Там царь Кощей...

      Огонь боязливо трепетал, возвышаясь на вычурной золотистой треноге. Пугливо затихал и тут же взметался ввысь, горя ярче под недовольным взглядом Кощеевым.       Царя тяготили думы. Мрачные и черные, как самые дальние и пустынные коридоры его замка. Где-то там, в одной из комнат, скрыто его златокудрое сокровище. Непокорный нрав да горячая кровь в нем манили Кощея, да только боязно было подступиться к юноше, что хмуро и зло глядел на него.       А ведь сам пришел. Ворожи не ворожи, а сердце молодецкое само рвалось из груди и звало, и тянуло вслед за Марьей. И как бы ни бахвалилась Морана, в девицу эту оборотившаяся, а сам Ванька пришел, сам.       Как сжимал он губы свои, как порывался кулаком вдарить. Яростно сверкали очи Ивана, суля смерть всякому на него и Марью покусившемуся. Да только тьма своими путами уже охватила его, заманила в замок, утащила в подвалы, заглушила всякий звук.       А в подвалах кровать с нависшим тяжелым бархатным балдахином. Лампы, разгоняющие стылый мрак, и златые цепи. Халаты шелковые, заморские, фрукты диковинные. Прислужники тьмы, невидимые да неслышимые, зато услужливые и покорные.       Только непокорен нрав Ивана. Все так же сверкают очи его, стоит только Кощею приоткрыть двери в опочивальню. И бранится Ваня, и кидается посудой, встречает сжатыми кулаками, готовый кинуться в драку.       Кощей вздохнул, откладывая в сторону писчее перо. Огонь боязливо притих, прекратив освещать разбросанные по столу свитки, а сотканные из тьмы помощники растворились в тумане.       Воспоминания о Ване всколыхнули черные думы. Грудь жгло изнутри, а тьма, должная быть покорной воле его, нашептывала речи сладкие, соблазняла, обольщала картинками вожделенными. — На что же тебе власть, Кощей, раз мальчишку приручить не можешь? — шептал шелестящий голос из темноты.       В который раз тьма искушала его, вводила в заблуждение. Царь раздраженно поморщился, взмахнул рукавом, прогоняя туман, полный черного желания. Прикрыв глаза, Кощей и не заметил, что тени лишь отступили ненадолго и вскоре заструились прозрачной темной рекой возле подножия трона. — Возьми его, возьми. Вон он, только пройди пару коридоров. Горячий, страстный, желанный, — не прекращался шепот, слышимый со всех сторон. — Замолчи.       Уж сколько боролся с ней Кощей, сколько злился и брал силу под контроль, полыхая холодной яростью и пугая слуг в замке. Но все чаще тьма проникала под кожу, туманила разум. Кровь пульсировала в висках, грудь сжимало огненными обручами, а дыхание сбивалось. Тело наливалось тяжестью, члены наполнялись желанием. — Так что же ты, царь, от своего отказываешься? Боишься? Али нравится тебе так, девицей нецелованной вокруг да около ходить? — Прочь, я сказал!       Кощей завыл низко, вцепившись пальцами в подлокотники. Слова тьмы, наконец пробившейся сквозь защиту, звучали в голове набатом, кололи изнутри. Тяжесть сменилась жаром, изводя мучимого желанием царя. Вкусить своего златокудрого сокровища или же позволить тому привыкнуть к Кощею… — Он же твой, царь, так чего ты медлишь? — Шептала искусительница тьма. — А значит ты в своем праве.       Мужчина распахнул очи. И очи те, прежде похожие на расплавленное серебро, стали походить на ягоды брусники. До того насыщенного кровавого цвета они были.