краем глаза оранжевое мерцание, очень быстро переросшее в пламя. Обернулась спешно, испугавшись, что внезапно начался пожар, да так и застыла с открытым ртом, потому что в мощных огненных языках со всей отчётливостью узнала Ярила, скользнувшего к продолжающей сидеть Лексе практически со спины.         Я невольно отступила назад, глядя на него во все глаза, и только тогда мысленно поправила себя: не Ярил – Фиам. Совершенно не изменившись за эти века внешне – то же постоянно меняющееся, как и пламя, лицо, – он тогдашний и он нынешний вызывали у меня совершенно противоположные ощущения. И дело было не только в клишированном взгляде, но даже в самой его ауре. Если к Ярилу хотелось прижаться, греясь, то Фиам, казалось, придавливал собой, вынуждая внутренне сжаться и готовиться защищаться.         Появление того, кто, казалось, вообще не должен иметь способности присутствовать в реальном мире, Александрина восприняла почти спокойно. Кажется, осталось очень мало вещей, способных вызвать у неё эмоции. Заметившая оранжевые всполохи на согнутой в её манипуляторах железке Хранительница лишь чуть повернула назад голову, кося взгляд, а затем мрачно усмехнулась, снова отворачиваясь:         — Надо же. Какая честь.         Металл снова печально заскрипел в её безжалостных белых ладонях.         Фиам явно не потерпел подобного пренебрежения. Я всё ещё укладывала в голове тот факт, что он, оказывается, может появляться в реальном мире вот так, материально, а его пламя уже скользнуло, медленно обходя Александрину по кругу. Жёсткий, немигающий взгляд остановившегося прямо перед фейсплетом Хранительницы Фиама уставился на неё в упор.         Лекса чуть сжала пальцы, оставляя чёткие следы от них на металле, и, казалось, собралась поднять наконец на Фиама взгляд, но так и не сделала этого. Помедлила немного и снова продолжила издеваться над бедным куском её отделки.         У Фиама, как мне показалось, едва не дёрнулся от ярости глаз. А может, во мне лишь говорили собственные чувства – я не представляла, как Александрина держится перед ним таким. Даже у меня сейчас от страха сердце колотилось.         — Даже взгляд на меня поднять не можешь? — процедил Фиам, и я едва не вздрогнула. Лекса продолжала сохранять отсутствующий вид. — Настолько тебе на всё плевать? — Металл снова выгнулся, и Фиам дёрнулся, рявкнул, почти свирепея: — Да что ты мнёшь бедную железку?         Я бросила грустный взгляд на её вывернувшие металл резче привычного ладони. Неужели не увидел тогда мой такой эмпатичный и мудрый друг, что вот это издевательство над железкой – прямой знак, что у Алекс попросту сдают нервы? Бедная девочка…         Не выдержав её продолжающегося молчания, Фиам одним мощным, ревящим движением приблизился к сидящей Хранительнице вплотную, навис над ней угрожающей стеной вставшего на дыбы пламени. Александрину наверняка всю жаром от этого обдало, но она не дёрнулась, только лишь прикрыла окуляры от его вспыхнувшей яркости и очень-очень медленно, но подняла наконец оптику на Фиама. Её пальцы замерли на перекрученном куске металла.         От такой угрожающей близости Фиама к ней я сжалась, сердце застучало ещё быстрее и отозвалось чем-то очень болезненным в груди.         Всё хорошо. Дыши. Он обещал… Ярил обещал, что скажет, когда наступит тот самый момент.         Светло-синие окуляры Александрины смотрели в полыхающие оранжевые с такой безграничной усталостью, что Фиам каким-то чудом всё же отступил на один маленький шаг назад, но тон его не убавил низких, недовольных ноток:         — Не надо так на меня смотреть. Я тебя предупреждал.         — Хочешь, упаду на колени? — поинтересовалась она, умудрившись равнодушие в голосе совместить с откровенным ядом. Её голова чуть-чуть наклонилась влево. — О, великий и могучий, вы оказались правы в одном из десяти случаев…         — Замолчи! — Фиам, к моему ужасу, замахнулся, но, по счастью, на том и остановился, лишь обозначил намерение. Я упорно мысленно называла его Фиамом, так пытаясь саму себя защитить от даже призрачной возможности начать дёргаться уже от Ярила. Июльские раны дрались нещадно. Фиам же вновь наклонился к Александрине ближе, шипя: — Поэтому, милая моя, Хранителям и запрещено связывать искры с кем бы то ни было. Нарушила запрет, пожинай плоды.         Александрина снова отвела потерявший выражение взгляд в сторону. Видимо, у неё включался режим скуки или даже апатии, когда кто-то пытался давить на одни и те же точки. Вроде и больно, а вроде уже просто достало, так что сил реагировать, как прежде, больше нет.         Фиам всё-таки не смог сохранять свой контроль на грани и таки коснулся Лексы – схватил за плечи и коротко встряхнул, чем заставил её снова посмотреть на него. Его голос зазвучал гораздо громче:         — Долго собираешься сидеть тут так и жалеть себя? Больно? Не сомневаюсь, что больно, но придётся сцепить дентопластины и продолжать исполнять своё предназначение. Ты – Хранительница, Юникрон тебя подери!         Я поморщилась, очень и очень болезненно. Фиам понимал прекрасно, что Александрине больно, но его это никак не останавливало…         Лекса чуть отклонилась назад, почти так же равнодушно, как уходила из-под похожей хватки Мегатрона – причинить боли больше, чем уже причинил ей он, явно было почти невозможно, – и лишь сжавшиеся на металлической пластине пальцы выдавали её истинные чувства. Она поинтересовалась:         — А как так вышло, что из всех трансформеров на этой планете… ты выбрал Хранительницу так неудачно, а?         И я, и Фиам замерли от этой фразы одновременно. Он – наверняка от шока из-за услышанной дерзости, а я… я из-за того, что слова Александрины вновь ударили по моему же больному месту.         — Что? — спросил продолжающий удерживать её Фиам после паузы отрывисто, и Лекса едва уловимо хмыкнула.         — Ну вот Беатриса, к примеру. Она тебя слушалась, покорно делала всё, что ты скажешь. Она бы никогда в функционировании не нарушила твой запрет на связь искр. Зачем же ты после неё выбрал такую, как я? Почему… — её голос внезапно сорвался, и по прозвучавшим в нём эмоциям стало понятно, что Александрина даже очнулась, когда спросила сипло и совершенно искренне: — …ты выбрал меня?         Фиам не ответил. Смотрел на неё ещё несколько кликов, а затем медленно отступил назад, выпуская её плечи. Я же прикрыла глаза. Мне тоже было неизвестно, как и почему Фиам Александрину выбрал, но я знала, как в своё время была выбрана Беатриса – на почве злости и страха после того, как Авраам свалил с поста Хранителя, умудрившись влюбиться в человека.         Как иронично, что и тогда причиной непослушания носителя великой силы стала любовь…         Покладистая и гордящаяся оказанной ей честью Беатриса показалась Фиаму беспроигрышным вариантом, и его ставка сыграла. Беатриса ни разу не подвела его, не ослушалась, только… хорошо ли стало Кибертрону от этого?         Когда Фиам так и не ответил, мне стало ещё хуже. Не удивлюсь, если он Александрину выбрал ровно по тому же принципу, что и меня – случайно встретил её на улице и оценил, как она, например, кому-то дерзко отвечает. И подумал – о, диковинка, беру.         Тоже понявшая, что ответа не будет, Лекса снова опустила голову. От пустоты её взгляда мне уже стало некомфортно физически, и, кажется, не мне одной, потому что Фиам тут же произнёс резковато:         — У всех нас… свои судьбы.         От этого слова меня едва не стошнило.         — …И свои выборы. А у каждого выбора – последствия. Что теперь говорить, нам в прошлое не вернуться. А Хранительница сейчас ты. Ни Беатриса, ни кто-либо ещё. Ты.         Ладонь Лексы медленно прошлась по краю изогнутой железки. Из-за долгих манипуляций над ней край металла стал острым, но, разумеется, Хранительнице это не причинило дискомфорта.         — А что бы сказал кто-то из них, если бы был здесь сейчас? — медленно почему-то вдруг спросила Александрина, и, кажется, даже Фиам удивился. Безучастность никуда не делась с фемского фейсплета, но вопрос звучал довольно чётко: — Они бы знали лучше?         Фиам помолчал какое-то время, то ли пытаясь понять, к чему вопрос, то ли действительно размышляя над ответом. Но в конце концов всё же сказал:         — Они все могут… В нужные минуты частица Хранителя может явиться тебе или мне, чтобы сообщить о чём-то. Предупредить или помочь. Такое иногда случается, но очень редко и только в крайнем случае. Это не сами Хранители, а лишь их частицы, оставшиеся во вне пространства, фантомы.         Ровно так ко мне и явилась сама Александрина во сне. В человеческом облике, посреди поля в красном сарафане и раной на груди. До сих пор я, правда, не поняла до конца, что это и зачем оно было, ведь там Александрина ничего мне толком не сообщила, больше напугала.         Лекса продолжала молчать, только лишь вернула взгляд на Фиама, и тот закончил:         — Если вдруг кто-то из них решит поделиться мудростью, сообщи. Фантомы знают куда больше, чем знали сами Хранители. Они частицы не только прежних Хранителей, но и уже всего мироздания, то есть им открыто и будущее. Точнее, некоторые их вероятности. Такой фантом зачастую говорит не от себя, а от всех Хранителей и того, что ему известно о развилках будущего. Но не сильно надейся, что к тебе кто-то явится и поможет, фантомы приходят крайне редко, и обычно – в самые судьбоносные моменты.         Тем более я не понимаю, что означало то появление Александрины. Впрочем, Ярил тогда утверждал, что ей просто захотелось на меня посмотреть. Он мог утаить что-то или не так понять?         — Поэтому, — Фиам заканчивал мысль, — чем рассуждать, лучше действовать. А ты к чему спрашиваешь?         Краткая вспышка интереса снова покинула фейсплет Алекс, она чуть повела плечом. Ответ прозвучал нейтрально:         — Я спросила про реальных. А не про фантомы.         Её взгляд вернулся к железке в её ладонях, и Фиам всё-таки дёрнулся, но вместо гнева прозвучало нечто совсем иное, почти просящее:         — Очнись. Ты ведь понимаешь прекрасно, что Мегатрона нужно остановить.         Александрина согласилась почти меланхолично:         — Нужно.         Фиам не успел приободриться – видел прекрасно, что за таким согласием не последовали перемены, и вновь сделал к ней шаг. Его взгляд горел пусть не отчаянием, но чем-то очень близким.         — Я почти никак не могу влиять на этот мир собственными манипуляторами, — прозвучало как на духу первое признание Фиамом собственной слабости. Отметившая это Александрина медленно подняла голову. — Только манипуляторами Хранителя. Твоими. Алекс… Лекса, мне нужна твоя помощь.         На каких-то две секунды повисла тишина, отчего-то отдающая для меня звоном только-только зародившейся надежды, завершения кризиса, после которого обязательно наконец начинает наступать улучшение. Но эта тишина прервалась резко впившимися в металл белыми пальцами, изогнувшими его со страшным скрипом.         — Чего ты хочешь от меня? — процедила Александрина, и мы оба, что Фиам, что я дёрнулись – так отвыкли мы от искренних, нормальных эмоций в её голосе, пусть даже сейчас там звучали исключительно боль и злость. — Хочешь, чтобы я убила партнёра по искре? На вечные страдания меня обречь хочешь?         — Причём тут убить…         — Не лги! — она крикнула так, что её звонкий, сильный голос резанул слух. Невыпущенная железка со свистом рассекла воздух, когда Лекса махнула на эмоциях манипуляторами. — Вы все, Совет, ты, все хотите гарантированного избавления от угрозы. Это возможно только с его смертью, и вы прекрасно это понимаете. Хватит врать мне и делать вид, будто вам есть до меня хоть какое-то дело!         Она снова ухватилась за металл двумя манипуляторами, пытаясь успокоиться. Казалось, из её окуляров вот-вот должен был потечь омыватель.         — Вам всё равно, — прозвучало уже глуше и тише. — Но Совет – понятно. А ты? Тебя совсем не волнует, что будет со мной? Не волнует, с какой болью я буду существовать всё оставшееся функционирование?!         Ровно с этой болью до сих пор существует Мегатрон…         Фиам, до этого стоявший неподвижно и молча выслушивающий все её претензии, наконец отмер: моргнул медленно, выдержал паузу (мне пришлось сжать кулак, давя абсолютно бессмысленное желание заехать ему по лицу за такое психологическое давление), и только лишь тогда произнёс:         — Об этом надо было думать раньше. До того, как ты с ним искру связала.         И Лекса, дёрнув верхней губой, только лишь опустила голову, глотая так и не пролившийся омыватель.         А Фиам отвернулся, бросая уже из-за плеча:         — Не просит тебя сейчас никто его убивать. Совет сам всё сделает, как сможет. Но от тебя зависит, сколько будет жертв в процессе. Это твой долг, Хранительница.         И с этими словами Фиам исчез, оставив Александрину сидеть так же, с трясущимися манипуляторами, в которых она продолжала отчаянно сжимать изувеченную пластину.               На этом данное видение закончилось. Поскольку на момент прихода Фиама к Александрине за её окном явно начинались сумерки, нетрудно было догадаться, что к Мегатрону Хранительница направилась через каких-то местных полчасика. Вечер вступил в права ощутимее, уже на грани с ночью.         Так вот, её приход к нему – меньшее, чего я ожидала после такого разговора с Фиамом. Мне и там эмоций хватило, а уж когда Лекса рядом со спящим Мегатроном оказалась… благо дальше, к моему ещё одному удивлению, не случилось плохого. Видение тактично прервалось на моменте, когда Мегатрон начал почти осторожно затаскивать Лексу к себе на платформу, а я только мысленно потирала виски. Долбанные абьюзивные отношения. Долбанные эмоциональные качели.         Ну, и что в итоге? В очередной раз потрепало мне нервы происходящим, а нового – почти ничего. Всё плохо, как обычно, жду развязки.         Какой только развязки? Той, которая у меня пока лидирует в догадках? Вообще другой, которая после окажется очевидной, находящейся прямо перед носом, но пока – невидимой мне? А может, вообще окажется, что и сам Ярил знать не знает правду, а? А вот кто его знает?         Нервы у меня явно сдавали. Не так, как у Лексы, но всё же. В голове роились уже совсем бредовые идеи, например о том, что Александрина вообще жива, что её смерть была инсценирована, что Мегатрон знал и знает, что она жива, а сам её где-то держит; что она всё-таки мертва, и именно Мегатрон, как и считают многие, её убил…         На этой мысли вереница бреда всё-таки прервалась в моей голове, отозвалась тянущим чувством в груди. Нет.         Я стояла у окна своей комнаты, часы показывали около восьми утра, но зимнюю непроглядную темень разбавлял лишь отражённый от белого снега свет уличных фонарей. Ночь глубокая, ни дать ни взять, самое идеальное время, чтобы предаться рассуждениям, которые позже смоет сон.         Столько раз я в этих видениях видела Мегатрона. Столько раз смотрела, как медленно и неотвратимо происходят перемены в нём, видела, что уже тогда он был способен на убийство тех, кто мешал ему в достижении его целей, ещё более отчётливо видела, что Александрина – самое мешающее ему сейчас препятствие. Всё это было в моей голове, я не пыталась отпихнуть это и не обманывала себя, но когда в мыслях всплывало закономерное предположение о его причастности к её гибели, всё нутро выдавало однозначный ответ.         Не мог он её убить. Просто… не мог. Знаю, понимаю прекрасно, что у меня нет оснований считать так, что Мегатрон уже показал, насколько едет его кукуха, когда речь идёт о его целях, но… я не верю. Не верю, вспоминая каждый открытый мне миг, каждую хватку его ладони, каждый брошенный на неё взгляд, каждый срыв из-за неё… Я ведь не всегда со стороны наблюдала, Ярил порой открывал мне эти воспоминания от первого лица, и я буквально оказывалась на месте Александрины, видела и чувствовала то же, что и она. И синеватый снег за окном, казалось, шептал мне ту же мысль. Не мог. Не убил бы. Не позволил бы.         Я отвернулась от окна, занавесила шторы и побрела обратно в кровать. Да, этот вариант исхода я всё равно не отметала, оставляла среди потенциальных, но в его осуществление не верила.         Не верю. Не хочу верить. И мне будет очень больно, если окажется, что я ошибаюсь.         Тёплое одеяло согрело, отгоняя зимнюю прохладу и погружая в сон, теперь уже до утра. Веки сомкнулись.         Сил почти не оставалось выдерживать давление, и я старалась как могла не погрязать в прошлом, а сосредотачиваться на настоящем.  

* * *

      Земля. США. Штат Калифорния.       Юго-западная часть Сьерра-Невады       Настоящее время       Промозглая, чуть прихваченная инеем сухая почва хрустела практически от каждого шага, вынуждая Оптимуса невольно смотреть под ноги – звук выходил до того громкий, что казалось, металл его опор ломает местным деревьям корни.         Хотя какие тут могли быть переломы – здешние деревья устремлялись вверх до того могучими кронами, что создавалось впечатление, будто они были построены человеком искусственно. За время пребывания на Земле – что уже составляло больше трёх лет – Оптимусу довелось повидать немалое количество подобных представителей природы, и, пусть частенько без названий, многие деревья отличать трансформеры чисто на окуляр научились, а вот эти гиганты определённо заслуживали отдельного внимания.         Большинство деревьев Земли во много раз превышали человеческий рост, зачастую отличались и немаленькой для людей шириной ствола, но на фоне трансформера, превосходящего человека по размерам раз в десять, картина резко получалась другой. И неоднократно случались ситуации, когда кто-то из них, кибертронцев, ломал многолетнее стойкое дерево пополам просто тем, что случайно повернулся.         Сейчас же Оптимус, глядя на окружающие его стволы, думал о том, что если вдруг повернуться решит вот такое дерево, переломает уже трансформера.         Эти гиганты возвышались над ним ровно так, как обычные деревья в той же России возвышались над человеком. Насколько Оптимус мог судить, высотой они были не менее метров тридцати, а отдельные и вовсе под сотню. И стволы имели соответствующие – вблизи казалось, что кора состоит из толстых, плотно прилегающих друг к другу вен, образовывающих настолько мощное единство, что у некоторых экземпляров даже он, Оптимус, манипуляторами обхватить сможет лишь половину. И кроны их располагались достаточно высоко, чтобы можно было не бояться снести бедному дереву ветки – макушка Прайма не доставала до них.         От очередного громкого звука под ногами Оптимус ненадолго притормозил, вновь, впрочем, быстро убедившись, что звук издаёт сухая, приправленная в паре неосвещённых мест снегом, почва.         — Ты на звук так реагируешь?         Оптимус повернул голову, встречаясь оптикой с Арси; поймав его взгляд, она едва заметно улыбнулась окулярами. Фейсплет её в лучах уже почти вечернего солнца казался мягче и чётче одновременно, синий корпус блестел ощутимее, ярче выделяясь на преимущественно коричневой местности.         Прайм легко улыбнулся в ответ.         — Просто смотрю под ноги.         Смотреть под них действительно стоило: сухая земля шла под уклоном, характерным для предгорной местности. Сами горы виднелись дальше, красуясь снежными вершинами. Видимо, там температура была куда холоднее, чем здесь.         На едва заметную иронию в его словах Арси очень выразительно закатила окуляры; на этой самой неровной, промозглой и сухой земле она сама едва не упала полчаса назад. Немного не рассчитала устойчивость почвы. Оптимус её, конечно, успел поймать за локоть, но следующие минут десять он вовсе практически от неё не отходил, и Арси в какой-то момент резко обернулась и пригрозила, что сейчас отскочит сразу метров на десять, прямиком под узкий овраг (куда Прайм со своими габаритами просто не пролезет) и будет сидеть там, если он не перестанет.         Что поделать, пришлось отпустить её на несколько шагов. Тем более, что теперь Арси ступала заметно осторожнее, но и увереннее одновременно – прочувствовала почву, когда едва не упала.         В подтверждение этой его мысли фем отвернулась и легко скользнула по склону вниз, проехавшись на торцах стоп прямо по промозглой земле. Оптимус проводил её взглядом и ещё раз огляделся.         Температура здесь была довольно высокая – это подтверждали совсем маленькие кучки снега, и то расположенные в тени, хотя до снежных гор было всего ничего, – но воздух, освещённый солнцем, как и очевидная сухость земли, навевали исключительно морозные ассоциации, подходящие первому месяцу зимы. Даже удивительно, что вокруг совсем не было людей.         Но задачу поиска здесь энергона им данный факт, конечно, облегчал.         Арси уже почти скрылась из виду – скользнула по заметно более ровной внизу почве дальше к деревьям, тем самым, очень высоким и мощным, и Оптимус поспешил за ней. Спустился вниз почти так же, как она, на стопах, согнув колени и чуть касаясь на всякий случай земли склона ладонью. Сухая почва подняла клубы пыли, но и осела довольно быстро, и выпрямившийся Оптимус спокойным шагом направился туда, где деревья-гиганты росли чуть-чуть гуще.         Направление сигнала они уже определили, но намеренно по пути оба, то одновременно, то поочерёдно притормаживали, проверяя, вдруг обнаружится и что-то ещё. Арси на Оптимуса почти не оглядывалась – смысла не было. Даже не чувствуй она его искрой, в окружающей тишине каждый его шаг был ей отчётливо слышен.         Чуть дальше она снова ненадолго поднялась по склону выше, удобно оттолкнувшись от нескольких кочек. Забралась очень прилично, выше роста Прайма. Он не стал её догонять, видел, что она продолжает идти в одном с ним направлении.         Земля под его ногами всё-таки ухнула немного вниз, и Оптимус по привычке, заглядывая дальше, чтобы оценить местность до того, как на неё ступить, положил ладонь на мощную кору ближайшего дерева, а потом, спохватившись, отдёрнул было пальцы. Это ведь не кибертронское здание, приютившая их планета не выдерживала силы трансформеров. Однако дерево, в отличие от сухой почвы под его ногами, не издало ни одного звука и, кажется, разрушаться не думало, и Оптимус пригляделся к нему внимательнее.         Да, он толком и не коснулся его, но какое-нибудь белое с чёрными пятнами дерево – берёза, кажется, – которыми так изобилует Россия, уже наверняка бы издало краткий посмертный крик, ломаясь пополам. А это стояло спокойно, даже когда Оптимус осторожно повторил касание и слегка надавил. Дерево не отреагировало, и манипулятор не ощутил внутреннего давление породы, предвещающей слом. Что ж, кажется, ему не показалось, и эти гиганты, бесспорно имеющие название, оправдывали свой грозный вид – без разбега, одними манипуляторами он, Оптимус, пожалуй, при всём желании это дерево не сломает. Разве что кору слегка повредит.         Вернулась обратно всё-таки немного ушедшая вглубь, вне поля его зрения Арси. Ступила на ближайший уступ для спуска, и, когда Оптимус рефлекторно шагнул к ней, она неожиданно легко, будто так и планировала, во время следующего шага (даже прыжка) вниз вытянула в последний момент манипулятор и приняла мгновенно ухватившую её ладонь. Оптимус буквально почувствовал, как в этот момент её вес частично опёрся на его протянутую конечность. Не сообрази он или среагируй поздно, Арси потеряла бы равновесие.         Сама же она легко ступила наконец на ровную землю, выпустила его ладонь и как ни в чём не бывало прошла дальше с безупречно ровной осанкой. Только спустя пару шагов притормозила, слегка оборачиваясь, чтобы поймать его взгляд. Вид она сохраняла спокойный, но ей было явно весело.         — Я не упала, — сообщила она самым благожелательным тоном, и он чуть улыбнулся ей в ответ почти со смирением. Даже с принятием.         Арси пошла дальше, легко скользнула между двух стволов, особенно крупных на её фоне. Оптимус прошёл между ними с неменьшей лёгкостью, не пришлось поворачиваться или наклоняться. Сложно сказать, называлось ли это лесом – на очень уж приличном расстоянии друг от друга располагались деревья, – но, возможно, дело в обширной корневой системе. Какой она должна быть, чтобы удерживать подобную массу в земле?         И хотелось бы верить, что разыскиваемый ими энергон не окажется припрятанным среди этих самых корней. Иначе они здесь надолго.         Почва снова хрустнула под ногами Оптимуса, но на этот раз на звук отреагировал не он, а Арси – обернулась, остановившись. Быстрым взглядом оглядела его и вдруг поинтересовалась:         — Чего ты так далеко?         Почему-то после этой фразы тишина на миг показалась чуть более громкой.         Оптимус медленно сделал к ней два шага, отмечая мысленно, каким всё-таки ярким кажется её синий корпус в лучах солнца. Ответил ей не без улыбки:         — Опасаюсь описанного тобой оврага.         Арси весело улыбнулась, чуть-чуть щурясь. Она сегодня вообще была какая-то очень весёлая, даже когда они ещё были на базе, но здесь, сейчас, где они оказались одни – особенно.         — Куда я денусь, — чуть закатила она окуляры, отворачиваясь и не прекращая улыбаться. — Ты всё равно ведь достанешь.         Она шла уже довольно неспешно, и Оптимус, подтверждая её слова, в пару лёгких шагов нагнал Арси и легко скользнул пальцами от её локтя до запястья. И тут же зашагал рядом с самым спокойным видом, когда она резко повернула к нему голову.         — Достану, — согласился он, бросив очень короткий взгляд на её фейсплет. И сам прошёл дальше, отлично зная, что Арси теперь не отводит взгляда от его спины.         Откуда конкретно идёт сигнал, они поняли спустя какой-то десяток шагов. Увидели вдалеке очередной обвал почвы вниз. Энергон зачастую обнаруживался именно в подобных местах, главное было суметь туда как-то спуститься. Всё-таки не корни деревьев, и хорошо.         Оптимус замедлился, и этим не преминула воспользоваться Арси – легко обошла лидера, чтобы оказаться впереди. Он, давя улыбку, перехватил её манипулятор ровно тогда, когда она попыталась пройти дальше, спокойно потянул к себе, но, как только они сравнялись, выпустил. Продолжающий шагать Прайм видел краем окуляра, как оптика Арси слева от него едва-едва заметно сощурилась.         Перед ними снова возникла пара деревьев, и здесь уже Оптимус спокойно пропустил Арси вперёд, дал ей пройти между ними первой. Та, казалось, чуть напряглась, и, проходя всё же дальше, ненадолго положила ладонь на кору. Быстро оглянулась и снова зашагала вперёд.         Оптимус заметил, что она тоже улыбается.         Нагнать Арси ему удалось за каких-то три клика, только теперь Оптимус шёл с ней не вровень, а чуть-чуть позади и практически вплотную, видя с такого ракурса её макушку и ровную линию плеч. Фем чуть задрала голову, щурясь от солнца. Поймала его взгляд, развернулась прямо на ходу и остановилась. Он послушно замер перед ней, тоже продолжая едва заметно улыбаться.         — Я правда попробую под овраг, — пригрозила она, но с таким очевидным весельем в окулярах, что верить этому никак не получалось.         Он легко кивнул.         — Пробуй.         Только его манипулятор снова чуть ощутимо пробежался по её предплечью, вниз и вверх. Почти ненавязчиво. Арси удержала на фейсплете расслабленное выражение, и только в окулярах появился хитрый блеск, особенно ясный в солнечных лучах. Оптимус продолжал пальцами скользить по её предплечью уже ощутимее, более явно, но по-прежнему ненавязчиво, будто солнечный зайчик скользил по её металлу.         Арси спокойно воспринимала касание, стояла перед ним с привычно расправленными плечами и, кажется, даже не думала на этот раз сбегать, только чуть щурились от яркого света большие окуляры. Оптимус всё-таки рискнул и провёл ладонью по всей длине её плеча ощутимее, с лёгким нажимом. Арси улыбнулась чуть более заметно.         — Не побежишь? — уточнил он, уже спокойно гладя её манипулятор, нагревшийся от солнца.         Арси опустила взгляд куда-то в область его плеч. Её свободный манипулятор медленно, почти задумчиво поднялся в воздух, лёг кончиками пальцев ему на локоть, потом чуть выше. Её оптика вернулась к его фейсплету одним движением, когда она спросила:         — А надо?         Он не ответил, только его ладонь скользнула по её манипулятору выше, дошла до плеча и мягко коснулась её шеи. Арси почти незаметно наклонила голову навстречу касанию, и одновременно Оптимус почувствовал, как её ладонь легла на его плечо уже целиком.         Металл её шеи был заметно мягче металла манипуляторов, и касания там воспринимались куда чувствительнее. Оптимус осторожно, со знанием скользил по нему пальцами, обдавая всю эту зону теплом ладони, и у Арси чуть прикрылись расслабленно окуляры, пока она сама продолжала гладить его плечо у локтя мягкими движениями. Её второй, освободившийся манипулятор поднялся и лёг на предплечье того, которым он касался её шеи.         Спокойная ласка продлилась с минуту. Оптимус не торопился, пальцы его лишь изредка касались края её фейсплета, не смещаясь никуда с шеи, и Арси тоже не углубляла никак свои касания. Только она смотрела на его плечо, там, где была её ладонь, а он смотрел на неё. И продолжал смотреть даже тогда, когда её лёгкие ладони скользнули вдруг вниз, прерывая касания.         И он не стал слишком задерживать свои, осторожно отдалил ладонь от её шеи, прошёлся по плечу и тоже выпустил, только пальцы чиркнули по манипулятору скользящим движением.         Они остались стоять так, близко, но уже не касаясь. Пальцы ещё помнили текстуру металла её шеи, манипуляторы – касания её ладоней. Арси посмотрела ему в оптику, и этот безмолвный контакт взглядами продлился несколько кликов.         А потом она сказала очень ровно, быстро:         — Побежала.         И успела лишь слегка повернуться, отступить на каких-то полшага назад, прежде чем манипуляторы Оптимуса обхватили её талию, отрывая от земли. Он развернулся вместе с ней одним движением и слышал отчётливо её счастливый смех, когда вжал её спиной в широкий ствол ближайшего, очень высокого и крепкого дерева. Приподнятая сейчас даже выше его роста Арси продолжала улыбаться и тогда, когда его манипуляторы сместились ниже, держа её уже под бёдрами. Её ноги легко обхватили его, ладони легли ему на шею. Она почти не щурилась, хоть и оставалась вся освещённая зимним солнцем, очень живая и смотрящая на него одного.         — Дерево не повреди, — усмехнулась только она напоследок, и он тоже чуть улыбнулся, пообещав уже возле самого её рта:         — Я осторожно.         И фемская улыбка стала нежнее.         Губы её от солнца тоже были тёплыми, как и плечи, и манипуляторы, и совсем не ощущалось, что близится вечер, не в её поцелуях так уж точно. Арси задрала голову, и он наконец коснулся губами её шеи, от края фейсплета и вниз, к тонким плечам, знакомым пластинам её корпуса, уже чуть дрожащего под ним. Он продолжал держать её на весу, стараясь не вжимать со всей силы в дерево, хотя очень хотелось – лёгкая Арси откидывалась в его манипуляторах, ухмылялась едва заметно, чуть сжимала его ногами, и процессор не мог уже мыслить здраво.         Ладони под её бёдрами легко приподняли Арси ещё немного выше, и её манипуляторы на его шее скользнули дальше, за спину, между сплавов, по самому чувствительному месту. Тут же скользнула выше и одна из его ладоней, по бедру к пояснице и вверх, и Арси с уже не такой ровной вентиляцией только опустила ему на плечо голову.         Такая тонкая, лёгкая. Язвительная и закрытая в обычной жизни и такая покорная в близости. Этот контраст ему никогда не надоест.         Ладони иногда ощущали поверхность коры за ней – едва-едва прохладную, чересчур мягкую, – а потом снова касались синего корпуса. Под его касаниями Арси медленно согревалась, и корпус её становился податливее, и манипуляторы её тянулись ощутимее.         Он поцеловал её в основание шеи, возле той самой линии, где начиналось плечо, чем заставил её рвано провентилировать, чуть выгнуться, оторвав голову от его плеча, и самой потянуться к его губам.         Снова тепло. И уже почти жарко.         Арси тихо, сдавленно застонала ему в металл. Его ладонь продолжала скользить по ней.         Насколько изученным и знакомым может быть чужой корпус? Насколько естественными могут быть каждое прикосновение, каждый отклик? И как всё это может оставаться таким же притягательным, словно открываемым впервые?         Её манипулятор лёг ему на всю длину плеча, от локтя и выше, вентиляция опалила ему металл грудной пластины. Его ладонь чиркнула по коре с хрустом, выдавая сдерживаемое напряжение. Арси сдавленно усмехнулась, погладила его плечо пальцами – тише.         Но тише не вышло, их манипуляторы переплелись, тепло её искры опалило его грудную пластину, разряд статики чуть ущипнул нейросеть, и он успел заметить, как Арси откинула голову назад, закрыв окуляры, прежде чем мир побелел от первой вспышки полной близости.         На что похож момент единства уже связанных искр? На возвращение к части себя, и так оно по сути и было. Биение становится всё более слаженным, единым, и чувство, которое ты и без того всегда, каждый клик существования испытываешь, становится единственным, что вообще тебя заполняет. Любовь. В самом изначальном её виде, самом примитивном и при этом – самом возвышенном, настоящем.         После он ещё какое-то время не отпускал её, так и держал под бедро и за талию, уткнувшись ей в шею, а она с улыбкой гладила его по плечам и затылку. Нахождение на весу, спиной к стволу дерева, похоже, не причиняло ей никаких неудобств. Ему тем более.         Когда он наконец отстранил её от дерева, Арси снова тихо засмеялась, потому что её разогнувшиеся ноги так и не коснулись земли – Оптимус продолжал держать её одним манипулятором за талию, прижимая к себе вплотную. Бросил всё-таки взгляд на дерево. То стояло такое же крепкое, не покосившееся, лишь в паре мест кора была незначительно повреждена, будто поцарапана.         Вот так меня накрывает тобой, любимая. Не остаётся самоконтроля и хвалебной сдержанности Праймов, ничего не остаётся, кроме тебя одной и потребности быть с тобой близко.         Он покосился ещё чуть виновато на ствол дерева, а потом серебряные ладони скользнули по его широким плечам, когда Арси с улыбкой сказала:         — У нас ещё энергон, помнишь?         Окуляры у неё светились мягким удовлетворением, таким, которое бывает только после близости, которое наверняка сейчас светилось и в его собственных.         Он тоже слегка улыбнулся.         — Помню. Но пять минут он подождёт.         Как и все двадцать.  

* * *

      Штат Невада       База автоботов       В отсутствие лидера и сестры, Бамблби тихонько стоял в сторонке, особым чутьём разведчика ощущая – сейчас лучше не высовываться. Конечно, про его присутствие и так никто не забывал, но одно дело знать, а другое – видеть. Уж как разведчик он вполне уверенно мог утверждать об имеющейся разнице.         — Вот объясни мне, Балкхэд, — очень чётко интересовался Рэтчет, с поразительным упорством подсоединяя к неугомонному рэкеру датчики, — почему Бамблби, — медик не глядя и безошибочно дёрнул головой в ту сторону, где скрывался поджавший крылья жёлто-чёрный разведчик, — без малейших признаков сопротивления прошёл стандартную процедуру проверки и сейчас абсолютно свободен… — широкая ладонь Рэтчета с силой впечаталась в грудную пластину Балкхэда, подсоединяя особенно нежелающий закрепляться датчик, — а ты вынуждаешь меня прибегать к крайним мерам?         Под крайними мерами подразумевалась вторая ладонь Рэтчета, неподвижно лежащая на мощном плече Балкхэда и словно призывающая его не делать глупостей. Мелочь на фоне громилы, но Балк почему-то покорно сидел, только линия челюсти напрягалась в крайнем недовольстве.         Может, в физической силе он и превосходил Рэтчета, но медик брал авторитетом.         — У меня даже после Арктики было всё нормально, — бурчал Балкхэд, глядя в пол. — Ты сам подтвердил. А тут-то что?         В брошенном на него в ответ взгляде промелькнуло раздражение всего медицинского сообщества, долгие века борющегося с тупыми пациентами.         Рэтчет закончил с присоединением, подержал ещё пару кликов ладонь на широком плече – исключительно для закрепления воспитательного эффекта – и наконец отошёл, чтобы увидеть все показатели на мониторе.         Балкхэд с глубокой вентиляцией облегчения распрямился, и Рэтчет глянул на него предупреждающе, но более пациент, по счастью, не шевелился, и можно было наконец всё доделать. Куча времени ушла впустую.         Жёлто-чёрный разведчик, так и наблюдавший тихонечко из-за угла, успел уже расслабить с облегчением плечи – миновала угроза, значит, можно наконец выйти, – как вдруг раздалось:         — Бамблби, — не отвлекающийся от показателей Рэтчет произнёс его имя довольно нейтрально, но достаточно громко, чтобы бедняга подпрыгнул, вытягиваясь по струнке ровно. — Сходи на склад, мне нужен контейнер Е4.         Так и не показавшийся на окуляры Бамблби подорвался мгновенно, и всего через клик и след его простыл. Рэтчет поглядел в сторону раздающегося от быстрых шагов эха, пока загружалась вторая часть показателей Балкхэда. Да, из всей их небольшой команды Прайма именно Бамблби был золотым пациентом. Никогда не спорил, если Рэтчет утверждал о необходимости проверки, и, более того, сам первым сообщал о проблемах, как только они появлялись.         Сестра его предпочитала молчать до победного, Оптимуса на проверку затащить было очень сложно, ну а Балкхэда, если затащить и удавалось, приходилось потом ещё и удерживать (порой угрозами), чтобы не буянил и не пытался смыться посреди процесса. И только Бамблби всё сносил и никогда не высказывал недовольства.         Воспоминание о том, с каким случившимся когда-то повреждением может быть связана такая покорность врачам, заставила на клик дрогнуть манипулятор Рэтчета. Он прикрыл окуляры, возвращая себе ясность мысли, и под прозвучавшее недовольное:         — Ну долго ещё?         Провентилировал глубоко и просто продолжил свою, на этот раз совсем не сложную работу.  

* * *

      Кибертрон       Менее квартекса до начала войны       Завет Праймуса являлся документом столь же недоступным, сколь легендарным. Отдельные его фрагменты были зазубрены трансформерами наизусть – вроде истории сотворения Кибертрона или знаменитого пророчества о параде планет и мире, созданном из Хаоса, – а какие-то оставались тайной, покрытой совершенно непроглядным мраком.         Содержание прочих его частей, вроде раздела, где несколько подробнее говорилось о Хранителях, их возможностях, некоторых ключах связи и чего-то давно утерянного, то есть всего, что однажды могло пригодиться кибертронцам, если новый Хранитель окажется отрезан от знаний и умений предшественника, давно стало живым простором для воображения, и, разумеется, уже давно нельзя было утверждать со всей уверенностью, что подобный раздел в принципе существует, а уж о том, что там хранятся описания сил Хранителя или какие-то пророчества – тем более. Всё это могло быть народным творчеством, накопленным поколениями.       И всё же именно фрагменты из этого раздела, в отвратительном качестве, с большим количеством шумов и прочих защитных знаков сейчас читал Мегатрон. Периодически щурился, морщился, менял масштаб, но постепенно продирался сквозь почти сакральный текст.         На сей раз для его заполучения не пришлось использовать мощности Саундвейва вхолостую, и пусть незаменимый десептиконский хакер полностью курировал процесс, в одиночку он бы не справился. Впрочем, и в том случае Саундвейв бы фейсплетом поверхность рыл, пока не нашёл бы другой способ достать нужные повелителю документы. По счастью, не пришлось, но подобная преданность определённо заслуживала того, чтобы о ней помнить.         Мегатрон смотрел на знакомые атрибуты архивных документов с едва заметной ухмылкой. Очень многие, менее секретные данные уже начали поступать в распоряжение десептиконов, и это было только началом. Вера Мегатрона в успех позволяла ему спокойно утверждать это, и можно было бы, наверное, не ускорять так получение фрагментов секретного раздела о Хранителях. Глаксин-другой, и он спокойно прочитает раздел целиком, уже в хорошем качестве и, можно сказать, совершенно законно, но всё же нет, хотя бы часть текста в поисках ответов ему нужно было прочитать именно сейчас. А факт того, что в получении лидером десептиконов данного документа не последнюю роль сыграли коллеги Ориона Пакса, бывшего друга, доставлял Мегатрону отдельный сорт удовлетворения.         Сам Орион, конечно, никогда в жизни не дал бы ему доступа к этим документам, даже если бы имел его, даже во времена расцвета их дружбы. Не позволили бы моральные принципы. Те тексты о Хранителях, которые архивариус когда-то показывал Мегатрону, тоже относились к рангу секретных, но всё же не к Завету Великого Праймуса. Разница имелась.       Тот опыт просмотра архивных документов позволил Мегатрону чисто визуально убедиться, что полученное незаменимым Саундвейвом – однозначный оригинал, и бывший гладиатор без малейших сомнений отложил в сторону схемы по подготовке штурма здания Совета в сторону, чтобы как следует погрузиться в чтение.  

…И сказано было: есть воля Праймуса, а Хранитель – воля воли его. Праймус – твердь под опорами, Хранитель – первая опора. Покуда искра его хранит искру силы изначальной, не знать Кибертрону бед и зла…

      Весьма и весьма спорное, конечно, утверждение. Кто так пишет вообще? Пока разберёшь смысл из бесконечных повторов, забудешь, зачем вообще открывал.  

…Праймус сказал: нельзя на Кибертроне великим родиться, звание сиё нужно ещё заслужить…

      Ну-ну. Высшим это скажите. Но к слову, конкретно эта строчка тоже относилась к числу тех, что трансформеры наизусть знали.  

…и Хранителями не рождаются. Станет Хранителем лишь тот, в ком Огонь запоёт изначальный.

      На этом моменте Мегатрон даже ненадолго прервался. Теперь всплыл ещё и «Огонь», вопреки более привычным «Созиданию», «Свету» и «Жизни». Интересно, Лексу бы повеселило здесь написанное? Показать бы ей…         Впрочем, искомый Мегатроном «Свет» всплыл буквально в следующей строчке:  

Свет озарит корпус его, и, оставив Хранителя прошлого, заполонит собою нового. И станет трансформер Хранителем, и сила в нём Великая откроется, Тьму отринув. И покуда крепка Хранителя воля, не оставит он миссию возложенную, и искра его гореть вечность будет, ибо жизнь его есть противостояние смерти, как Созидание есть противостояние Хаосу. И в том провидение Праймуса, одним лишь Хранителям даровавшего бессмертие…

      Там были и ещё строчки, ещё более бессмысленные, но Мегатрон прочитал их все весьма внимательно, перечитал несколько раз, пока, по ощущениям, наизусть не запомнил. Вряд ли в остальных, пока не увиденных фрагментах раздела он найдёт что-то более информативное. Если ответ и есть, то он здесь, больше ему негде быть.         Спустя два джоора Мегатрон наконец оторвался от древних текстов – процессор замолил о пощаде, преисполнившись святостью. Преисполнился сильно, потому что, связавшись с одним из заместителей, Мегатрон едва не заговорил с ним на велеречивом древнем наречии, в последний момент себя поймал. Тексты и впрямь в процессоре прописались, и ещё джоора полтора Мегатрон ловил себя на том, что и мысли у него нетипично складываются, язык древних пародируя.         Он не спешил раздражаться и выкидывать прочитанное из головы, всё укладывал его осторожно в памяти, но окончательно переключиться на современность Мегатрон смог только вернувшись к почти законченному плану по штурму здания Совета, запланированного менее, чем через три глаксина…