Я к твоей боли добавлял еще сотни порций

...— Прости, родная, но теперь я семейный человек. Поздно ты одумалась.       Выстрел. Прямо в точку. Вдребезги, без шансов выжить сердце Алины распалось в ту же секунду, как слова роковые из уст усатого прозвучали. А дальше как? Эти пули с жизнью не совместимы, а достать лишь он их может, только вот смысла нет — сам он их засадил. Трущев принципиальный в этом плане — семья на первом, дальше по списку. Не уйдет, не кинет, не предаст. Алина же шансы свои давно проебала.       — Малыш, — пальцами большими слезы ее водопадом льющиеся вытирает все снова и снова безуспешно, — я всегда тебя любил, а ты боялась. Пора давно закончить эту игру и дать дышать друг другу.       Вот только кислород для Алины перекрыт, а у Сережи воздухом она лишь является. И кого они обмануть, надурить пытаются? Друг друга.       Девочка неуверенно от толстовки Сереженной отлипает, которая за считанные минуты влажной успела стать. Алина успокаиваться начинает благодаря лишь одной его блядской улыбке, которую он выдавливает так тщательно из себя, как только может. Чтобы самому на месте не заплакать.       — Тебя жена заждалась, Сереж. Иди, я в порядке, — с тяжестью выговаривает слова последние и в горле ком ловит сразу же. Нельзя же по щелчку чувства отключить. А как хотелось.       И он уходит, скрывается за дверью входной и сразу же знакомый контакт тревожно ищет, дабы сообщение нужное сейчас написать.       "Бабич" вы: — Ко мне езжай срочно и отвези Чусь к себе. Без вопросов, потом все объясню. Это блять важно, чувак!       Олег вопросы задавать точно не будет — знает всю ситуацию сложившуюся между этими двумя, Чусь постоянно успокаивает, не дает из жизни выпать. С Сережей по выходным бар на вкус перебирает, когда усатому хуево от любви к Алине становится. Он на обе стороны играет и спасательной подушкой для обоих является.       На улице у Чусь глаза на мокром месте, а у Трущева — дома. Олег приехал быстро, девочку к себе домой забрал, чтобы отошла хоть немного. Вот только Алина проплакала всю ночь, алкоголем крепким душевную боль заливая. Тут Бабич даже бессилен.       На утро уехала быстро, пока парень в комнате спал еще. Записку предварительно на кухонном столе оставила, чтобы не беспокоился, не переживал как за маленькую. «Олеж, все нормально, я домой». Трудно по местам идти, где им вдвоем с Трущевым так хорошо когда-то было. Парк, где уток бухущие в хлам кормили, а потом темноволосый с ними в озере одном плавал. Караоке, из которого Чусь в понедельник примерно в четыре утра забирал. Пустая парковка, на которой музыку поздно ночью во всю слушали и на мир кричали до потери голоса. А потом целовались и горели друг от друга.       И где теперь это все? В счастливом прошлом, которое не вернешь и останешься гнить в ебучем настоящем. ...Больно?... ...Она вся на осколки...