Say Say Say

— На самом деле то, что они теперь вместе, — это моя вина... Или заслуга. Сава смотрит на Эрика, и тот пускается в объяснения дальше, раскидывая коричневые листья под ногами: — В отличие от тебя у меня с математикой всегда были проблемы, точнее с преподавателями предмета. Говорят, Нина Сергеевна — предыдущая учительница — уволилась из-за нашего класса. Мне приписывают самую большую роль в этом. Ну и ладно. Я всегда с ней спорил и не отрицаю, что срывать уроки — мой конёк. И вот когда она уволилась, на её место пришла твоя мама, — Эрик усмехается и, покосившись на Саву, продолжает, — молодая учительница со своими правилами. — Устроил бунт?.. — меланхолично предполагает парень. — Ещё какой. Я почему-то решил, что теперь вообще можно не париться по поводу домашки. Серьёзно. Я её никогда не решал, ну или на перемене списывал, но у твоей мамы другие принципы. — Она всегда умела найти подход к трудным ученикам. — Ага... Это у неё такой подход — стать моей мачехой. Сава смотрит, сдвинув брови. Эрик меняет тон на более дружелюбный: — Понимаешь, мне всегда всё сходило с рук. Если нашкодил, то проблему решали быстро. Где ещё в нашей школе найдут такого спонсора, как мой отец? Мы с твоей мамой не поладили, — он взмахивает рукой, — конечно, с моей подачи. Сначала словесные перепалки, нерешённые задачи, затем пропустил пару занятий, подумаешь... Но нет — скоро же был экзамен. А Оксана Петровна, оказывается, женщина ответственная... Мне просто было интересно вывести её из себя, — он вновь косится на Саву, — без обид, ладно? — тот жмёт плечами. — И у тебя получилось? — О да-а, — довольно тянет Эрик и подходит ближе так, что их руки почти соприкасаются, продолжает: — На один из уроков я стащил скелет из кабинета биологии и договорился с ребятами из драмкружка, чтобы те принесли реквизит. Представь, — он восхищенно жестикулирует с хитрой улыбкой, — Оксана Петровна заходит в класс, царит тишина, а на её месте сидит худощавый прототип. Конечно, она не обращает внимания, но я подговорил всех, и мы разыгрывали спектакль, что скелет — препод, а оригинал все дружно игнорируют. Можешь представить? — Эрик смеётся, — это было классно! Когда она в гневе скинула чучело на пол, я завопил: «Оксана Кощеевна, родненькая! Вы не ушиблись?!». Сава старается подавить улыбку, но губы невольно расползаются. Он любит маму, и ему такое отношение к ней претит, но всё же история Цимермана живо представляется, стоит признать, что злая шутка действительно удалась. — Её с тех пор так и прозвали за глаза Кощеевной. Ей, кстати, идёт... Без обид, — Эрик снова косится на Саву, проверяя его реакцию. — Неважно. И что дальше? — Я думал, что этот эпизод мне тоже сойдёт с рук. Ну, появится в учительской новый телевизор или диван. Но Оксана Петровна взяла быка за рога — то есть позвонила моему отцу лично и предложила встречу, а он впервые поинтересовался моими делами и приехал. Я при их разговоре не присутствовал, но думаю, она красочно донесла до папки, какой у него сын отморозок. По крайней мере бучу он мне устроил, но как-то хило: лишил кредитки, доступ к инету ограничил — ну, детский сад. Через неделю всё уже вернулось в прежнее русло. Правда, кое-что изменилось. — Через месяц кореша начали подкидывать мне странные слухи на тему, что Кощеевну подвозит до дома знакомый чёрный порш, я этому, конечно, не верил. Отец пригрозил перевести меня в другую школу, если я буду её донимать и отставать по учёбе. Поэтому я поубавил пыл, да и Оксана Петровна стала какой-то ласковой и отстранённой: на провокации не реагировала, улыбалась и задавала вдвое больше домашки. А через пару месяцев инфа подтвердилась. Я никогда не вмешивался в личную жизнь отца, но это был перебор. Теперь Сава понимает, что Эрик в первую очередь не в восторге от помолвки. Он мог бы спокойно принять предстоящую свадьбу и новых родственников в штыки, но этого почему-то не случилось, по крайней мере он выглядит беззаботным. Цимерман продолжает, отвечая на невысказанные вопросы: — Я был, мягко говоря, взбешён и пошёл выяснять отношения с твоей мамой... И ты прав — она умеет находить подход к людям, — на его губах играет улыбка, но она почему-то кажется грустной, как и его взгляд, словно за этой улыбкой он пытается что-то спрятать. Сейчас Сава видит в нём то, что заметил в кабине колеса обозрения: за всей бесшабашностью в какое-то мгновение в нём появляется нечто неуловимое и печальное. Лишь на миг он словно открывает душу; потом встряхивает головой, улыбается шире и вновь с неутомимым азартом смотрит на окружающий мир. — Может быть, поэтому нас долго не знакомили? — предполагает Эрик, убирая руки за голову, потягивается с довольной улыбкой. — Боялись, что я буду дурно на тебя влиять. Он задорно смотрит на Саву — тот вскидывает брови в ответ. — А ты можешь? — Могу постараться, — он опережает Емельянова на два шага и идёт спиной вперёд. Позади уже виднеется книжный магазин. «Не всё так просто», — думает Сава.

***

Палец, фаланга которого обмотана розовым пластырем, медленно скользит по глянцевым корешкам комиксов. Всё знакомо — нового поступления не было. Сава нагибается, чтобы взглянуть на полочку ниже — там стоит манга. Здесь типичный набор любого книжного, если хочется чего-то конкретного, проще заскочить в специализированный магазин, но это ни к чему. Пока его взгляд осматривает цветастые шрифты на белых обложках, Эрик подходит. Стоит Саве взглянуть на знакомый том, как цепкие пальцы вытаскивают его из поля зрения. — Вот это я понимаю — вещь! — Эрик показывает обложку. «Берсерк». Неудивительно. — Да... Когда там новая глава выйдет? Через год? — с долей сарказма замечает Емельянов, наклонив голову. Ухмылка Эрика становится привычной, она не раздражает — слишком ему это идёт. — Ты читал? Не верю! — он щурится, — серьёзно? — Последние главы слабоваты. Хотя начиналось всё прилично. Эрик присвистывает и возвращает книгу на место. — Прилично? В каком месте там есть приличие? — улыбается: — Но это здорово — у нас уже есть что-то общее, — он пожимает плечами, — ну, помимо родителей. Сава убирает прядь за ухо и отворачивается, прячась от карих глаз, ведь когда те прищурены и блестят задорными огоньками, то отчего-то смущают. Как и губы, которые складываются в линии, открывая белые зубы, и в этот момент кажется, что неровные клычки волшебным образом преображаются в стройной, чуть насмешливой улыбке. — Точно... Пойду поищу ту книгу, что ты мне посоветовал, — Эрик отходит спиной вперёд, — буду просвещаться. Где её найти? — Наверное, в отделе для лёгкого чтения, — жмёт плечами Сава. Эрик уходит, а он лишь ухмыляется в ответ, желая про себя: «Удачи». Затем мальчик всё же присаживается у книжной полки и вглядывается внимательнее. Его палец тянется к корешку, на котором значится «М+М». Сава вытягивает книгу за уголок, чтобы взглянуть на обложку. Типично. Весь сюжет описан в лицах. Такая рисовка ему не нравится, да и всё самое интересное всегда запечатывается под плёнкой — не в этом случае — рейтинг слабоват. Емельянов возвращает мангу на место. Подобные комиксы ему знакомы давно. Наравне с музыкой ему нравятся две вещи: фильмы Квентина Тарантино и красивые графические новеллы. Увлечение мангой у него началось два года назад, когда он наткнулся на интересный роман Акиры Хирамото — «Я и Дьявольский Блюз». Впоследствии Сава искал на всевозможных сайтах новые истории, не обращая внимания на рейтинг, главное — качественная прорисовка и сюжет. Но на глаза однажды попалась одна работа из сборника незнакомой манги: графическая работа была на уровне, анатомия персонажей тоже — цензура отсутствовала. Так Сава сделал для себя открытие: оказывается, любовная связь между мужчинами возможна, оказывается — это может даже возбуждать нездоровый интерес... В тот вечер он сослался на любопытство, на хорошую рисовку, на странный сюжет — на что угодно, но через неделю, сидя перед поисковой строкой, его мысли горели желанием вновь взглянуть на эту историю — «Спящий и любящий» (A Sleeping Man and a Loving Man). После прочтения он уже не мог скрыться от собственного возбуждения, пришлось пересмотреть свои взгляды. Воспоминания картинка за картинкой, как фреймы на полосе всплывают в мыслях. Сава поджимает губы и встряхивает чёлкой, чтобы прогнать видение. Он знает всё о своих привычках и знает, что не стоит давать себе «волю». Когда его взгляд переключается на последнюю полку, где стоят комиксы американских изданий, он вдруг слышит: — Ты издеваешься... — голос Эрика звучит спокойно, даже холодно. Сава дёргается, в голове моментально закрадывается мысль — видел ли Эрик тот комикс, что побывал в его руках? Но стоит взглянуть на Цимермана — на его вскинутые брови и огромную книгу, зажатую в пальцах, как губы моментально растягиваются в улыбке. — Это, по-твоему, лёгкое чтение?! Да этой книгой можно убить! — Эрик взмахивает томом, утверждая его вес. Его возмущение забавляет. — Всё верно — убить в себе невежество, — невозмутимо поправляет Сава, улыбаясь шире. Эрик опускает книгу и прислоняется плечом к книжной полке с насмешливой улыбкой. — Да-а... Ты не так прост, как кажешься, — Цимерман вновь всматривается в лицо Хью Джэкмана на обложке, — но я это тебе припомню. — Он подмигивает, покачивая книгой, и уходит, видимо, вернуть бесценный груз на прежнее место. Слышится усмешка. Сава прижимает пальцы к губам, его не отпускает странное трепетное чувство. Оно наверняка просто вызвано новым знакомством — это пройдёт. Верно? Когда Эрик возвращается, мальчишка уже держит в руках очередной комикс про Питера Паркера. — Дружелюбный сосед всегда за углом? — он берёт в руки другой комикс. — Кого предпочитаешь? Marvel или DC? — Не имеет значения, — Сава пожимает плечами. — Если бы у меня были суперсилы, я бы не стал спасать мир — я бы его захватил. — И зачем он тебе? Это миллиарды людей, которые будут тебя ненавидеть. — А люди всегда недовольны: будь ты супергероем или суперзлодеем — ты «супер» — это их бесит. Сава согласно кивает. — Но в одиночку завоевывать мир скучно, — продолжает Эрик, — один точно не справлюсь — мне нужен помощник, — он закрывает комикс и указывает им на Емельянова, — и им будешь ты! Представь — я суперсильный Супер с замашками тирана: красавец, комсомолец и просто душка. А ты суперумник, стратег и моя правая рука! — Эрик хихикает: — Или левая. Да — лучше левая. Как бы Сава ни старался, но избежать обаяния Цимермана физически невозможно — эта шутовская манера и кривая улыбка ему слишком идут. Емельянов ставит комикс на место, наклоняя голову с ухмылкой: — То есть я тощий, синий и с огромной головой, а ты секс-символ в трусах поверх трико? Эрик смеётся, сгибаясь пополам. Его раскатистый смех тихий и заразительный. Затем он переводит взгляд на Саву, с лица которого всё это время не сходит лукавая ухмылка. Взгляд Эрика полон одобрения. — Да ты шаришь! Круто! — он вскидывает брови, возвращая комикс на полку. — Слушай, а пойдём отсюда? Я отказываюсь покорять мир на голодный желудок. Мне нужна суперпища — не ел целую вечность. — Хм, не так уж много, — Сава жмёт плечами, — я не против, — он вновь убирает прядь за ушко, ловя себя на мысли, что никогда прежде так часто этого не делал. — Куда пойдём? — Здесь неподалеку есть Subway. — Не люблю фастфуд. — Subway — это лучше, чем просто фастфуд. Это пища богов! Эта организация захватила мир, и никакой McDonald's с ней не сравнится. — Тогда это твой конкурент номер один. Ребята спешат на выход, продолжая перебрасываться фразами, проходя мимо кассы. — ...Отлично, устроюсь в Subway, и весь мир окажется в моих руках. — И миллиарды голодных ртов в придачу, — меланхолично замечает Сава, проходя мимо Эрика, который любезно открывает ему дверь.

***

Когда они садятся за стол с подносами и избавляются от обёрток, Эрик продолжает диалог, который состоялся по пути к заведению: — Так почему не скажешь? — он жмёт плечами, — назови любую группу — ты меня не удивишь, я знаю практически все. Но Сава улыбается, даже не глядя на Цимермана, отрицательно мотает головой, заворачивает овощной ролл в салфетку и умещает его в ладонях. — Давай, я тебе помогу, — не унимается Эрик, — моя любимая группа Hipnogaja, основанная в Лос-Анджелесе в 1999 году, а твоя? — Цимерман выворачивает кисть, приглашая к ответу. Сава смотрит на Эрика с ухмылкой таким взглядом, словно перед ним сидит ребёнок. — Приятного аппетита, Эрик. Он довольно улыбается и отворачивается, чтобы отпить свой напиток, а Цимерман устало опирается о спинку сиденья со вздохом. Сава... Сава — это особенный мальчик — то с ним просто, то слишком тяжело. Голод берёт верх, и Эрик приступает к еде, но продолжает размышлять: «Да что в этом такого?», — в голове вертится фраза, брошенная Емельяновым по пути: «Музыка — это личное», — Эрик хмурится: — «Мы теперь братья — куда уж личней?». Сава... Он представляется закрытой огромной книгой, написанной мелким шрифтом, словно Эрик держит в руках тот жуткий том из книжного. Хочется верить, что чтение этой книги увлечёт, несмотря на количество страниц, — всё же обложка слишком привлекает. Эрик бросает короткий взгляд на парня и вновь подмечает новые детали: его глаза большие, миндалевидные, внутренние уголки клонятся вниз; тёмная радужка как переспелая вишня; чёлка мешает. Если её убрать, откроется вид на высокий лоб и скулы. Черты лица ещё нежные и мягкие, и только по ним можно понять, что Саве немного лет — роста ему не занимать. Он не намного ниже Цимермана, и Эрик гонит мысль о том, что мальчишка может его перерасти. Он понимает, что его взгляд задержался на Саве несколько дольше положенных секунд, когда на мгновение встречает короткий ответный взгляд напротив и замечает, как парнишка чуть вздрагивает, осознавая, что за ним наблюдают. Да и Цимерману внезапно становится неловко. Он с новым энтузиазмом вгрызается в свой сэндвич. Сава... Кажется, что его легко прочесть и понять, но в тоже время, открывая новую страницу, не знаешь, чего ждать. Он закрыт, не ясен и не хочет, точнее — не спешит раскрыть себя. Цимерман понимает: это временно, и настанет день, когда он узнает о нём всё. Сава станет своим — совсем родным и близким, от этого почему-то не по себе. Эрик расправляется со своей порцией быстро и, потягивая напиток через соломинку, бросает взгляды на интерьер помещения и прохожих за окном. Вскоре вновь смотрит на мальчишку, а тот и не спешит всё съесть. Чёлка Емельянову определённо мешает, поэтому он чуть наклоняет голову набок, прикрывает пушистыми ресницами глаза и кусает свой ролл... Эрик моментально давится лимонадом — в горле першит, он стучит кулаком по грудине, пытаясь прокашляться. — Ты в порядке? — в голосе Савы заметно волнение. Цимерман краснеет, отворачивается, продолжая кашлять, но при этом кивает, отмахиваясь ладонью. «Чёрт возьми...» — в мыслях себя проклинает не из-за неловкой ситуации, а по вине дурацкого воображения. Лишь на какое-то мгновение, казалось, против воли он представил, как бы Сава выглядел, не поедая свой ролл, а делая нечто другое. Как бы выглядело его лицо в этот момент? — вот Сава чуть наклоняет голову, прикрывает глаза, его губы вздрагивают и раскрываются, и он прикасается ими к... Эрик подскакивает, делает несколько шагов, затем на ходу оборачивается, беззаботно бросает: — Сейчас вернусь, — и быстрым шагом идёт дальше. «Это слишком...» — он ополаскивает лицо водой из-под крана, отирает подбородок и смотрит в зеркало. — «У тебя крыша подтекает». Взгляд в отражении какой-то ранимый и удивлённый. Эрик вытирает лицо салфеткой. Сава — он просто красивый. Да, бывает — повезло с генами. Это впечатление пройдёт. Но внутри остаётся осадок. Никогда прежде Цимерман подобной сцены не воображал даже с девчонками.

***

Эрик возвращается, его взгляд часто скользит в сторону — ему явно неловко после инцидента. Сава уточняет: — Всё хорошо? — Да... Как насчёт прогулки? Вскоре ребята бродят по парку среди еловых веток и редких прохожих. Каменная кладка, усыпанная пожелтевшими листьями, радует глаза. Кажется, словно они идут по тропе в другом мире, и лишь уличные фонари чёрными тычинками по обочинам нарушают атмосферу. Сава любит Большой парк — здесь всегда можно найти укромное место и, упираясь спиной в дерево, предаваться знакомым мотивам, что льются из наушников. Они долго молчат. Емельянов ждёт, когда Эрик вновь начнёт говорить или расспрашивать его об интересах, но тот отчего-то притих. Из-за музыки? Сава не хочет говорить о любимых группах. Да, так проще всего понять человека, поэтому не стоит спешить. Музыка, которую мы любим — отражение нашей души. Он в этом уверен. Для него мелодия, придуманная кем-то; текст, пропетый по словам, — не развлечение — во всём этом есть глубокий смысл. Люди поют не просто так, он в этом уверен. Сава вглядывается в лицо Эрика, хочет поделиться с ним своими мыслями, но поймёт ли тот? Цимерман отвечает на взгляд улыбкой, наконец прерывает тишину: — Так непривычно... — Что именно? — Сава хмурится. Глаза Эрика сияют дружелюбием, он поясняет: — То, что мы теперь братья. Я представлял себе это иначе. Знаешь, как обычно бывает: в доме появляется карапуз, он бегает всюду своими маленькими ножками, — Эрик забавно жестикулирует руками, изображая ходьбу, после убирает руки в карманы и продолжает: — Он растёт, а ты в это время учишь его жизни... Но с нами всё иначе. Сава замечает в его взгляде сожаление. — Ты хоть и младше, но не ребёнок, и... — Эрик останавливается, разворачиваясь к нему, — мы теперь братья. Сава от этого утверждения теряется. Он отводит взгляд, чуть поджимает губы, хмурится, сопротивляясь этим словам, но не понимает почему. — А если я не хочу... Эрик удивлённо вскидывает брови. Глаза Савы убегают в сторону, он осознаёт, что говорит лишнее, поэтому быстро подбирает слова: — Что если я не хочу быть твоим карапузом?.. Напряжение моментально спадает: Эрика одолевает приступ смеха, и неловкий момент отступает. Отсмеявшись, Цимерман вздыхает и мгновенно обхватывает шею Савы, притягивая его к себе. — Нам не обязательно быть братьями, но мы точно станем друзьями! Они делают вместе два шага. Внутри у Емельянова всё сковано — он чувствует себя странно: ему неловко, хочется отстраниться. Он делает глубокий вдох и замирает. Запах... Странный, тёплый и сладкий — приятный. Сава поворачивается лицом к Эрику, совершая новый вдох. Всё верно — это действительно его запах. В воспоминаниях нет подходящих ингредиентов, чтобы точно охарактеризовать этот вкус, но он сладкий, дурманящий. Только это вертится в мыслях. Больше нет желания отстраниться. Всё резко меняется: рука на плече не кажется навязчивой — её тяжесть напротив приятна. «Эрик...» — в груди Савы сердце заходится мощными ударами. Непривычно — такого с ним не было раньше. Цимерман убирает руку и тепло смотрит в ответ, на его губах улыбка. Ничего не изменилось — они идут дальше, но сердце в груди Савы не хочет уняться. Он сжимает футболку пальцами на грудине. «Вот же...» — заставляет себя успокоиться и не подаёт вида охватившей его паники, но руки дрожат. — «Чёрт возьми...».