А завтра будет рассвет. Часть 2

      Настоящее время       Эвелина       Ночью мне всегда на удивление хорошо думалось. Я знала, что не единственный такой человек на Земле, множество шуток о том, что именно ночью людям лучше всего и творится, и живётся, и дышится, не обходили меня стороной, и это даже придавало некий уют ночным бдениям.       Каждый неспящий на этой планете занимался разным, думал о своём, не шёл спать по многочисленным причинам, но всех нас объединял покров ночи, с поправкой на часовой пояс.       Этой ночью я привычно проснулась. Видения не всегда шли до утра, и, если они прерывались задолго до восхода солнца, ничего на самом деле мне не мешало доспать и заниматься размышлениями уже при свете дня, но, видимо, с окончанием показа прошлого мозг мой слишком активизировался, и пробуждение наступало само.       Собственные запреты на чрезмерный анализ каждой крупицы новых сведений не работали. Да и смысла запрещать себе уже не было. Я прекрасно понимала, что ещё пара-тройка ночей и всё. Видения закончатся. Я узнаю правду.       Тонкая и почти беззвучная струя воды закончила заполнять кружку, и я повернула краник. Привычно забулькал встроенный под раковину фильтр, а я медленно развернулась, с неожиданной внимательностью разглядывая поблёскивающую от уличного освещения плёнку воды в кружке.       Странно вообще… Мне почему-то казалось, что алкоголь не должен действовать на Хранителей. А Александрина в моём сегодняшнем видении явно пила именно его, что-то типо их кибертронского аналога. Может, конечно, я чего-то не понимаю, но алкоголь на Земле – это же всё равно токсин, а токсины точно на Хранителей действовать не должны.       С другой стороны, на меня ведь по-прежнему действует кофе. Может, у них алкоголь такой же, не токсичный, а просто бодрящий, что формально – не вред? Действует ли сейчас земной алкоголь на меня, я понятия не имела – не пила ни до инициации, ни после, не сравнишь.       Осторожно отодвинув свой стул, я медленно опустилась на него, сделала несколько глотков воды и поставила кружку на кухонный стол. Сложна эта природа Хранителей, пятый месяц с инициации уже пошёл, а я до сих пор не разобралась.       С очень многим не разобралась… если честно.       Мой поток сегодняшних видений прервался тем, как Александрина… хотела бы сказать, пьяная, но не уверена, что это слово подходит трансформерам – рухнула на свою платформу. А потом картинка как-то странно помутнела, продержалась ещё несколько секунд и выключилась окончательно. Возникло ощущение, будто случились одновременно и помехи в сигнале, и намеренное прерывание вещания; я не стала Ярила спрашивать. Зачем, всё равно день-два, и вопросов у меня скорее всего не останется. Да и привыкла я к таким перерывам в показах, если наступал какой-то откровенный или личный момент в жизни тех, за кем наблюдала.       Итак – близка развязка. Наверное, именно сейчас пришло время, когда мне надо не только окончательно собираться с силами, но и делать финальные предположения. И что же меня ждёт в этом раскрытии правды?       Я бросила взгляд на пустующий стул напротив, потом оглядела остальные шесть. Уважаемый совет директоров, время принимать решение. Я приподняла кружку с водой и чуть отсалютовала ей в пустой ночной кухне невидимым участникам заседания, прекрасно понимая, что со стороны кажусь сумасшедшей.       Что поделать, обсудить-то мне догадки больше не с кем. Я сама приняла это решение, сама сделала вывод о том, что если и расскажу кому всё, то только лишь когда это «всё» узнаю. И так уже рискнула с тем, что рассказала автоботам о самом факте «изучения истории». Но с ними ещё можно будет при желании выкрутиться, а с Джеймсом – нет. Он-то достоверно знает, что мне Ярил рассказывает в первую очередь про Александрину.       И что делать, если правда окажется такой, что уже мне не захочется ею делиться… я понятия не имела. Интересно, поймёт меня Джеймс, если я так сделаю?       Я погрустнела от этих мыслей, поводила кружкой, наклоняя её так, чтобы вода приблизилась к краю, не проливаясь. Затем приободрилась, придумав развлечение: перехватила кружку правой рукой, шевельнула пальцами левой. Поверхность воды замерцала голубым сиянием, и я с почти детской увлечённостью принялась вертеть кружкой туда-сюда, уже не следя за силой наклона. Голубоватая от моей магии жидкость забултыхалась в керамике, но её пределов так и не покинула, словно сверху кружки присутствовала невидимая крышка.       Вот такие у меня ночные развлечения. В восемнадцать-то годиков.       Через пару минут краткий всплеск окситоцина прошёл, я опустила обе руки вместе с кружкой обратно на стол; вода погасла, а я, водя пальцами по керамическим стенкам, грустно думала о том, что за окном ныне зима. Мне бы совсем не помешало выйти и пройтись, ночной летний воздух бы сейчас сильно облегчил ношу тяжёлых мыслей. Выходить же в зимний холод я не хотела, да и не поймут случайные неспящие, если увидят меня на снежной улице в одной пижаме.       Мегатрон хотел стать Праймом.       Я отодвинула кружку подальше и с резким выдохом опустила голову параллельно полу. Мой мозг всё же потребовал до конца обработать всю информацию.       Вот, откуда берут начало корни вражды Мегатрона с Оптимусом. Они не просто бывшие друзья, кого разделили разные политические взгляды, они те, кого разделил титул Прайма. Оптимус получил то, что желал взять Мегатрон. А с собственническими замашками и гордостью лидера десептиконов – вообще не удивительно, что бывший друг стал для него врагом.       Из-за этого Мегатрон всегда так хотел убить Оптимуса. Понять могу, жестокость в нём и прежде мелькала, но одно дело – ненавидеть и желать уничтожить одного, а другое… погубить целую планету. Неужели из-за одного этого, из-за несчастного титула Прайма Мегатрон настолько тю-тю? Я не поверю, что у него в порядке психика, желать уничтожения живого противоестественно априори. Разум Мегатрона не в порядке, это однозначно. Но если уж на то пошло…       Я сложила руки на столе, как в школьные годы за партой, и грустно положила на них подбородок.       Если на то пошло, то первые, начавшиеся ещё в августе видения я вообще довольно много удивлялась, например, с тем же Оптимусом, Орионом. Бесспорно, узнать его сразу было совершенно не сложно, и всё же я постоянно думала о серьёзной разнице между тогдашним Орионом и нынешним Оптимусом. Взгляд, уверенность осанки, какое-то общее впечатление, всё это бросалось в глаза особенно сильно, когда после Ориона в прошлом я возвращалась на базу и видела Оптимуса в настоящем. Лидер автоботов действительно прошёл серьёзный путь и очень изменился, стал уверенным в себе главнокомандующим. Порой я буквально могла выделить моменты, где Орион что-то говорил или, хуже, не говорил Мегатрону, и заявить: «Оптимус бы сейчас по-другому отреагировал».       Конечно, всех их очень изменила и война, и разрушение родной планеты. Понятно, что такая возможность – видеть знакомых личностей в их более молодые годы – вещь сама по себе специфичная, но, глядя на Ориона, я всё равно видела в нём очень многое из того, что не изменилось, что осталось в основе личности нынешнего Оптимуса Прайма. Так бывает, что жизнь заставляет измениться. Порой – практически до неузнаваемости, но всё равно остаётся что-то вроде базовых настроек или каркаса, ведь Орион на момент начала войны уже был взрослой, сформированной личностью. Да только тогда же, в августе мне пришлось смириться с ещё одним – с тем, что я совершенно не узнавала в этих видениях того Мегатрона, которого знала. Будто на потерянного брата-близнеца смотрела, честное слово.       Именно так было поначалу, в большей части видений, довольно долго. Каждый раз видя Мегатронуса, спасшего незнакомую фем на пустой улице, ратующего за равенство народа их планеты, я вспоминала того Мегатрона, кто следом за Старскримом нашёл меня в лесу. Кто активно делал вид, будто хочет помочь, кто рассказывал свою версию начала войны на Кибертроне, кто делал всё, чтобы я верила, будто он может мне помочь, кто тонко и аккуратно манипулировал, поддерживая мою веру в это. Кто просто и откровенно жаждал власти. И кто без малейших угрызений совести был готов вырвать из меня силу Хранителей, понимая, что сама я в процессе скорее всего не выживу.       Совсем не похоже на его отношение к моей предшественнице. На неё ему почему-то никогда не было так всё равно.       Я настолько удивилась неожиданно царапнувшим меня мыслям, что аж отняла голову от сложенных рук, села практически ровно. На всякий случай прокрутила это в голове ещё раз и поняла, что ничего не изменилось – в груди буквально появилось неприятное жжение, почти заставившее меня поморщиться.       Что ж, за тот период летом я успела испытать по отношению к Мегатрону самые разные чувства. И пусть среди них никогда не было откровенной ненависти, ничего положительного не имелось аналогично, Мегатрон был и оставался тем, кто желал поработить мою планету, использовать меня и уничтожить тех, кого теперь я смело могла назвать своими друзьями, практически семьёй. Злость, отвращение, гнев, страх – всё это я понимала и принимала в себе, пусть даже с каждым новым видением они медленно таяли. Мегатрон, которого я знала, всё больше заменялся Мегатроном, которого я видела в прошлом, хоть и не исчезал окончательно. И теперь, вспоминая, как он упорно не хотел использовать Александрину, как, кажется, постоянно колебался, как, в конце концов, буквально на манипуляторах её держал, пока та инициацию проходила…       Я за малым не сжала кулаки.       Чувства эти определённо были совершенно иррациональны, но я испытывала практически женскую обиду, когда вспоминала, что со мной Мегатрон никакими моральными принципами не поступался и вполне спокойно был готов отправить меня на смерть. С Александриной он был куда добрее.       Добрее, ага, как же. Манипуляциями и давлением довёл её до того, что та, бедная, лишь тень напоминает от себя же самой. Но Мегатрон цепляется за неё, пусть даже через откровенное собственничество, впрочем не мешающее ему продолжать добиваться своей цели, куда Александрина не вписывается никак.       Да, вот здесь уже с Мегатроном, которого знала я, сходств куда больше, и всё равно будто… будто не то. Не до конца. Словно не хватало какого-то сильного удара, триггера, который и станет причиной настолько разительных перемен в нём.       Что-то по типу… разрыва связи искр?..       Мои глаза прикрылись, пока лоб медленно опускался обратно на сложенные на столе руки. Обида в груди растаяла так же мгновенно, как и появилась.       Ну, вот я и озвучила себе это нормально. Хотя бы мысленно. Ведь раз Александрина умерла, раз их искры были связаны, значит, Мегатрон – трансформер, переживший потерю партнёра по искре. Я встретила его, когда он уже долгие годы просуществовал с оторванным куском души.       Каково ему? Он жалеет, что связал искру? Не сделай он этого и, вне зависимости от природы его чувств к Александрине, всё было бы для него гораздо проще, ведь разрыв – не только душевная боль, это буквально физические страдания, самые настоящие.       Каждый день. Каждую минуту. Каждую секунду его очень долгого существования.       Меня передёрнуло от лишь на миг представленной боли и всплывших в памяти окуляров Мегатрона. Столько раз я ловила в них пустоту… неужели именно это и открывалось мне, неужели на это так смутно намекал тогда Ярил?       Что же случилось? Почему случилось, зачем? Какие силы и причины привели Александрину и Мегатрона к именно такому финалу?       Голова потяжелела от безрадостных, содержащих в себе некоторые догадки мыслей, чем вполне однозначно намекнула, что пора мне с размышлениями заканчивать. Да и вообще в кроватку надо идти, но я понимала, что и там точно так же продолжу прокручивать это всё в голове, чем обеспечу себе не самые приятные сновидения, уже обычные, а не навеянные. В итоге для отвлечения был использован простейший способ в виде просмотра социальных сетей, благо телефон зачем-то был взят мною с собой. Я принялась бездумно листать их, открывая всё подряд: новости вместе с мемами, статьи вместе с изображениями щенят и котиков, короткие бессмысленные видео вместе с новыми фотками одноклассниц… там я, кстати, даже немного подзалипла, обратив внимание, что, например, Даша подозрительно удалила все свои фотографии с парнем. Расстались, что ли?       Последовала проверка статусов всех одноклассников, бо́льшая часть из которых указала на страничке свои вузы, и я с любопытством сопоставляла, кто куда попал относительно того, кто куда хотел. Вышло… половинка на половинку, неплохо в целом.       Потом интерес я утратила, вернулась к тому, чтобы ещё полистать ленту, и как раз в этот момент в верхней части экрана вспыхнуло уведомление:       «Ты чего не спишь?».       Секундное удивление от того, что пришло именно личное сообщение, сменилось волной тепла глубоко в грудной клетке. Я почувствовала, как начинаю тише дышать и медленно подтягивать колени к груди. На губах расползлась улыбка – неяркая, ночная, но очень ощутимая, пока пальцы уже принялись набирать ответ:       «Ты чего там, караулишь мой статус?».       Сообщение оказалось тут же прочитано. Джеймс не закрыл диалог…       «Открыл переписки, ты у меня вверху. Вот и увидел».       Моя улыбка стала ещё теплее, и я интуитивно чуть опустила голову, по привычке скрывая счастливое лицо за волосами, будто кто-то мог увидеть меня на пустой ночной кухне. Пришло ещё одно:       «Так чего ты не спишь?»       Я отпила из кружки ещё немного и принялась писать:       «На кухне сижу. У меня распитие воды в одиночестве».       «Повод хоть радостный?».       «Внезапный приступ жажды – считается?».       «Считается. Он удовлетворён?».       «Вполне. Ты знал, что я могу заставить воду светится?».       «Нет, но не удивлён. Тебе захотелось попить именно светящейся воды?».       «Мне захотелось светиться», — я едва не прыснула, пока писала это.       «Свет вам выключили что ли?».       Не прошло и двух минут, как я с головой ушла в эту переписку. Бессмысленную, местами абсурдную и такую тёплую, словно и не падал за окном мелкий снег – этой ночью был минус.       Джеймс писал сообщения, практически полностью игнорируя запятые, ставя те только в ну совсем очевидные для их расположения места, и по парочке неверно поставленных я понимала, что дело не в том, что он, как и многие в переписках, ленился их ставить, а в том, что просто почти не знал правил. Это вызывало улыбку и невольные мысли о том, что он и слова многие наверняка пишет неверно, но автоисправление приходит на помощь. Маленькие детали о нём словно дополнительно грели меня этой ночью.       И я ещё долго сидела на тёмной кухне, в тишине, нарушаемой лишь мерным шумом холодильника, со стоящей рядом кружкой с недопитой водой.

* * *

      Кибертрон       Около полутора квартексов до начала войны       Два трансформера неспешно зашли в помещение. Здесь, в сравнении с остальной частью дома, царил лёгкий полумрак, объясняющийся не только отсутствием окон, но и явно намеренно сниженному количеству искусственного освещения, столь необходимого подобным местам. Сюда почти не заходили беты и не заходили их альфы, если только им не требовалась не просто приватная, но ещё и рабочая обстановка.       Первый трансформер, чуть ниже ростом, приглашающе развёл манипулятором в сторону, и второй, его гость, с признательным кивком первым прошёл вперёд, обошёл стол в центре комнаты и замер там. Хозяин дома встал напротив него, по другую сторону.       Они уже успели пару бриймов назад обменяться приветствиями, к гостю вышла и хозяйка дома, но, после должных любезностей, спокойно ретировалась, оставляя мехам возможность уйти поговорить с окуляра на окуляр, не шепчась. Все элементы вежливости уже были соблюдены, так что переход к сути совершенно точно не стал бы сейчас грубым. По крайней мере, так считал хозяин, глядя на своего гостя, всё же начавшего разговор с тёплой, приятельской фразы:       — Рад, что у вас всё хорошо.       Хозяин молча кивнул, принимая. Ему тоже было радостно видеть хорошего знакомого в здравии, учитывая, что в последнее время творилось на улицах Кибертрона. Удивительно, как такая простая вещь – здоровый внешний вид – начинает иметь значение в менее благостный период.       Оранжевый корпус гостя чуть блеснул в здешнем синеватом освещении, когда тот чуть потёр в неловкости край фейсплета:       — Я сыновьям запретил покидать лишний раз дом. Ещё квартекс назад. Чувствую себя параноиком.       Но хозяин лишь качнул головой.       — Все мы сейчас параноики.       Они помолчали несколько кликов – принимать гостей этому дому было совсем не в первой, особенно в последнюю пару квартексов, и его хозяин понимал прекрасно, что высшие просто боялись. Когда мир словно сходит медленно с ума, доверия к нему остаётся всё меньше, а потому трансформеры начинают ещё сильнее держаться «своих». По крайней мере, другим высшим сами высшие доверять ещё могли.       Принимавший сегодня представителя своей касты в гостях трансформер ещё немного помолчал, а затем наконец произнёс:       — Говори, Арлок. Что ты узнал?       И Арлок безрадостно провентилировал, словно признавая так окончание недолгого периода, в течение которого можно было делать вид, что всё осталось как прежде, а он лишь зашёл в гости к давним знакомым. Его голос прозвучал на лёгкой вентиляции, когда Арлок уточнил будто напоследок:       — Ты ведь следишь за отчётностью? Не оставляешь это на одних управляющих?       Даже в постановке вопроса хозяин слышал, что Арлок и так не сомневается – и, отвечая, действительно кивнул.       — Конечно.       Выражение его фейсплета при этом почти не поменялось, за исключением окуляров – они стали ещё серьёзнее, даже мрачнее. В его процессоре зашевелилось понимание, к чему ведёт Арлок.       — Правильно делаешь, — откликнулся тот сухо и после краткой паузы признался: — А я запустил. И почти случайно узнал, что там уже не первый глаксин очевидные подтасовки.       Хозяин молчал несколько кликов – уточнять у Арлока, какие именно подтасовки, не требовалось, он, к сожалению, понял сразу, о чём идёт речь, и наконец хмуро признал:       — У меня тоже не сошлись затраты за этот квартекс.       Арлок прикрыл окуляры – абсолютно не удивившись.       — Я начал расследование, — продолжил после паузы гость. — Подумал, может, кто из низших начал подворовывать. В твоём случае это невозможно, да?       Он, конечно, покачал головой.       — Мы не держим у себя низших, ты же знаешь.       Арлок поджал в согласии губы, протягивая:       — Да… Всегда восхищался тем, как ты сумел это наладить.       На эту фразу хозяин ничего не ответил. Как бы то ни было, его семья попросту имела достаточно ресурсов, чтобы обходиться без эксплуатации низшей касты, но и Арлок мог уходить в офлайн со спокойной совестью. Все знали, что его низшие имели едва ли не самые комфортные условия и, в отличие от многих, не испытывали никакой ненависти к семье, за которой были закреплены.       — Так вот, я подумал на низших, — Арлок потёр подбородок. — Но быстро выяснилось, что нет, никто из них не причастен. Так что я решил навестить одного знакомого в местном самоуправлении, он хорош в проводках. Тут-то и начало выясняться интересное. Ты знал, что в администрации недавно прошла хакерская атака?       Хозяин только приподнял надбровные дуги. Нет, ничего такого он не слышал.       — Неудивительно, — верно его понял Арлок. — Про это никак не сообщали. Там вообще всё очень мутно, вроде атака, а вроде просто кто-то заметил несанкционированное скачивание некоторых документов.       Хозяин нахмурился очевиднее. Это не схожие между собой вещи, а две большие разницы, но заострять на этом внимание он пока не стал. Уточнил ровно:       — И что скачали?       Арлок неопределённо дёрнул головой.       — Схемы окрестных улиц, домов… а ещё – схемы электро- и энергонопроводок, узлов подключения. Скачан в общем-то весь район. Это административные данные, кто угодно их скачать не может, сам понимаешь.       Разумеется. В этом и крылась смутившая его тонкость.       — А если всё же хакеры?       Гость провентилировал.       — Слишком мрачные сотрудники администрации для хакеров. — Арлок сделал неопределённый жест манипулятором. — И молчаливые. Такое пару раз случалось, а они ребята очень вспыльчивые. Этот мой знакомый после одного взлома два ворна назад при мне разве что датпадами швыряться не начал, пока орал, в какую часть корпуса Юникрона могут пойти эти «шлаковы выбросы, работу ему всю опрокидывающие». — Видя направленный на него взгляд, Арлок пояснил: — У них системы после взломов рушатся, код очень последовательный, восстанавливается долго. А здесь я ничего не слышал о том, чтобы у них что-то не работало.       Хозяин дома прикрыл веки, изображая понимающий кивок. Если всё так и системы в этот раз не нужно было восстанавливать… значит, их и не взламывали. Все эти данные скачал кто-то из сотрудников. Из своих.       К чему это, весьма любопытное, но всё же отступление было не очень ясно, и понявший это Арлок вернулся к делу:       — Я же подозревал низших своих. А в итоге, после визита в администрацию, понял, что я ещё кое-что в отчётах пропустил. Оказывается, ко мне за квартекс уже трижды незапланированно приезжала проверка.       Хозяин совсем напрягся.       — Проверка чего?       Арлок мрачно глянул исподлобья, чем выразил полное согласие с чувствами собеседника, прежде чем ответить:       — Энергетических узлов на территории.       И вот упоминание скачанных из данных администраций схем подключения энергонопроводок встало на место.       Гость мотнул головой ещё до того, как реакция последовала вслух.       — Диверсий никаких нет, работает всё стабильно, я проверял лично. Но трижды за квартекс, без каких-либо объявлений…       — Действуют средние, — ровно и спокойно закончил за него общую мысль хозяин.       Наступила тишина.       Для высших ненависть низших к ним никогда не была большим секретом, все прекрасно всё понимали, но со средними функционировать в мире привыкли обе касты. Средние ещё на заре формирования кастового строения общества стали той самой прослойкой, пусть не скрепляющей две противоположные стороны, но и не позволяющей им уничтожить друг друга. Средние, основные, нейтральные – все эти слова были о ней, все подходили лишь этой касте. Но что случается… если середина вдруг оборачивается против какой-то стороны?       Арлок медленно поднёс манипулятор к фейсплету и снова потёр подбородок. Следующее заявление звучало совершенно не весело:       — Есть некий кружок, — протянул он, немного морщась, так, будто сознавался, что его сыновья вдруг занялись контрабандой. Впрочем, всё стало понятно, когда он добавил совсем кисло: — Один мой низший сказал. Не знаю, как ещё это… сообщество назвать, но это точно средние. Кто-то из них выходил на связь с моими низшими и аккуратно пытался выведать, не угнетают ли их жестокие хозяева. Он точно не знает, сколько их, этих средних, и чего они хотят, но низшие почти всех семей про них уже слышали, с ними всеми связывались. Кто-то, возможно, уже согласился. Я не говорю даже о своих, в них-то быть уверенным не могу. — Тут гость неловко прокашлялся. — Хотя пока что получается, что именно их преданность будто подлежит сомнению меньше всего, да… Но это мои, во многих других семьях всё совсем не так.       Арлок поднял окуляры, и хозяин лишь кивнул. Здесь не требовались комментарии.       — В общем… — Гость ещё немного помолчал, чувствуя, что своими известиями ещё больше омрачил и без того не радостную атмосферу, но договаривать пришлось: — Я не могу утверждать, что все эти события определённо связаны. Что у тебя не сходятся проводки по тем же причинам, а не просто из-за чьей-то ошибки. Тем более эти скачанные схемы… Я бы честно назвал параноиком любого за подобные умозаключения ещё ворн назад. Но сейчас получается, что это может быть уже и не паранойей.       Хозяин промолчал. Вид у него был мрачный, хотя взгляд устремлялся куда-то в сторону – в размышлении. Не паранойя, увы, всё больше вокруг признаков, что сомневаться ныне нужно буквально во всём.       Арлок провентилировал и закончил:       — Сами по себе схемы не опасны… наверное. Но я, пожалуй, пересмотрю план безопасности своего дома. Тебе тоже советую.       Голубые окуляры хозяина вновь уставились на Арлока, когда их обладатель медленно, с поразительным спокойствием спросил напрямую:       — Думаешь, готовится нападение?       От этих слов гость передёрнул плечами. Простое предположение, но от него словно повеяло ощутимым холодом.       — Я не знаю, — честно и неохотно выдавил в ответ Арлок. — И всё ещё просто надеюсь, что через пару квартексов буду над самим собой смеяться, а не думать, какой я идиот, что очевидные звоночки угрозы пропустил.       Позже два трансформера попрощались. Арлока ждали его собственный дом и сыновья, но покинуть гостеприимного знакомого он предпочёл через имевшийся здесь же другой выход, ведущий напрямую на улицу. Хозяин заблокировал за ним дверь и вдруг невольно задумался.       Дома высших все до одного имели уникальную планировку, хотя и схожий стиль строения. Несколько этажей, плоские крыши с широкими площадками, множество комнат… и не меньшее множество чёрных выходов, порой спрятанных так, что лишь точно зная его расположение становилось возможным им воспользоваться. Что двигало предусмотрительными предками, когда они строили такое количество секретных выходов?       Раздавшийся на грани слышимости шорох заставил хозяина резко повернуть голову. В помещении по-прежнему никого, кроме него, не было, и всё же он медленно обернулся, скользнул неспешным, внимательным взглядом по каждому углу, прежде чем уставился наконец на противоположную сторону комнаты, где как раз располагался основной выход, ведущий в дом. Общий полумрак сейчас играл против трансформера, но всё же он сумел разглядеть вдалеке голубые отсветы, явно выбивающиеся из общего освещения.       Он помолчал ещё несколько кликов, а затем очень спокойно, звучно спросил прямо в тишину:       — Подслушивала, дочка?       Тишина словно замерла. Голубые всполохи ещё клик оставались абсолютно недвижимы, а затем, без какого-либо грохота, испуганной вентиляции или топота, раздались осторожные, лёгкие шаги, своим звуком однозначно давшие трансформеру понять, что личность домочадца он установил верно.       Старшая дочь появилась в проходе очень медленно, подняла на своего опи взгляд и уже не отводила его, пока шагала внутрь помещения. Чем ближе она оказывалась к неподвижно стоящему альфе, тем больше она начинала смотреть уже исподлобья. Лёгкая мрачность светлых окуляров дочери была ей свойственна всякий раз, когда она готовилась защищаться.       «Нападать» на неё он, впрочем, совершенно не собирался, всё равно дочь уже здесь. Он дождался, когда его бета остановится – едва ли не в десятке шагов от него – и спокойно, приглашающе протянул к ней манипулятор, спрашивая:       — Много слышала?       Дочь послушалась жеста опи, сделала ещё несколько шагов к нему, пусть всё так же медленно и с выражением мрачной готовности на фейсплете.       — Опи, — прозвучал её ещё бетский, но уже обретающий глубину взрослой фем голос. Она не отрывала испытующего взгляда от его окуляров, когда спросила: — Средние готовят заговор?       Он поморщился, даже не пытаясь скрыть это выражение фейсплета. Дочь остановилась, всё ещё слишком далеко, и он сделал подзывающий жест пальцами, вынуждая бету наконец встать в буквально паре шагов от него.       — Значит, слышала достаточно, — пробормотал он, в привычном жесте опуская ладонь на плечо старшей беты. Его пальцы чуть сжались на её прохладном плече, и только лишь это выдало чисто альфовское осуждение за подслушивание. Дочь, упрямо продолжающая взирать на опи исподлобья, всё же чуть скривилась, поджимая губы – прониклась, – но взгляда не отвела, и он подавил тяжёлую вентиляцию.       Разрез своей голубой оптики, как и практически все черты фейсплета, его бета взяла от своей дани, но цвет окуляров был однозначно его, пусть и с небольшой её индивидуальностью. Его светло-голубые окуляры имели тонкую синюю окантовку, а её – такую же, но розовую. Отличие в достаточной степени незначительное, чтобы считать, что цвет у них обоих один.       Дочь смотрела на него этими окулярами, почти не моргая. Бетские черты на фейсплете и в сложении корпуса смешивались с теми, что уже не будут меняться. Осталось всего несколько ворнов, и она окончательно станет взрослой фем. Почти взрослая, но всё же ещё не таковая, как бы ни стремилась она доказать обратное. Старшая из всех его бет, зрелая, пожалуй, куда больше, чем полагается в её возрасте, но по-прежнему бета, задающая вопрос, на который он бы честно предпочёл не отвечать. Её дани точно поддержала бы это.       Мысли его невольно скользнули и на сию тему. Он редко спорил с партнёршей по искре в том, как воспитывать их бет, и всё же прекрасно понимал, что некоторые характеры невозможно удержать, недоговаривая или запрещая. Понял он это много ворнов назад и лишь благодаря этому сохранил ещё хоть какое-то влияние на своенравную старшую дочь. Её дани, чей характер в общем-то и лежал в основе их беты, подобной привилегии не имела и наедине с ним каждый раз просила одного: сделать что-нибудь, остановить, сохранить их бету. А он, прекрасно понимая чувства партнёрши по искре, понимал и другое – попытавшись запереть, на следующий орн можешь обнаружить, что клетка, которую ты закрывал столь тщательно, выломана.       Но если её дани права?       Он ещё немного поколебался, глядя на всё ещё ждущую ответа дочь. Слова, что он произносил около ворна назад Ориону, и тогдашние мысли при этом сами всплыли в процессоре, манипулятор лёг на тонкое плечо беты увереннее, словно удерживая, хотя та и не пыталась сейчас никуда убежать. Просто выжидающе смотрела на него, пока он продолжал медлить.       В его власти просто запретить. Старшей дочери, всем младшим бетам, их дани – запретить и всё, не говорить про угрозу ничего. Но, разумеется, их дани, своей партнёрше по искре он скажет, как всегда говорил ей всё. Скажет, потому что лучше всего защититься от возможной угрозы можно, только если об этой угрозе знать. И раз он совсем не хочет в очередной раз обнаружить, что старшая вновь куда-то сбежала…       Трансформер коротко провентилировал и наконец сказал, так же глядя своей бете в окуляры:       — Я сейчас кое-о-чём попрошу тебя, дочка. — Он сделал короткую паузу и продолжил ещё ниже, весомее: — Ты сама всё слышала, знаешь, как сейчас может быть небезопасно. И пока ситуация не прояснится… нам всем нужно быть очень осторожными.       Дочь чуть-чуть выше подняла голову; на её фейсплете уже проступало знакомое каждой альфе выражение усталости от нотаций.       — Мы и так все почти не выхо… — прозвучал её недовольный голос, но опи коротко сжал ей плечо снова. Бета покорно замолчала, позволяя ему продолжать.       Он посмотрел на неё очень серьёзно, лишь губы немного дрогнули, смягчая выражение, когда он заметил:       — Не все.       Короткая, ровная фраза заставила его бету, о чьих побегах из дома он, конечно же, был в курсе, ненадолго замереть. Опи не дал ей очень по-подростковому поморщиться, сжал снова тонкое плечо, так привлекая её внимание, и договорил совсем твёрдо:       — Я очень надеюсь, что это всё ненадолго. Но пока поступают такие сведения, пока никто ни в чём не уверен – не заставляй меня переживать ещё и из-за вашей безопасности. Ты ведь понимаешь, что слова Арлока могут значить?       Выбранный им тон – как для разговора с равной – заставил дочь окончательно поднять голову, посмотреть теперь уже не исподлобья, а прямо, с той же, какой-то очень зрелой серьёзностью. На несколько кликов её взрослые черты взяли верх над бетскими, сделали дочь старше своих ворнов, но потом прозвучал её тихий голос:       — Они на нас нападут?..       И мелькнувшая в нём тонкость мгновенно напомнила – нет, всё ещё бета. Всё ещё его дочка.       Он взялся за её плечи уже двумя ладонями, сжал коротко. Сейчас можно было утверждать, что он откровенно не знал, как бы поступил, если бы был уверен в положительном ответе. Сказал бы ей прямо такое? Но по счастью, уверенности не было, и он ответил предельно честно:       — Я не знаю, Арси. Но пока обстановка небезопасна, ни ты, ни твоя дани, ни твои сёстры и брат не должны покидать дом без необходимости. Особенно – в одиночку.

* * *

      После того убийства кучки средних, организованного десептиконами, Мегатрону пришлось приложить немало усилий, чтобы больше не допустить всплесков ненависти среди подчинённых. Приказ приказом, но необходимо было предложить альтернативу, которая не выльется в ответную волну насилия, но при этом продолжит процесс подготовки свержения действующей власти.       Альтернатива нашлась, по счастью, быстро, и вскоре десептиконам был отдан приказ – связаться со всеми арестованными во время массовых облав и начать процесс организации между ними сообщений. Мегатрон, видя энтузиазм по исполнению этого приказа, только усмехался.       Совет, как бывший гладиатор и понял изначально, сам вырыл себе яму, арестовав всех низших подряд, не разбирая, есть ли среди них не являющиеся десептиконами трансформеры или нет. Теперь эти несчастные, оказавшиеся отрезанными от прочего мира, обиженные несправедливостью – лёгкая мишень для сокамерников. Десептиконы на свободе связались с арестованными сослуживцами, и откровенно лёгкая кампания по пополнению рядов десептиконов началась.       На этот раз Мегатрон не стал спускать дело на тормозах, погрузился с головой настолько, насколько только мог. Внутри что-то тянуло тоской от порой мелькавшем в мыслях образа Хранительницы, но после гибели её, видимо, подруги Мегатрон словно не смел пока Александрину трогать. Да и… с обозначившейся чёткой целью, его сомнения, смятение, досада и всё прочее, что невольно тянулось за Лексой следом, отступало на второй план. Он не забыл, не отпустил, но полностью погрузился в лидерские обязанности.       Совсем как после связи искр с ней. Только десептиконы и их дело, никаких вспышек ярости и слежек. Никакой близости с ней.       На улицах Кибертрона тем временем правоохранительные органы продолжали оставаться в режиме боевой готовности. Приказов о массовых облавах им сверху больше не поступало, но и без того работы хватало. Мелкие стычки никуда не делись, как и продолжающиеся диверсии на предприятиях, достающих уже и до жилых домов. Пытаясь остановить бунтовщиков, ответственные за порядок снова арестовывали всех подряд за малейшие подозрения, уже не массово, по одиночке, но сути это не меняло. Те самые одиночки попадали в те же тюрьмы, где их уже ждали такие же арестованные и получившие инструкции десептиконы, а иногда и вовсе подчинённые подставлялись намеренно, и их арест способствовал донесению информации из первых уст.       Медленно (как тогда казалось), но верно процесс шёл, и Мегатрон полностью погрузился в разработку плана, чья реализация была назначена на совсем скорый срок.       Готовился штурм.

* * *

      Эвелина       Здание Совета своей яркостью резало мне глаза. На Кибертроне свет солнца отличался от нашего, был белее, с меньшим количеством жёлтого в спектре, и оттого белоснежные стены с голубым к тому же освещением становились настоящим испытанием для моего зрения.       Я невольно усмехнулась, подумав, что это уже третье увиденное мной помещение, где за свет отвечали трансформеры, и снова оно получило моё решительное осуждение. Сначала база автоботов, потом корабль десептиконов, а теперь и вот, здание Совета. Наверное, разгадка крылась в том, что у трансформеров другое строение окуляров и другое естественное освещение. Они привыкли к такому и именно его видели нормой, поэтому оставалось только смириться.       В мозгу потихоньку укладывалась новая порция полученной информации о том, что сейчас творилось в плане стычек и задержаний, и я как раз потирала висок, когда звонкий голос одного из советников – которых я, если честно, так и не научилась различать, слишком уж они все были похожие – привлёк внимание:       — Видите, Хранительница? Нам раньше следовало принять меры!       Я быстро пробежалась глазами по помещению и почти сразу нашла Александрину. Её сиреневый корпус был для меня почти спасением в этом бело-голубом великолепии, становился точкой, за которую мог зацепиться перегруженный одинаковыми цветами мозг. Мысль, и я оказалась ближе к Александрине – не шагнула по сути, а просто перенеслась. Перемещение в видениях иногда становились похожими на сон.       На слова советника Алекс безучастно подняла голову. Бледно-голубые, даже слегка синеватые окуляры, казалось, фокусировались на что-то очень далёкое. Она определённо направила взгляд в сторону советника, но смотрела словно сквозь. Не видела его.       Никаких ответных слов от неё так и не прозвучало, фем лишь моргнула пару раз, так и глядя куда-то далеко, и, похоже, советнику стало от этого некомфортно: мне показалось, что он едва удержался от желания переступить с ноги на ногу. И всё же он проговорил, явно стараясь звучать всё так же громогласно:       — Мы приняли меры поздно, когда они уже успели почувствовать безнаказанность, забыли про страх. Теперь придётся потратить куда больше сил, чтобы приструнить их.       Александрина моргнула ещё раз, медленно. Вся её сидящая, почти недвижимая фигура вдруг показалась очень чужеродной этому месту, несмотря на то что чужой тут была только я.       — Через страх? — прозвучал наконец её отрешённый вопрос, и советник после паузы кивнул, немного резче нужного.       — Именно так, Хранительница. Страх.       Она смотрела на него ещё несколько мгновений, и даже мне, стоящей рядом, стало не по себе. Советник вовсе успел сглотнуть, прежде чем Александрина в конце концов молча отвела взгляд в сторону. Ответ, который ждали все, так и не прозвучал.       Спустя две или три секунды советники по одному отмерли. Неестественная тишина начала заполняться, шагами, тихой вентиляцией, негромкими разговорами на грани шёпота. Я оглядела Тринадцать быстрым взглядом и обошла Александрину, встав прямо перед её фейсплетом.       Что-то было не так. Давно уже не так, Лекса, пережившая нежеланную ответственность, горечь ошибок, да ещё и всё, что творил с ней Мегатрон, давно ходила тенью, винить её в этом было сложно, но сейчас всё будто стало совсем плохо. И дело не в пустоте взгляда, это тоже уже не первое видение происходит, а в том, что своей апатичной безучастностью Лекса очень сильно стала напоминать… меня же саму. В июле, когда я узнала, что являюсь Хранительницей.       Всё-таки мне не показалось. Что-то ещё случилось, какой-то определённо маленький (ведь скачков в тайминге не было), но очень важный кусок повествования… был Ярилом пропущен.       Зал совета       Скользя безучастным взглядом по помещению, по фигурам советников, Александрина и сама не знала, что она сейчас здесь делает. Просто сидела, натыкаясь взглядом то на этот, то на другой предмет, но по сути не видела ни один. Как вышла из дома утром молчаливой фигурой, так и слонялась по разным частям города.       Стена за её спиной холодила, обдавала лёгким гулом – здесь яснее всего ощущался бегущий внутри здания энергон. Советники косились на неё, тот же Векториус поглядывал с выражением промежуточным между самоуверенностью и опаской. Лекса невольно окинула взглядом помещение ещё раз, но ни одной отражающей поверхности не нашлось, так что она не смогла оценить, как сейчас выглядит. Что ж, обойдётся.       В этом месте не привыкли к тому, чтобы она, Александрина, задерживалась. Это ощущалось и по скованным движениям, и по бросаемым взглядам, и по выражению фейсплетов, и по общей атмосфере, но Лекса всё равно не уходила. В зале Хранителей ей делать было нечего – одиночество более её не манило, но и нахождение среди других радости не приносило.       Она не ждала разговоров, не просила их. Но сбоку, за пределами зрения в какой-то клик раздалось низкое:       — Всё думаете, что можно было сделать иначе?       Александрина медленно повернула голову. Рядом стоял самый старый советник среди Тринадцати, тот, кто редко подавал голос, но на кого неизменно смотрели все в мгновения сомнений. Неудивительно, он попал в политику ещё, кажется, до активации Лексы. Советник Тирио́н.       Она перевела взгляд на его фейсплет, и впервые за всё это время её окуляры навели фокус. Александрина посмотрела на него, но продолжила молчать.       Тирион, в отличие от всех прочих, не смутился. Он продолжил с усмешкой старца:       — Ворны убирают излишнюю сентиментальность. Вы это ещё почувствуете.       Лекса так же молча отвела взгляд снова; теперь тот уставился куда-то в пространство между противоположной стеной и полом. И именно тогда Хранительница внезапно протянула – медленно, невыразительно, но удивительно чётко в этом далёком гуле из заполняющих зал голосов:       — Что, если будет революция?       Понявший, несмотря на всё ещё отстранённый тон Александрины, что её внимание заполучено, Тирион медленно опустился неподалёку от Хранительницы. Та не поворачивала к нему голову, и он сел там же, где до этого стоял – возле той же стены, лишь чуть повернувшись к фем корпусом. Пара советников покосились на них, но слишком далёкое расположение этих двоих друг от друга не походило на наличие диалога, и потому двенадцать трансформеров продолжили заниматься своими делами, всё так же наполняя помещение гулом.       Тирион же сцепил манипуляторы перед собой в замок и поинтересовался:       — Для вас это негативный… или позитивный вариант развития событий?       Профиль Александрины не изменил своего выражения, когда после очень короткой паузы она безразлично откликнулась, всё так же глядя вдаль:       — Его боитесь вы.       И Тирион тоже не изменился в фейсплете, когда понимающе хмыкнул:       — Позитивный.       Александрина не ответила. Не подтвердила, но и не опровергла.       Тирион спокойно позволил тишине повисеть между ними примерно с брийм. Хранительница всё так же сохраняла вид безучастный, советник же спокойно обводил взглядом то её, то обстановку вокруг, и лишь затем сместился так, чтобы теперь уже полностью повернуться к так и сидящей к нему боком Александрине и спросить тоном мудрого праопи:       — Хранительница, вы не против небольшого урока истории?       Та лишь повела плечом, мол, говорите, раз уж начали, но мгновенность реакции выдавала – безразличие лишь показное. В общем гуле зала Тирион заговорил размеренно, едва ли не с вентиляцией в голосе:       — Романтика революции манит юные процессоры. Общими усилиями и смелостью несправедливость уничтожается, справедливость воцаряется. Те, кто поддерживают революционные движения, свято верят, что всегда так и случается. Вот только, к большому сожалению, реальность диктует совсем другие законы.       Александрина впервые покосилась на собеседника, и поймавший её взгляд Тирион продолжил с чуть большей весомостью тона:       — В реальности революция разрушает абсолютно всё, к чему прикасается. — Он сделал короткую паузу, словно подчеркнул так важность сказанного. — Цепочка разрушений тянется, доходит до того, что никто не планировал разрушать. И когда остаются лишь руины, когда все поднимают головы, чтобы узреть оказавшегося над ними… они встречают совсем не того, кого хотели бы увидеть.       Хранительница выждала буквально клик, прежде чем осведомиться:       — И это плохо? — её тон оставался безучастным, но взгляд приобрёл цепкость, особенно когда она произнесла уже чётче: — Для вас принципиально, чтобы народ хотел увидеть поднявшегося?       Тирион спокойно покачал головой.       — Я говорю не о том, что думает народ в момент, когда впервые видит его. Я говорю о том, что народ понимает в конце. — И он сделал ещё одну паузу, прежде чем сказать ещё более размереннее, так, словно озвучивал истину, которую, к сожалению, принимаешь лишь с ворнами: — Закон революции, Хранительница – тот, кто в её результате приходит к власти, никогда не оказывается тем, кто способен принести справедливость. Во время революции всё разрушается, смешивается и путается так, что справедливость и истина оказываются похороненными под обломками того, что все так стремились разрушить.       Кто-то из советников что-то уронил, последовал незначительный грохот, чьё-то шипение и лёгкий, кратковременный галдёж. Ни Тирион, ни Александрина не отреагировали на эти звуки, корпус Хранительницы оставался в том же положении, боком к собеседнику, но голову она окончательно повернула именно в его сторону. Её взгляд почти на половину ожил, когда она посмотрела на Тириона так, будто пыталась что-то о нём понять в очень короткие сроки.       Наконец она медленно спросила:       — И вы правда печётесь об этом? — Было очевидно, что Александрина за малым не подняла бровь в саркастичном выражении. — Вам жаль бедные искры, что верят в революцию, как в своё спасение?       Тирион усмехнулся – это и был ответ на её вопрос.       Хранительница его поняла и лишь прикрыла коротко окуляры, принимая; фейсплет её снова неспешно повернулся к противоположной стене.       Советник же добавил в завершение:       — Поэтому, Хранительница, общество стремится один раз создать структуру власти. — Он чуть откинулся назад, потягивая спину – металл его корпуса негромко заскрипел, и голос первые несколько слогов звучал слегка хрипло: — А после – не вмешиваться. Мы не вечные правители, советники меняются. И даже вы, Хранители, меняетесь, хотя и куда реже, чем мы. Преемственность – всегда лучше разрушений.       Поскольку Александрина ничего не ответила, Тирион счёл этот разговор завершённым. Неспешно поднялся, коротко склонил в уважении голову пред сидящей и не смотрящей на него Хранительницей и уже успел, отвернувшись, сделать несколько шагов прочь, как в спину ему прилетел неожиданно чёткий вопрос:       — И что же делать, когда разрушение уже грядёт? — Советник остановился, а Александрина дополнила: — Как его можно остановить?       И Тирион медленно обернулся, встречаясь с прямым взглядом Хранительницы. Ответ у него был, и он дал его ей спокойно:       — Уничтожив его сердцевину. Заставив основу распасться.       На этот раз разговор действительно был завершён, только Александрина ещё с полбрийма не отводила немигающего взгляда с фейсплета советника, стоящего перед ней.

* * *

      Дом Мегатрона       Вечер лёг на планету мягкими всполохами, гасящими яркую чрезмерность и насыщенность очередного прошедшего орна. Желтоватые лучи солнца полностью покинули окна домов, оставив после себя синеватый полумрак, когда в одном из них внезапно и очень тихо, словно не желая нарушать эту вечернюю мягкость, полыхнуло оранжевым. Хранительница, уже чуть сжимая в напряжении плечи, бросила почти робкие взгляды по сторонам и ненадолго замерла, слушая тишину этого дома. В прошлое такое её появление это место быстро заполнилось её же воплями.       Она немного постояла, не двигаясь. Александрина уже поняла, что очутилась в центральном отсеке; тот, что предназначался для отдыха, находился по левый от неё манипулятор. Оранжевая вспышка перехода за её спиной погасла вот уже почти брийм назад, но тот, кого это должно было привлечь, так и не выбежал сюда. Лекса вслушалась в окружающую её тишину.       Для многих эта тишина показалась бы привычной, свойственной жилым помещениям, особенно в поздний час, да только Александрина слышала отчётливую разницу, по крайней мере с той тишиной, что царила у неё дома. Здесь стояла другая система вентиляции, отличался материал отделки – на этой мысли у Хранительницы коротко дёрнулись пальцы, – и всё это в сочетании с другой планировкой и тишину создавало другую. Очень похожую, но перепутать – невозможно.       Она послушала ещё немного, а затем, лишь совсем немного расслабив плечи, шагнула в соседний отсек.       Причина тишины в доме очень скоро обнаружилась на притаившейся за углом стены платформе, лежала там в офлайне в фейсплете Мегатрона. Эта часть планеты ещё не погрузилась во мрак полностью, синеватое мерцание вечера продолжало заглядывать сквозь окна, но Мегатрон лежал, закрыв окуляры, и лишь его грудная пластина периодически поднималась, мерной вентиляцией вплетаясь в домашнюю тишину.       Александрина поначалу замерла, увидев его. Не вздрогнула, не отшатнулась, просто остановилась. Затем очень медленно, как бесшумная тень подошла ближе. Её взгляд, такой невыразительный все последние глаксины и сейчас не стал живее, но обрёл осмысленность – Лекса смотрела на закрытые окуляры Мегатрона.       У неё были причины для того, чтобы утверждать – бывший гладиатор арены Каона в офлайне пребывал очень чутко. Да и логично это, особенно для того, кто привык ожидать внезапного удара в спину. Это следовало даже из свежеустановленной пушки на его правом манипуляторе, по которой Хранительница тоже скользнула медленным взглядом. Следовало, и всё же она стояла сейчас здесь, в его доме, в нескольких шагах от него, а Мегатрон так и не открыл окуляры.       Лекса неспешно подошла ещё чуть ближе и остановилась, сочленениями ног почти касаясь края его платформы. Трансформер перед ней продолжал пребывать в офлайне, и глядевшая на него Александрина в какой-то клик практически перестала вентилировать, чувствуя, как начинает ныть искра.       Ей довелось побывать в офлайне рядом с ним в те несколько разов, что она ночевала у него, но увидеть в офлайне его самого Лекса смогла только лишь сейчас. Удивительно, как привычная расслабленность, свойственная любому находящемуся в отключке трансформеру, почти не делала Мегатрона беззащитным. Только лишь очень спокойным, словно вся естественная для него резкость, даже хищность ненадолго отступали.       Он лежал на платформе, на спине, но даже для стоящей Лексы всё ещё казался слишком высоким, слишком сильным.       Александрина смотрела на него, смотрела на трансформера, с которым по своей воле связала искру, и в её процессоре сами собой, будто вовсе не по её желанию, стали возникать мысли, любого способные напугать своей равнодушной пустотой:       А если бы она всё-таки не спасла его в тот орн? Если бы дала тому посланному Советом убийце сделать своё дело?       Грудная пластина Мегатрона снова поднялась во всё той же вентиляции, и Лекса скользнула безэмоциональным взглядом по ней. Ровно там, скрытая серебристым металлом его корпуса, горела и билась его искра, связанная с её собственной. Как легко заставить эту искру погаснуть… Достаточно лишь куска более плотного металла, который она даже со стен сможет содрать. Или же ещё проще, его собственный клинок, заточенный так, чтобы без проблем разрезать живой металл.       Разрушение можно остановить, уничтожив его сердцевину. Так ей сказал Тирион. Сердцевина десептиконов – их непоколебимый лидер. Его дезактивация всё остановит. Исправит все её ошибки.       Александрина думала обо всём этом и совершенно не двигалась, лишь её оптика продолжала следить за мерными движениями грудной пластины остающегося в офлайне трансформера.       Мегатрон и сам не понял, как и в какой момент сумел отключиться. Из-за проблем с офлайном он привык, что выпадения из реального мира у него происходят исключительно в непринятое для отдыха время, поэтому последнее, чего он ожидал – того, что в очередной очень изматавший его орн как маленькая бета сомкнёт окуляры, стоит солнцу сесть.       А ещё Мегатрон не сразу понял, почему он очнулся.       Окуляры открывались постепенно. Сначала он чувствовал лишь странную расслабленность корпуса, которую за малым не списал на то, что системы оценили переход в офлайн в «правильное» время. Было бы иронично. И всё же нет, лёгкое тепло внутри, как раз и поддерживающее эту расслабленность, определённо ощущалось чем-то не совсем ему привычным, и оно же отчего-то подтолкнуло поднять веки, что он и сделал неспешно.       Фокус зрению возвращался так же медленно, как и само ощущение реальности. Процессор Мегатрона никак не мог понять, откуда в его доме в этом синеватом вечернем свете – сиреневое пятно, и лишь спустя несколько кликов, моргнув, он резко пришёл в себя. Бывший гладиатор подскочил на месте и не иначе как чудом не активировал тут же клинок.       Лекса, сидящая на его платформе у него в ногах, даже не дёрнулась, посмотрела лишь со скучающим видом – Мегатрон почти услышал в этом усталое «Праймус, опять ты за своё».       Его это, впрочем, нисколько не успокоило. Оставаясь в фактически сидячем положении и сжимая кулаки, он в несколько резких движений окуляров оглядел ночную гостью и почти рявкнул:       — Что ты здесь делаешь?       Веки Александрины скрыли наполовину её уставившиеся в сторону окуляры. Мелькавшее подобие жизни в них окончательно пропало, как и интерес. Она посмотрела куда-то в стену, но с таким выражением, будто и стены этой не видела.       У Мегатрона дёрнулись сжатые в кулаки пальцы. Искра продолжала биться быстрее нужного, ведь из этой же искры в процессор шло чёткое знание – Лекса здесь, в его доме уже давно. Сидела прямо перед ним… пока он был в офлайне.       Внутри что-то дёргалось при мысли об этом, потому что впервые за практически всё осознанное функционирование Мегатрон позволил кому-то увидеть себя таким. Он не мог быть в офлайне в чужом присутствии никогда. Это тянулось ещё из бетства, и даже в первые орны после связи с Александриной… которой он позволил быть в офлайне рядом, да… даже там он отключался позже, чем она, слышал это по вентиляции. А вставал раньше неё. Его офлайн был чутким всё его функционирование, даже его дани как-то это отмечала.       Искра Мегатрона тихо застонала.       Он продолжал смотреть на Лексу, мысленно снова явно находящуюся совсем не с ним, но так и не вставшую с его платформы.       Мегатрон, бывший гладиатор Каона и нынешний лидер десептиконов не вышел из офлайна, даже когда эта фем оказалась совсем близко. Процессором он злился на неё именно за это, за то, что Лекса увидела его уязвимым… но искра злиться не смела. Искре было спокойно.       Перебарывая самого себя, так и не встав с платформы, он медленно потянулся вперёд, к продолжающей сидеть и смотреть куда-то в пустоту Александрине. Отметив его движение краем окуляра, она едва заметно повернула в его сторону голову.       Мегатрон замер ненадолго так, и она тоже. Он сидел, чуть подавшись в её сторону корпусом, а она – боком к нему, одним левым манипулятором упираясь в платформу. И оба смотрели друг на друга.       Снова – так близко и так далеко одновременно.       Краткое движение её век – Лекса перед ним моргнула – словно напомнило ему о тех кликах, что продолжают течь, пока он просто молча смотрит на неё, пока она так же смотрит на него. Истечёт слишком много – она отвернётся от него?       Мегатрон не захотел проверять.       Во всё ещё находящийся в смятении процессор наконец пробилась мысль, что впервые за всё это время Александрина оказалась рядом с ним по своей воле, а не из-за случайностей или преследований. Может, он всё ещё в офлайне? Тогда почему искра так стучит?       Корпус будто действовал сам, помимо его собственной воли.       Если это офлайн… то пускай в нём будет всё.       Протянувшаяся к Александрине большая серебристая ладонь дрогнула лишь на клик. Почти всё нутро его ощущало себя оголённым, требовало защититься – агрессивно и привычно, – и его голос выдал это лишь прозвучавшим хрипом, когда Мегатрон еле слышно шепнул:       — Лекса.       Она медленно повернула до конца голову, посмотрела на него теперь прямо, и тогда он на одной вентиляции потянулся к ней. Александрина чуть опустила фейсплет с до боли сжимающей ему нутро покорностью, и он едва не зарычал – так устал он от этого, так остро ему были нужны её воля, её сопротивление, её непокорность, а не равнодушие и безволие, – но тут её корпус чуть подался вперёд, навстречу его ладоням. И он мгновенно сгрёб её двумя манипуляторами, затаскивая на платформу с ногами.       Ощущение нереальности било ему в процессор ритмичными ударами, потому что дальше Александрина, оказавшись так близко, у него на бёдрах, подняла вдруг голову, и в её окулярах блеснула так отчаянно нужная ему жизнь. Она шепнула:       — Мегатрон…       Его имя. Только лишь имя. Но и его ему было сейчас более, чем достаточно.       Он обхватил её манипуляторами совсем плотно, вынуждая Лексу сесть на сочленения ног. Она не сопротивлялась этому движению, но её спина осталась прямой – неведомо когда расправившиеся плечи опалили его радостью почти такой же горячей, как её корпус. Ладони Хранительницы легли ему на плечи, и тогда он хрипло шепнул ей:       — Вернись.       Она качнула головой; горячие пальцы пробежались чуть выше, ближе к основанию его шеи. Приподнимаясь на коленях и впервые оказываясь откровенно выше него, Лекса шепнула ему в окуляры:       — Откажись, Мегатрон.       Головой теперь качнул он. Его манипуляторы с фемской талии переместились на поясницу, чуть подтолкнули ближе. Александрина осталась возвышаться над ним, но оказалась ещё плотнее к нему. Ладони возле его шеи теперь опирались о его плечи. Как ему не хватало их на своём корпусе, как он скучал по её жару…       — Будь со мной, — он шептал ей это, пока его ладони шли по спине Лексы выше. Тонкие горячие предплечья легли ему на манипуляторы, он притянул её совсем близко, прижав её корпус к своей грудной пластине. Зашептал ещё чуть более лихорадочно: — Оставь это всё, будь рядом.       Её ладони обхватили его фейсплет. Мегатрон поддался этим ладоням, позволил Александрине задрать его голову. Её вентиляция обожгла ему металл.       — Останови десептиконов, Мегатрон, — шепнули её губы. — Останови это.       Манипуляторы дошли до её плеч со спины. Он немного надавил на них, потянув фем вниз, и поймал губами её губы. Лекса ответила едва ли не первее, наклонилась, заставляя его не только обхватить манипуляторами её всю, но и откинуться немного назад, всё ещё позволяя этой фем нависать над ним.       Александрина целовала, как в последний раз. Целовала лихорадочно, целовала нежно – так, как никогда не получалось у него, – целовала жадно и целовала отчаянно. Он отвечал так, чтобы у неё не было ни клика для возможности оторваться – иначе он никак не мог признаться ей, что и по её поцелуям он скучал, – а Лекса всё равно умудрялась отрываться, лишь для того, чтобы, держа ладонями его фейсплет, шептать в самые губы:       — Откажись…       Он целовал снова, не отвечая. Глубже, до потемнения в окулярах. Лекса тихо стонала, чуть вздрагивала, когда он касался пальцами её бока чуть ниже грудной пластины – она всегда реагировала там, – но так напугавшая его пассивность последних глаксинов к ней не возвращалась, пальцы чуть впивались ему в края фейсплета, и он целовал её вновь.       «Александрина, Лекса… как же мне не хватало тебя».       Фемские манипуляторы вновь упёрлись ему в плечи, она оторвалась от его губ, прижалась лбом к его лбу, фиксируя так его фейсплет, чтобы не опустил голову – он позволил ей и это, слыша, как она шепчет, не открывая окуляров:       — Не разделяй нас этой стеной. Откажись.       И он покачал головой, пусть даже она не увидела это, но почувствовала. И тут же потянул её за затылок обратно, шепча в самые губы перед следующим поцелуем:       — Не могу.       Александрина теперь отвечала ещё нежнее. Он чуть надавил на её плечи сильнее, и она послушно опустилась обратно, села фактически на ноги к нему. Фемские пальцы коснулись его шеи со стороны затылка, скользнули вперёд, под подбородок, и теперь вздрогнул он, на миг оторвавшись. А она зашептала, на этот раз открыв ненадолго окуляры, заглянув в его оптику:       — Остановись. Не вынуждай меня быть против тебя.       Он едва не рыкнул ей в саму вентиляцию, но вместо этого – наклонился, нашёл её шею губами. Лекса откинула назад голову.       — Не надо быть против меня, — шептал он низко, целуя чувствительный металл. — Будь со мной рядом.       Ладонь Александрины легла на его затылок, и теперь уже она покачала головой:       — Не могу.       Ни один из них не отстранился друг от друга.       Губы Мегатрона перешли ей на плечи, Александрина как-то странно дёрнула манипулятором. Он бы не понял, что это значит, но мягкое прикосновение к её искре, и Мегатрон сам вслепую нашёл этот её манипулятор, переплетая пальцы. Весь корпус фем тут же стал податливее, прильнул к его собственному. Поцелуи снова пошли вверх, на её шею, ещё выше.       — Забудь о них, — его шёпот звучал у неё под подбородком. — О Совете, о Стилджо… — Лекса снова вздрогнула, но он не пустил, манипулятором на её талии прижал обратно. — Обо всех забудь.       — Как? — шептала в ответ она, наклоняя голову вперёд – его поцелуи с подбородка перешли на край фейсплета, двинулись в сторону аудиосенсоров. Горячие манипуляторы обнимали его плечи и шею, а она шептала в темноту: — Как забыть, Мегатрон?       Он опалил вентиляцией её висок и вернулся к губам. Александрина отвечала с перерывами, будто перегревшиеся системы умоляли её вентилировать каждые пару кликов. Порой она забирала вентиляцию уже у него. Мегатрон и это позволял.       Лекса отстранилась, чтобы поймать его взгляд и прошептать отчётливее, болезненнее:       — Как мне забыть?       Её манипулятор не позволил уйти от ответа, удержал, не дав вновь припасть к её губам. И он ответил на одной вентиляции честным шёпотом:       — Я не знаю. Но хочу, чтобы забыла.       Теперь они потянулись друг к другу одновременно.       Мегатрон целовал её так, чтобы Александрина забыла не только об этом, не только о причинах, разделивших их, но и вообще – обо всём забыла. И она забывала, искра её поддавалась, тонкий корпус сам приникал к его касаниям. А потом Лекса открывала окуляры и вспоминала всё.       Он не сдавался, целовал снова, но уже понимал, что это невозможно, она не забудет. Не сможет, даже если захочет, он видел это в грусти, мелькавшей в её бледно-голубых окулярах, и даже когда его манипуляторы шли по её корпусу, успокаивая, уговаривая, её окуляры не забывали, скользили по его фейсплету, отражающему яснее ясного – он не откажется. Не остановит десептиконов, не вернётся… к ней. Её взгляд понимал это, скользя по пушке на его правом манипуляторе – живому подтверждению, насколько всё изменилось за этот ворн. И Мегатрон захотел на какой-то клик спрятать оружие, но отказался от этого желания – пушка, как дополнительная надстройка над манипулятором, была отныне такой же неизменной, как и перемены, случившиеся между ними и с ними. Такой же очевидной и такой же неоспоримой. Скрыть её было невозможно.       «И всё же не смотри, Лекса. Дай этим бриймам утянуть нас в иллюзию, где нас не разделяет всё то, что мы оба не в состоянии преодолеть».       Она будто услышала или просто смирилась с неизбежным. Прикрыла окуляры и подалась вперёд уже целенаправленно. Мегатрон откинулся назад почти одновременно с ней, лёг обратно на платформу, придерживая Лексу над ним под локтями.       Лидер десептиконов позволил ей оставаться сверху вплоть до клика, когда Александрина чуть выгнулась, пуская его в свою искру. Позволил ей оставаться так и дальше, раскрывая свою в ответ, всё ещё держа Лексу немного на весу, чтобы ей не пришлось самой упираться манипуляторами в платформу.       Было что-то в этом вечере, в ночи, в том, что происходящее всё ещё напоминало офлайн. Что-то непривычное и очень правильное, правильное настолько, что, целуя её снова, продолжая так дотошно следить, чтобы и на клик не стать с ней грубым, он вдруг почувствовал, что пришло время контроль отпустить. И он отпустил, пусть это и потребовало волевых усилий, да только вместо грубости в его касаниях появился какой-то трепет. Чувства её искры заполнили корпус Мегатрона так, что пальцы, ладони, губы, казалось, действовали сами, точно зная, как надо.       Позже он с тем же трепетом перевернул её, уложил на спину. Не для нового витка соединения, но касаться не прекратил, продолжал смотреть, как его манипуляторы скользят по ней, и отчаянно впитывал, запоминая, всё думая, что потом не сможет этого повторить. А он хотел повторить. С ней – хотел.       Вечер перетёк в ночь, а Мегатрон всё целовал её, совершенно обмякшую, но не в том страшном смысле, что совсем недавно – Александрина отдалась его манипуляторам не от безволия, а от того же, что двигало ей, пока она шла несколько квартексов назад по пропасти, поддерживаемая им же со спины, от того же, отчего впервые раскрыла искру перед ним. От доверия. Она доверилась.       Почему-то искра знала, что это не навсегда. Может, это дала понять только что случившаяся близость, но Мегатрон об этом не думал, только лишь брал от этой ночи всё, что мог взять. И впервые, наверное, за функционирование старался ещё и отдавать.       С ней он вообще много чего делал впервые.       Кончики пальцев прошлись по её боку, от бедра до талии, и под конец движения Лекса закрыла окуляры; с её губ сорвалась тихая вентиляция.       Мегатрон замер на мгновение от этой реакции, а потом потянулся снова, склоняясь над фем на его платформе. Хотел услышать это ещё раз.       Позже он услышал, но очень тихо, в шёпоте её губ, пока целовал снова, а Лекса просила:       — Пожалуйста…       Он гладил кончиками пальцев её спину и качал головой. Нет, Александрина. Ты сама просила не врать тебе.       Больше она этой ночью ничего не просила.       Он сумел приблизиться к познанию того, что такое нежность, как никогда. Его манипуляторы всё ещё чуть дёргались от неуверенности, но делали своё дело, по крайней мере так отвечала её искра. И Мегатрон как мог открывал свою в ответ, чтобы и Лекса увидела, почувствовала, как он хочет, чтобы она осталась с ним рядом.       Он ещё научится. Он сможет научиться этому с ней, если Александрине нужно… только бы дала время, только бы осталась. С ним.       Они оба хотели остаться, но оба знали, что с окончанием ночи снова разойдутся по разные стороны баррикад. И когда с рассветом Лекса, как и он не сомкнувшая окуляров, шагнула прочь, готовясь исчезнуть – Мегатрон перехватил её за манипулятор. Всё тот же привычный ему жест, но не грубый; уверенный, но просящий.       — Останься, — шепнул он вентиляцией ночи напоследок.       И она обернулась, не вырывая манипулятора; сделала незначительный шаг обратно к нему, чтобы эхом прошептать:       — Откажись.       Мегатрон молча наклонился, а она привстала на цыпочки, позволила этот поцелуй на прощание. Несколько кликов, в течение которых они оба слышали лишь стук искр друг друга, лишь шёпот перекрытой вентиляции, а затем Александрина медленно отстранилась, так же медленно шагнула назад. Их манипуляторы оставались сцеплёнными, вытянутыми между ними, пока хватка не ослабла до той степени, чтобы горячие фемские пальцы выскользнули из широкой прохладной ладони. Клик прямых взглядов друг на друга, и Хранительница исчезла в оранжевых всполохах – почти таких же, как этот рассвет.       Лидер десептиконов медленно опустил всё ещё протянутую в направлении, где только что была она, ладонь и тихо, глубоко провентилировал.       Он научится. Если Лекса хочет уходить, пусть уходит. Он будет ждать её, ждать, когда она придёт вновь. Препятствия могут быть любыми, да только их связь искр одна лишь дезактивация разорвёт.