Глава 3. Осень 1952.
7 января 2019 г., 18:38
https://pp.userapi.com/c848636/v848636868/fd8ed/iM8rYQk6JYA.jpg
In hora mortis, ora pro nobis peccatoribus. И в час смерти, молитесь о нас, грешных. Sancta Maria, ora pro nobis. Святая Мария, молись о нас. Amen. Аминь.
Шёл второй год корейской войны. Несмотря на то, что она зашла в тупик по причине того, что обе стороны нуждались в солдатах и поставках, война продолжалась. Хотя и продолжалась уже в гораздо меньших масштабах и в более медленном темпе, но так или иначе уцелевшие солдаты вкалывали до потери рассудка. Глаза молодых людей были бессмысленно пусты, а щёки впали от голода. Они проводили каждый день в кровавых сражениях и грязных окопах. Они начали понимать, что смерть была наиболее верным им спутником, нежели уходящие товарищи. Хотя несмотря на это, многие юноши не боялись и заводили много новых знакомств со своими сослуживцами. Но были и те, кто старался держаться особняком, чтобы потом не пришлось терять друзей. Кёнсу относился к последним. Он завидовал тем, кто не боялся, но одновременно с этим жалел их храбрые сердца. Он завидовал, потому что не мог найти в себе мужество пойти на риск, ведь он уже познал горькую боль утраты. Восемь лет назад он потерял всех своих близких. Через несколько лет после его переезда в Пусан тихо умерла мать, а брат погиб в первый год войны. Жена Кёнсу и родственники с её стороны умерли от брюшного тифа, оставив его одного спасать практически обанкротившийся бизнес, в то время как общество погружалось в хаос. Сходящий с ума от злости и горя, Кёнсу ненавидел этот мир и свою разбитую реальность. Он стал холодным и изолировал себя от каких-либо жестов помощи в свою сторону. Горящая огнём ненависть постепенно исчезла, превратившись в печаль, которая поселилась в его сердце, как только он ощутил всю боль своего одиночества. В тишине ночей Кёнсу лежал и без сна вглядывался в темноту, слушая пустой стук своего сердца и чувствуя, как депрессия пожирает его изнутри. Он страдал бессонницей и только мечты о призрачном счастье могли помочь ему уснуть. День за днём сияние его глаз приглушалось накапливающейся усталостью и изнурением. Он думал, что оказался загнан в ловушку, в настоящий ад на земле, из которого невозможно спастись. И когда он ждал своей неизбежной гибели, его призвали на войну. После того, как ему пришла повестка, Кёнсу без каких-либо колебаний избавился от бизнеса. Сидя в своей комнате в день отъезда, он спокойно собрал все свои вещи: единственную фотографию своей семьи, тетрадь, сменную одежду и закладку для книги с напечатанными на ней цветами магнолии. Всё остальное он либо продал, либо выбросил. Он планировал уехать и никогда больше не возвращаться. На следующий день он в одиночестве сидел в конце железнодорожного вагона, держа в руках брезентовую заплечную сумку и внимательно наблюдая за окружающими его людьми. Он смотрел, как другие солдаты со слезами на глазах прощались со своими семьями и друзьями, махая им из небольших окон. И сердце Кёнсу сжималось от боли. У него больше не было никого, кому бы он смог помахать рукой на прощание. Но его слёзы уже давно иссякли. Он был уверен, что умрёт уже в первую неделю. Кёнсу, как и многих его соотечественников, в срочном порядке отправили на фронт, как только они прошли минимальную подготовку. Но жизнь показала, что у неё другие планы. Снова и снова Кёнсу выходил из боёв живым, но видел бесчисленные смерти знакомых и незнакомых ему солдат. Его уже умершее, казалось, сердце с каждым днём всё глубже погружалось в пучину боли. Кёнсу проводил свои бессонные ночи в поисках ответов: почему он, человек, у которого не осталось никого в этом мире, выживал, в то время как другие юноши, которых ждут дома родные и близкие, умирали? Почему он должен жить и видеть всю жестокость окружающей реальности, ощущать это гнетущее одиночество? Почему же он до сих пор жив? Раз за разом Кёнсу шёл в бой с тяжёлыми мыслями и готовностью умереть. Холодный осенний ветер приносил запах пулемётного дыма, вокруг яростно гремели взрывы. Как бы это ни было странно, но дым приносил Кёнсу успокоение. Он напоминал ему о глазах, что всегда смотрели на него лишь с любовью. Кёнсу прищурился и поднял оружие, завидев в отдалении идущего человека. Но перед тем как он успел выстрелить, его тело отбросило назад от попавшей в него пули. Оглушённый взрывом и упавший на землю, он чувствовал спиной надёжную твердь земли. Кёнсу тихо выдохнул из лёгких горячий воздух. Сердце бешено стучало, гоняя по организму кровь, которая выливалась из раны. Кёнсу бездумно приложил ладонь к дырке в своём теле, стараясь прекратить кровотечение. Но он уже не мог ничего изменить, организму был нанесён серьёзный ущерб. Перед глазами всё расплывалось из-за боли и большой кровопотери, силы быстро покидали его тело. Поняв, что умирает, Кёнсу горько улыбнулся и почувствовал острый укол сожаления. Раньше он думал, что с радостью примет момент своей гибели, но теперь, когда смерть буквально стояла рядом с распростёртыми объятиями, Кёнсу как никогда ощутил желание жить. Это было жестоко. Нахлынувшие волны эмоций захлестнули умирающего Кёнсу. Горячие слёзы хлынули из глаз, стекая по пылающим щекам. Он с тоской в последний раз взглянул на серые кучевые облака высоко в октябрьском небе. После этого он потерял сознание.---
– Как думаешь, куда люди попадают после смерти? – Это очень болезненный вопрос, молодой хозяин. – Не называй меня так, – сердитый взгляд. – Серьёзно, Су, как ты думаешь, куда они уходят? – …куда-то, где они могут быть счастливы вечно, я думаю. – Хорошо звучит… Полная луна висела высоко в небе. Двое юношей лежали на кровати, укрывшись одним одеялом и переплетя пальцы. – Но если я умру завтра, а ты будешь жить, значит ли это, что я тоже останусь на земле и буду преследовать тебя? – Чанёль, что ты такое говоришь? – нахмурившись. – Зачем тебе преследовать меня? – Потому что я смогу быть счастлив вечно только рядом с тобой, Кёнсу! – улыбаясь. – Так что, если ты будешь жить, а я умру, у меня не будет выбора, кроме как преследовать тебя! – Понимаю. Но я бы предпочёл, чтобы ты был рядом не в виде призрака, поэтому не умирай в ближайшее время. – Хорошо, ха-ха… – пауза. – Кёнсу? – М? – Если ты умрёшь раньше, ты тоже будешь преследовать меня? – взгляд, полный надежды. – Конечно. Я всегда буду рядом, ожидая того момента, когда ты будешь готов уйти вместе со мной, – взгляд, полный искренности. – Обещаешь? – Я обещаю.---
Кёнсу проснулся от стука дождя по поверхности палатки. Его глаза горели и пульсировали от боли. Кожа лица и шеи страшно чесалась. Он попытался открыть глаза, но вокруг была лишь темнота. Испугавшись своей слепоты, Кёнсу попытался сесть, но тут же почувствовал боль в груди и застонал. Он снова лёг, тяжело дыша от боли, и накрыл худой рукой глаза. Почувствовав под пальцами жесткую ткань повязки, Кёнсу смутно догадался о причине своей слепоты. – Эм, постарайтесь много не двигаться, – нерешительный детский голос прозвучал в тишине комнаты, напугав Кёнсу. Раненый молодой человек тревожно поднял ладонь, и её тут же осторожно схватила чья-то маленькая тёплая рука. – Всё хорошо, – успокаивал голос. – Я здесь, чтобы присматривать за вами. Меня зовут О Сехун. Кёнсу неловко кивнул в сторону, откуда слышался голос, и легонько сжал чужую ладонь. Он уже забыл, каким было на ощупь тепло живого человека. – Спасибо, – слабо прохрипел Кёнсу. – О, всегда пожалуйста! – радостно откликнулся Сехун. Мальчик ярко улыбнулся, несмотря на то, что Кёнсу бы всё равно не увидел, и его глаза сложились полумесяцами. – Кстати, где я? – тихо спросил Кёнсу после короткой паузы. – В полевом госпитале Красного Креста, – ответил Сехун. – Вам действительно очень повезло. Если бы мы нашли вас хоть немного попозже, вы бы умерли. Вы потеряли много крови, врач даже не надеялся, что вы выживете. Но ведь вы очнулись! – Как долго я был без сознания? – всё ещё плохо себя чувствовавший Кёнсу не мог разделить энтузиазма этого ребёнка. – Четыре дня. Сехун смотрел, как Кёнсу осторожно провёл пальцами по деревянной дощечке, к которой была привязана его нога. Тогда Сехун начал информировать мужчину о его физическом состоянии. – Пуля едва прошла мимо вашего сердца, так что вы потеряли много крови. Ещё у вас сломана лодыжка, поэтому некоторое время вы не сможете ходить. Но теперь пуля, прошедшая через грудь, и сломанная лодыжка ничего не значат, на самом деле! Насчёт вашей кожи, её сжёг какой-то газ, но я уже обработал её мазью. Поэтому не волнуйтесь, у вас не останется шрамов от ожогов. И ваши глаза… – Сехун замолк, колеблясь. – И мои глаза? – нервно прошептал Кёнсу. – Ваши глаза… Они подверглись воздействию газа, но врачи уже сделали всё возможное для их лечения. Они… Они не уверены в результате. Но медсёстры сказали, что примерно через неделю снимут бинты. Кёнсу замер, а Сехун крепче сжал его хрупкую ладонь своими, пытаясь успокоить. – Но ведь не все после этого слепнут! Я видел людей, зрение которых восстанавливалось! Я уверен, что и ваше тоже восстановится! – оптимистичным тоном говорил мальчик, стараясь вселить в солдата надежду. – Я всегда буду рядом с вами. А когда вернётся доктор Ким, он тоже приложит все усилия, чтобы помочь вам. На комнату снова опустилась тишина. Сехун поёрзал, сидя в кресле возле кровати. Мальчик видел, как Кёнсу закусил нижнюю губу и осторожно провёл пальцами по бинтам на своих глазах. Слегка нахмурившись, Сехун с сочувствием наблюдал за действиями раненого. Несмотря на свой юный возраст, Сехун видел достаточно пострадавших мужчин, проходивших через их полевой госпиталь, чтобы знать какие повреждения может нести за собой действие газа на глаза человека. Работающие в госпитале врачи могли только устранить боль от таких повреждений, но не спасти солдат от слепоты. Даже если некоторые счастливчики оставались зрячими, то их зрение всё равно быстро ухудшалось. Поэтому слепота была лишь вопросом времени для таких людей. Сехун молился, чтобы Кёнсу оказался счастливчиком. Жизнь слепого была слишком тяжела для любого человека. Видя, как мужчина всё больше погружается в собственную грусть, Сехун решил попытаться завести разговор. – Эм, как вас зовут, хён? – До Кёнсу, – после паузы спокойно ответил он. – Приятно познакомиться с вами, Кёнсу-хён. Можно спросить, сколько вам лет? – Двадцать пять. – О, вы на год младше доктора Кима! – взволнованно откликнулся Сехун, надеясь, что его болтовня хоть немного сможет отвлечь нового друга от тяжёлых мыслей. Несмотря на то, что они только что познакомились, Кёнсу нравился Сехуну. Возможно, это из-за того, что мягкий характер мужчины напоминал мальчику отца. – Кстати, вы сейчас лежите в постели доктора Кима, потому что все кровати для пострадавших заняты. Но не беспокойтесь, доктор Ким не будет против! Его не будет ещё больше двух дней, наверное. О, кстати, если вам интересно, мне исполнилось десять в этом году. Кёнсу просто кивнул в ответ. Принимая кивок за знак согласия, Сехун продолжил свой монолог. – Я встретил доктора Кима полгода назад. Вся моя семья погибла в перестрелке, я один выжил. Доктор Ким нашёл меня, и с тех пор я живу с ним. Так что теперь я его помощник, а он мой опекун. Я так ему благодарен. Кёнсу склонил голову в сторону мальчика, сочувствуя, что ребёнку довелось пережить такое. Но Сехун только успокаивающе погладил его по руке и продолжил говорить. – Доктор Ким всегда говорил, что жизнь несправедлива и приносит боль, но это не значит, что мы должны терять надежду. Вы тоже, Кёнсу-хён, пожалуйста, не теряйте надежды. Я буду молиться за вас каждый вечер. Вы, кажется, хороший человек, поэтому я уверен, что Бог не накажет вас, лишив зрения. Поэтому, пожалуйста, не теряйте надежды. Голос Сехуна звучал так искренне, что Кёнсу прерывисто вздохнул, слушая его слова. – Спасибо, Сехун, – еле слышно прошептал он.---
День за днём Сехун оставался рядом с Кёнсу и разговаривал с ним, когда мужчина не спал. Он рассказывал Кёнсу про свою семью, про детство, пересказывал услышанные от кого-то истории и, конечно, рассказы доктора Кима. Со временем Кёнсу привязался к мальчику. Сехун позволил Кёнсу вспомнить, как приятно близко общаться с кем-то. Их зарождающаяся дружба помогала Кёнсу меньше тревожиться. Сехун никогда не терял своего боевого духа, и Кёнсу постепенно всё больше и больше начинал надеяться. Сехуну тоже нравились их с Кёнсу тёплые отношения. Хоть мужчина и практически не разговаривал с ним, но Сехун видел, как он внимательно слушает. Это заставляло мальчика чувствовать себя чрезвычайно довольным. Он радовался, что хоть кто-то рад его рассказам. На пятый день своего пребывания в госпитале Кёнсу сидел на краю кровати и внимательно слушал болтовню Сехуна. Сегодня возвращался доктор Ким, и мальчик был невероятно взволнован. Кёнсу же нервничал и не мог разделить радости ребёнка. В конце концов, он ведь вторгся в чужое жилое пространство. Хотя Кёнсу и сразу на следующий день после того, как очнулся, просил Сехуна отвести его на обычную койку для больных, мальчик наотрез отказался и просил остаться с ним. Поддавшись уговорам ребёнка, Кёнсу всё-таки остался, но всё равно нервничал по поводу того, что он будет делать, когда вернётся врач. Вдруг в палатку проник холодный воздух, Кёнсу передёрнуло. Вместе с колючим осенним ветром послышались усталые шаги и радостный возглас Сехуна. – С возвращением, доктор Ким! – Сехун подбежал к вошедшему высокому мужчине и крепко его обнял. Улыбаясь, доктор обнял мальчика в ответ, не замечая сидящего неподалёку нервничающего человека. Кёнсу заговорил своим обычным мягким голосом. – Здравствуйте, доктор Ким. Я рядовой До Кёнсу из восьмой пехотной дивизии. Извините за вторжение. – Ах да, доктор, надеюсь, что вы не возражаете, что Кёнсу-хён спал на вашей кровати. Он был очень тяжело ранен, а все места были заняты, поэтому я попросил медсестёр положить его сюда, раз вы отсутствовали, – тараторил Сехун, держась за рукав врача. – Повязку с глаз скоро можно будет снять, поэтому пусть он до тех пор останется здесь. А вы можете спать на моей кровати. Услышав тихий звук чего-то упавшего на землю, Кёнсу почувствовал, как сердце словно провалилось вниз. – Доктор сердится на меня? – спросил он, нервно перебирая свои пальцы. Кёнсу не мог видеть побледневшего лица врача и упавших на землю кожаных перчаток. Также непонимающий что происходит, Сехун осторожно потянул врача за рукав. – Доктор Ким? Наконец врач, судорожно вздохнув, заговорил глубоким и хриплым голосом. – Сехун, не мог бы ты принести немного воды? Всё ещё сбитый с толку Сехун послушно кивнул и пошёл к выходу из палатки. Врач попросил мальчика выйти только потому, что хотел, чтобы он ушёл. Сехун перевёл взгляд с одного мужчины на другого, чувствуя повисшую в воздухе напряжённость. Тяжело вздохнув, мальчик вышел из палатки, ёжась от резкого ветра. Он уже не слышал имя, произнесённое слепым мужчиной. – Чанёль…---
– Кёнсу! Я так скучал по тебе!! – О Боже мой! Молодой хозяин, следите за своими действиями! Если бы господин Сухо увидел это… – "Наследник не должен так себя вести. Вам уже четырнадцать, а вы всё ещё обнимаете своих слуг, не заботясь о своём положении…" И бла-бла-бла, так бы он сказал, правда? Но его здесь нет, поэтому я могу спокойно обнять своего друга. – Как ты узнал, что я был здесь? – Я просто знал. Тёмные, словно безлунная ночь, глаза светились весельем. Среди падающих листьев, они стояли, тесно прижавшись друг к другу. – С возвращением, Чанёль. – Я действительно скучал по тебе, пока был в отъезде. – Знаю, – улыбаясь. – Я тоже скучал по тебе. Я рад, что ты вернулся.---
Тёплые пальцы несмело переплелись под одеялом с другими жёсткими и холодными. Лёжа бок о бок на одной постели, Чанёль и Кёнсу слушали осенний ветер, тихое сопение спящего Сехуна и дыхание друг друга. Каждый из них напряженно думал о чём-то своём. Всё было знакомо, но так странно. Кёнсу вспомнились многочисленные ночи, когда, будучи детьми, они с Чанёлем тоже спали вместе, сцепляя руки и обнимаясь. Греясь друг о друга, они лежали под звёздным небом и болтали обо всём на свете. Но они больше не были теми мальчишками с ярко горящими глазами и бьющей через край жизненной энергией. Они не могли, как раньше, спокойно делиться своими мыслями. Теперь они стали знакомыми незнакомцами, лишь призраками прошлого. После того, как Сехун вышел из палатки в тот день, не было ни душевных объятий, ни страстных поцелуев; не было даже непрошеных слёз радости. Чанёль и Кёнсу просто сидели рядом. Большие и дрожащие ладони сжимали маленькие и худые. Они оба не вымолвили ни слова. Они были слишком ошарашены неожиданной встречей, чтобы говорить. Даже когда Сехун вернулся, специально задержавшись подольше, и принёс чашку воды, с беспокойством хмурясь, они до сих пор молчали. Всю ночь напролёт Кёнсу в смятении думал, разрываясь между тем, что должен был делать в сложившейся ситуации и тем, чего желал. Он хотел снова быть с Чанёлем, но одновременно он хотел больше никогда с ним не встречаться. Кёнсу больше был тем надеющимся, наивным семнадцатилетним юношей, и он знал, что, если он останется с Чанёлем, то это приведёт лишь к тому, что они станут погибелью друг для друга. Но он не мог отрицать то невыразимое, томительное притяжение, что ощущалось каждый раз, когда Чанёль был рядом. Кёнсу чувствовал себя так, словно он готов воспламениться от страсти при каждом прикосновении и взгляде. Именно поэтому он никогда не обращался за помощью к семье Пак, даже когда переживал самые тяжёлые времена. И теперь, когда Кёнсу понял, что доктор Ким это Чанёль, он решил изображать полнейшее безразличие. Но когда Чанёль лёг рядом на кровать и заключил его в крепкие объятия, не давая вырваться, сердце Кёнсу пропустило удар и из глубины души возродилось что-то обжигающе горячее. Руки Чанёля уже были не такими, какими он их помнил: кожа огрубела и суставы стали шишковатыми, но ощущения от прикосновений остались теми же; прикосновения Чанёля были насквозь пропитаны нежностью и любовью. Кёнсу обнял Чанёля в ответ, чувствуя, как на глаза наворачиваются слёзы. Он был обречён никогда не забывать, никогда не пытаться переступить через это. Он до сих пор был так глубоко, мучительно и болезненно влюблён. Чанёль никогда не думал, что снова встретится с Кёнсу именно в таком месте. Когда он, вернувшись из поездки, услышал такой знакомый мягкий голос Кёнсу, он подумал, что у него галлюцинации на почве сильного утомления. В конце концов, именно этот голос он уже столько лет слышал каждую ночь во снах. Но когда Чанёль поднял взгляд и увидел человека, почти полностью опутанного бинтами, его сердце похолодело, а чувства, что он пытался скрыть со дня своей свадьбы, просочились сквозь трещины разбитого сердца. Несмотря на то, что иссиня-чёрные глаза были закрыты повязкой, Чанёль сразу же узнал пухлые губы в форме сердца, узкие плечи и бархатный голос. Повернув голову, Чанёль положил ладони на лицо любимого, искажённое болячками и прикрытое бинтами. Судорожно сглотнув, Чанёль чувствовал, как внутри завязывается тугой узел из жалости и раскаяния, и он с силой старался не заплакать. Он понимал, что Кёнсу старается игнорировать его, и Чанёль не винил его. С осторожностью он провёл пальцем по повязке на глазах раненого. Кёнсу испугался внезапного прикосновения, но никак не возразил. Всю ночь Чанёль сдерживал в себе слова, которые так хотел сказать. Подавляемые эмоции захлёстывали его, он хотел рассказать Кёнсу, как он скучал, как сильно он до сих пор любит его. Но Чанёль молчал. Потому что он больше не был тем упрямым и безрассудным восемнадцатилетним мальчишкой, что лишь упивался любовью и не замечал, что у счастья есть и тёмная сторона. Он понял, что любовь, не зависимо от того, насколько она искренняя и настоящая, всегда несёт за собой лишь боль и горе. Любовь – это боль. И только очень редкие счастливчики остаются невредимыми. В конце концов, Чанёль решился нарушить тишину, заговорив хриплым голосом, который отдавался эхом в темноте ночи. – Я стал мужем и отцом. Моему первенцу два года и у него мои глаза. Даже не знаю, что они несут: благословение или проклятие… Я исправно выполняю свой долг наследника и делаю то, что должен делать. Так что не волнуйся насчёт этого. У меня всё… в полном порядке, – с горечью говорил Чанёль. – Я не врач, но все здесь называют меня доктором, потому что предприятие моей семьи обеспечивает большинством лекарств больницы Красного Креста. Я считаю, это меньшее, чем я могу помочь во время войны… Мой отец был против, но я настоял на том, что хочу помогать в госпитале. Я больше не могу сидеть сложа руки, особенно зная, что здесь… Сухо провёл свои последние минуты. На этих словах Кёнсу сжал пальцы, а вдыхаемый воздух застрял у него в горле. – Моё место здесь, в госпитале, где умер Сухо. Он был ранен в бою. Когда врачи взялись за дело, было уже поздно… Поэтому здесь я стал называться его именем. Не смотря на то, что я, сколько себя помню, недолюбливал его, Сухо был хорошим человеком. Хорошим, а не таким бессердечным чудовищем, каким я его видел, когда был совсем молод. Он был отличным дворецким и ответственным опекуном, и всегда заботился о моих… нет, о наших интересах. Знаешь, после того, как ты уехал, Сухо всегда старался проверять, как ты там, чтобы быть уверенным, что ты в порядке. До тех пор, пока не началась война. Чанёль замолк, смотря как Кёнсу сжал губы в тонкую линию. Невозможно было понять, о чём он сейчас думает. – Даже перед смертью он говорил о тебе. Сухо сказал, что хотел бы относиться к тебе лучше в прошлом… Он сказал, что хотел бы надёжнее защитить тебя от семьи, от тебя самого, от меня, от всей той боли, что тебе довелось пережить. Ещё он узнал о тех событиях, что происходили с тобой, когда началась война. Он очень сожалел, что не успел помочь тебе от своего и моего имени перед смертью. Сухо… Господин Сухо правда очень сильно переживал за тебя. Чанёль осторожно наклонился к лицу Кёнсу и положил свои обветренные руки ему на худые щёки. Чанёль слабо хмурился, его глаза блестели от слёз, словно дождевые капли при свете луны. Когда он снова заговорил, его голос дрожал как сухой осенний лист под порывами сильного ветра. – И я по-прежнему так переживаю за тебя. Я никогда не переставал переживать… Мне до сих пор… не всё равно… Может быть, я слишком переживал, потому что уже не надеялся снова встретиться с тобой. Из-за своего эгоизма я обрёк тебя на ужасную жизнь, и я был уверен, что не имею больше права видеть тебя. Но несмотря на это, я не мог ничего с собой поделать, я всё равно так сильно желал увидеться… Если бы смог раньше знать о том, какие трудности выпали на твою долю, я бы приехал к тебе. Хотя, ты бы наверняка не захотел меня видеть… Наверное, ты до сих пор ненавидишь меня… – горько улыбнулся Чанёль. – Но несмотря на это, я хочу снова найти и увидеть тебя. Я не хочу, чтобы ты страдал, я не хочу, чтобы тебе было больно. Я искал тебя после смерти Сухо. Зная тебя, ты, наверное, не примешь мою помощь. Наверное, ты бы назвал меня эгоистом за моё желание помочь тебе. Но я правда эгоист и останусь им. Когда же ты поймёшь, что я всегда был таким. Когда мы были детьми, я обещал тебе, что всегда буду тебя защищать. Я не забыл этого обещания. Никогда не забывал и никогда не забуду. Поэтому позволь мне помочь тебе. Я боюсь, что опоздал… Я так боюсь снова потерять тебя… Чанёль шумно выдохнул и вытер готовые пролиться слёзы. Он внимательно смотрел на Кёнсу, который лежал, не двигаясь, словно доска, и до сих пор крепко сжимал губы. Вздохнув, Чанёль прижался своим лбом ко лбу Кёнсу. – Кёнсу-я, – сказал он таким тоном, как делал это в далёком детстве. – Давай вернёмся домой. Утром ярко светило солнце, словно ночные ливень и порывистый ветер были всего лишь миражами. Сехун проснулся и услышал неподалёку тихое размеренное дыхание и шум самолёта. Потерев сонные глаза кулачками, мальчик увидел, как две фигуры лежат на одной кровати, тесно прижавшись друг к другу. Сехун встал на край своей кровати, с любопытством рассматривая двоих мужчин, и заметил высохшие дорожки от слёз на их щеках. Вдруг мальчик почувствовал резкую боль в животе, и необъяснимая грусть сковала его сердце. Бездумно уставившись вперёд себя, он внезапно вспомнил, как проснулся среди ночи и услышал в ночном шуме дождя громкие крики и свист пуль. Он вспомнил о той бойне в день, когда умерла вся его семья. Это было так ужасно, мучительно и утомительно. Это забирало у него надежду.---
В воздухе витал запах антисептика и медицинской мази. Чанёль сидел напротив Кёнсу, обрабатывая его больные глаза. Местами пожелтевшие бинты слой за слоем падали на землю. На тот момент прошло уже две недели с тех пор, как раненый солдат оказался в полевом госпитале. Сехун поморщился, увидев в каком ужасном состоянии были глаза Кёнсу: они были опухшими и покрасневшими, с тёмными царапинами и следами ушибов. Он выглядел так, будто только что вышел победителем из ожесточенной драки. Врачи и медсёстры говорили, что синяки были обычной частью восстановления, но Сехун всё равно не мог заставить свою маленькую голову перестать беспокоиться. Он беспокоился за Кёнсу не только потому, что привязался и полюбил его, но и видел, что этот человек является особенным для доктора Кима. Сехун видел, с какой нежностью Чанёль касался и смотрел на Кёнсу. И мальчик просто очень хотел, чтобы его доктор был счастлив. Не решаясь заговорить и не зная, что сказать, Сехун с беспокойством смотрел на Чанёля и сжимал руку Кёнсу в своей. Оба мужчины улыбнулись мальчику, один уверенно, а другой с благодарностью. – Сехун, ты выглядишь как озабоченный муж, чья жена должна вот-вот родить, – поддразнил Чанёль нахмурившегося мальчика, беря со стола влажное полотенце и вытирая им лицо Кёнсу. Раненый усмехнулся, а Сехун нахмурился ещё больше и покраснел как пламя стоявшей неподалёку свечи. Но несмотря на смущение, Сехун всё равно внимательно наблюдал за осторожными действиями Чанёля. Кёнсу же, не задумываясь, чуть наклонялся вперёд, подставляя лицо под тёплое мягкое полотенце. Вскоре Чанёль закончил и вернул полотенце на стол, а Сехун вскочил и встал рядом с доктором. Они оба внимательно уставились на Кёнсу. – Теперь попробуй открыть глаза, Су, – сказал Чанёль. Кёнсу медленно поднял тяжёлые веки. Он чуть поморщился: свет свечи бил в глаза. Болезненно хмурясь каждое мгновение, он начал потихоньку различать две фигуры, стоявшие перед ним. – Вы нас видите? – нервно спросил Сехун. Он знал, что для Кёнсу это была последняя возможность. Если он не сможет видеть сейчас, то не сможет видеть уже никогда. Чанёль терпеливо наблюдал, как Кёнсу моргает и борется с повышенной чувствительностью глаз, но внутри у него сердце билось словно у загнанного в ловушку зверя. Врачи говорили ему, что Кёнсу ведёт с судьбой азартную игру. У людей, получивших травму от слезоточивого газа, шанс на выздоровление был равен сорока процентам. Для восстановления нужны были не только забота и медикаменты, но ещё и удача. Во время войны всё солдаты подчинялись воле Госпожи Удачи. – Кёнсу-хён, вы видите? – со страхом в голосе повторил свой вопрос мальчик. Не отрывая глаз от нахмурившегося Кёнсу, Чанёль схватил руку Сехуна и сжал в своей, надеясь то ли вселить мужество, то ли самому его набраться. Наконец Кёнсу прищурился полными слёз глазами в их сторону, изо всех сил стараясь разглядеть стоящих впереди людей. – Ты выше, чем я представлял, Сехун, – прохрипел он пониженным голосом. – И Чанёль, ты… Сехун громко взвизгнул и кинулся к сидящему на кровати Кёнсу, крепко обнимая и выбивая из его лёгких воздух. Чанёль от души рассмеялся и позже к раскатистому звуку его смеха присоединился смех Кёнсу. Пока Сехун взволнованно тараторил, умостившись к Кёнсу на колени и обнимая его за тонкую шею, Чанёль с нежностью смотрел на этих двоих. Кёнсу несильно прижимал к себе мальчика, а тот стирал со щёк раненого слёзы. Они улыбались, и Чанёль всем сердцем желал, чтобы время остановилось, навсегда оставив их в этом тёплом моменте. Все вместе они выглядели как счастливая семья. Семья, о которой всегда мечтал Чанёль. – Мы должны это отпраздновать! – сказал Сехун и повернулся к Чанёлю, строя щенячьи глазки. Кёнсу тоже повернулся к доктору, смотря на него с улыбкой. – Можно, доктор Ким? Пожалуйста, пожалуйста, пожа-а-алуйста. Сехун наклонился чуть вперёд, не слезая с колен Кёнсу, и потянул Чанёля за рукав белого халата. Кёнсу придерживал ребёнка за талию, чтобы тот не свалился на пол. Чанёль старался оставаться серьёзным, но вскоре сдался, завидев, как Сехун начинает дуть губы. – Хорошо-хорошо, мы устроим небольшой праздник по этому поводу. Но только небольшой, потому что за окном уже тёмная ночь, – сказал Чанёль и взъерошил волосы на голове мальчика. Сехун тут же торжествующе заверещал и соскочил с колен Кёнсу, выбегая из палатки и крича медсестре Кван о том, что им нужны разные праздничные штуки. Удивлённые таким радостным возбуждением Сехуна, оставшиеся наедине мужчины тупо уставились ему вслед. Чанёль тихонько усмехнулся и снова обратил всё своё внимание на Кёнсу. Тот лишь ласково улыбался в ответ. В неярком свете свечи они смотрели друг другу в глаза. Чанёль ожидал увидеть взгляд, полный душевной боли, но Кёнсу наоборот смотрел спокойным и покорным взглядом. Вздохнув, Чанёль снова взял полотенце и принялся вытирать лицо Кёнсу. А тот не стал сопротивляться и начал рассматривать человека напротив. Тёмные усталые глаза, грязные сальные волосы, впалые щёки и грубая щетина возле тонких губ. Кёнсу надежно запоминал каждую мелочь, смотря на лицо Чанёля. – Ты так ничего мне и не скажешь? – немного раздражённо спросил Чанёль, откладывая полотенце. С того момента, как они снова встретились, Кёнсу почти ничего не говорил о себе и своей жизни без Чанёля. – Ты ведь уже всё знаешь, – холодно ответил Кёнсу и передал ему тюбик с лечебной мазью. Избегая взгляда Чанёля, он закрыл глаза и наклонил голову. – Мне нечего говорить. Я не хочу, чтобы ты знал… Тяжело вздохнув, Чанёль открыл тюбик и начал обрабатывать повреждённые участки на лице мужчины. – Может, я и знаю о том, что происходило, но мне хотелось бы услышать обо всём этом от тебя. Я думал, что между нами нет секретов. – Так было раньше, – пробормотал Кёнсу. Чанёль прекратил наносить мазь. – Ничего не поменялось, Кёнсу. Ты до сих пор для меня самый важный в мире человек. Чанёль говорил жёстким и холодным тоном, вопреки смыслу сказанного. Кёнсу закусил нижнюю губу и замолчал. Он делал так, когда хотел извиниться или волновался. Чанёль вздохнул и взял бинт, чтобы сменить повязку. – Ты думал о моём предложении? Теперь настала очередь Кёнсу вздыхать. Чанёль просил вернуться в поместье семьи Пак и работать на него, ведь в Пусане у Кёнсу больше ничего и никого не осталось. Кёнсу понимал всё это, но всё равно не мог согласиться на предложение. – Я уже говорил, я не могу вернуться вместе с тобой. – Почему? Ты беспокоишься о том, что скажет старик? – с вызовом спросил Чанёль, крепко сжимая плечи Кёнсу. – Он ничего не сделает ни тебе, ни нам. Тебе нужно место, где ты сможешь жить и работать. И это меньшее, что мой отец может тебе предложить после того, что сделал восемь лет назад. – Он не сделал мне ничего плохого, – возразил Кёнсу тихим и безэмоциональным голосом. – Не спорь со мной, Чанёль. Я же сказал, что не могу вернуться. – Почему не можешь? – Просто не могу. – Я не приму такой ответ. Либо приведи весомые доводы, либо ты вернёшься домой, даже если мне придётся тащить тебя на себе силой. – Не будь ребёнком, Чанёль. Я не могу, – твёрдо сказал Кёнсу, пытаясь казаться раздражённым. – Но почему? – продолжал настаивать Чанёль. Его голос становился всё более и более расстроенным. – Скажи, Су, почему ты не можешь вернуться со мной домой? "Потому что я до сих пор люблю тебя и не смогу видеть тебя с женой и детьми," с горечью подумал Кёнсу. "Потому что это будет слишком больно: находиться рядом с человеком, который никогда не будет принадлежать мне. Даже если он будет выглядеть счастливым. У меня нет столько мужества, чтобы любить тебя." Кёнсу склонил голову и почти до крови прикусил губу. Эти слова он никогда не произнесёт вслух. – Чёрт побери, да почему нет, Кёнсу?! – закричал Чанёль. Пламя свечи резко колыхнулось. Кёнсу встревожено поднял взгляд на Чанёля, стараясь не морщиться. Разозлившись, Чанёль впился пальцами в его плечо, принося немилосердную боль. Но Кёнсу старался не подавать признаков того, что ему больно. Он видел, как в красивых глазах Чанёля бушует гневный шторм. Кёнсу с горечью подумал, что ничего не меняется. Он осторожно положил ладонь на руку Чанёля. – Сехун может вернуться в любой момент. Я не хочу, чтобы он беспокоился. Давай поговорим об этом позже, – спокойным тоном говорил он, стараясь усмирить Чанёля. Но в своём состоянии Чанёль принял спокойствие Кёнсу за равнодушие. Скрипнув зубами, Чанёль задул свечу, погружая палатку в темноту. Сжимая хватку на плече Кёнсу и заставляя его вздрогнуть от боли, Чанёль сел перед ним на колени и пододвинул своё лицо ближе к лицу Кёнсу. – Нет, мы поговорим об этом сейчас, – сказал Чанёль, его голос звучал резко и скрипуче. У Кёнсу от страха по спине пошли мурашки. Этот тон напоминал о той грозовой ночи несколько лет назад. – Всё, чего я прошу, это сказать мне причину, это так трудно? – продолжал Чанёль. – Я знаю, что я эгоист, желающий, чтобы ты был рядом. Но это в твоих интересах. У тебя ничего не осталось, Су. Не усложняй себе жизнь. – Его голос понемногу стихал, становясь спокойней. Гнев ушёл так же быстро, как и пришёл. – Поместье семьи Пак было для тебя домом. И теперь оно снова может стать твоим домом, не так ли? Мы вернёмся туда по окончанию войны вместе с Сехуном. Поместье станет нашим домом. – Нашим домом… – рассеянно повторил Кёнсу. – Да, нашим домом! – с надеждой произнёс Чанёль. – Вернись домой, Кёнсу. – Нет, – решительно ответил Кёнсу. – Нет, Чанёль, поместье Пак это не наш дом. Это только твой дом, господина и госпожи, а также твоей жены и детей. Это не мой дом, и никогда им не был. Так что нет, я не вернусь. У меня уже нет дома. – Но Кёнсу, это… – Не но, Чанёль. Я правда не могу вернуться, – прошептал Кёнсу. В его голосе впервые послышалось напряжение. – Отпусти меня, Чанёль. Пожалуйста, освободи меня… Ошеломлённый такой просьбой, Чанёль выпустил плечо Кёнсу и опустился на пол, низко опуская голову. Резкий запах сгоревшего фитиля витал в воздухе. – Если бы я мог, я бы хотел умереть. Кёнсу вздрогнул, услышав этот грустный шёпот. Хотя слова были сказаны очень тихо, но прозвучали откровенно и серьёзно, словно констатация факта. – Не говори этого так легко, – нахмурившись, ответил Кёнсу. – Ты не умрёшь… Ты не можешь позволить себе умереть. – Я серьёзно, Кёнсу. – Чанёль снова поднял голову и, едва касаясь, провёл пальцами по слишком худому для солдата запястью. – Не уходи снова. Пожалуйста, не уходи. Когда война закончится, мы сможем жить вместе. Мы сможем вернуться к тому, что было раньше. Тихо вздохнув, Кёнсу неуклюже приложил ладони к щекам Чанёля, чувствуя такую непривычную щетину на лице врача. – Молодость – это только воспоминания, её невозможно пережить снова, – прошептал он. – Мы больше никогда не вернёмся к тому времени. – Мы не можем сделать последнюю попытку? Дай мне ещё один шанс, Су. Хотя бы попытаться, – умолял Чанёль. Но только Кёнсу открыл рот, чтобы ответить, как его голос был заглушен звуками взрывов и выстрелов. В доли секунды бомба разорвалась совсем рядом с их небольшой палаткой, сжигая всё на своём пути. Чанёля и Кёнсу откинуло взрывной волной, осколки стекла и металла впились глубоко в их тела. Буквально через секунду они упали на землю. Всё вокруг было в крови. Среди полыхающего огня и снующих туда-сюда фигур, единственное, что Чанёль мог видеть – это покалеченный Кёнсу, лежащий в нескольких метрах от него. Слыша жуткий звон в ушах, Чанёль пытался подползти поближе к любимому. Кёнсу задыхался, пытаясь сорвать повязку с глаз. Тогда Чанёль заметил огромную кровоточащую рану у себя на груди и понял, что не может двигаться. Поэтому он просто старался лежать неподвижно и смотрел, как Кёнсу изо всех оставшихся сил ползёт в его сторону. Когда их дрожащие пальцы наконец соприкоснулись, Чанёль улыбнулся, понимая, что Кёнсу не сильно пострадал. Да, ведь в последние секунды перед взрывом Чанёль обнял Кёнсу, закрывая своим телом. "Не плачь," хотел сказать Чанёль, увидев, как слёзы текут из глаз Кёнсу. Но он уже не мог говорить, сознание стремительно ускользало. Моргнув в последний раз, Чанёль лишь мог наблюдать, как Кёнсу открывает рот, но не мог услышать, как он кричит его имя. С застывшей на губах улыбкой, Чанёль закрыл глаза.---
Ave Maria, gratia plena. Радуйся, Мария, Благодати полная. Dominus tecum, benedicta tu in mulieribus et benedictus. Господь с Тобою, благословенна Ты между жёнами. Fructus ventris tui, Jesus. И благословенен плод чрева Твоего, Иисус. Santa Maria. Святая Мария. Santa Maria. Святая Мария. Maria, ora pro nobis, nobis pecatoribus. Мария, молись о нас, грешных. Nunc et in ora, in ora mortis nostrae. Ныне и в час смерти нашей. Amen. Аминь. Amen. Аминь.
Стук, пауза.
– Чанёль… Чанёль…Стук-стук, пауза.
– Спасибо тебе, Чанёль…Стук-стук-стук, пауза.
– Прощай.---
Чанёль очнулся через две недели. Когда Сехун увидел, что он пришёл в сознание, он разразился рыданиями и громко заголосил, уткнувшись лицом в подушку Чанёля. – Я думал, что ты тоже бросил меня, – плакал мальчик, и его тело дрожало от пережитой грусти и наступившего облегчения. Не говоря ни слова, Чанёль обхватил Сехуна дрожащей рукой и ребёнок прижался сильнее, будто боясь, что мужчина в любой момент исчезнет. Обнявшись, они лежали в такой позе, пока не заснули. Когда Чанёль проснулся на следующий вечер, он увидел Сехуна сидящим возле своей кровати с опухшими и покрасневшими глазами. Серьёзно смотря на него, мальчик положил на ладонь Чанёля цепочку. К ней был прикреплён жетон с выгравированным именем. "До Кёнсу". Даже не посмотрев, Чанёль сжал цепочку в руке, осторожно поглаживая пальцем буквы. Он вспоминал длинный сон, который видел, пока был без сознания. Он думал о том, правда ли это было сном. Потому что голос Кёнсу был таким же отчётливым и настоящим, как и жетон в руке Чанёля. – Папа Чанёль… – прервал тишину Сехун. – Хм? – Давай вернёмся домой. – Мм. Той ночью Чанёль плакал до тех пор, пока слёзы не иссякли, а голос Кёнсу прекратил звучать в ушах. Тогда он провалился в глубокий сон без сновидений. Полгода спустя официально закончилась война. Сехун приехал в поместье семьи Пак как приёмный сын нового хозяина. Чанёль больше никогда не видел Кёнсу. Только в своих нечётких снах. Иногда Чанёлю снился молодой Кёнсу, смеющийся под цветущим деревом магнолии. Но в большинстве своих снов Чанёль видел его сидящим возле старой брезентовой палатки. Ярко-красные, словно полыхающий костёр листья падали на плечи слепого человека с повязкой на глазах. В той сюрреалистической реальности Кёнсу тихо пел, позволяя холодному ветру уносить его голос далеко-далеко.Nunc et in ora, in ora nortis nostrae. Ныне и в час смерти нашей. Amen. Аминь. Amen. Аминь.
