Ночной санитар

             — Я не Марк… Но все думают, что я — это он.       — А Марк-то где? — раздражённо кричал мне в лицо Леон.       — Э-э-э… м-э-э… — не решался прямо ответить я. Надо ему сказать… Надо сказать… Но как?       — Значит, и вчера здесь был не Марк, а ты?       — Нет, вчера был он. Это был он...       Леон вдруг перестал меня трясти и просипел:       — С-с-стоп… Он жив? — Я покачал головой: «Нет». — Вчера тут были менты, мне с-с-сказали, что во дворе убили кого-то… Кого-то неизвестного. Но… Марк. Он известный… Это его убили? — Я кивнул: «Да».       Его лицо очень близко. Я увидел, что оно вмиг осунулось, а бешеный огонь в глазах погас. Леон надолго застыл и, кажется, не дышал. Потом резко выпрямился, сжал кулаки, с рыком ударил холодный бетон над моей головой хуком, пнул какую-то железяку, потом вдруг побежал… Через метров пять, поскользнувшись, упал. Начал вставать, но остался сидеть на коленях, обхватив голову руками.       Выждав пару минут, не желая мешать его горю, я всё-таки встал и осторожно приблизился к Леону.       — Как это случилось? — абсолютно спокойно и громко вдруг спросил он.       — Ему сделали укол какой-то дури. Сейчас, наверное, уже известно, что ввели…       — Но он мог сам… Может, передоз?       — Нет, все следы от уколов в паху, а тут в локтевой области. Очень аккуратный, профессиональный след, учитывая, что на улице так же было темно, как сейчас. Франкенштейн сказал, что его сначала вырубили: либо ударом по голове, либо придушили…       — Франкенштейн? — Леон наконец посмотрел на меня. — Откуда ты всё это знаешь?       — Я санитар морга, именно я принимал тело.       Сквозь мертвенность лица, которую подчеркивала выползшая луна, промелькнуло удивление. Он встал, отряхнулся и решительно приказал:       — Едем! По дороге расскажешь всё, — и сразу пошёл к дороге.       — Куда едем? — Я неуверенно побрёл за ним.       — В морг! Я должен его увидеть!       — Нет! Нельзя! Смена-то не моя! — Стоило мне ускориться, как тут же чуть не грохнулся. Но Леон успел схватить меня за шкварник. Теперь он волок меня в сторону маленькой стоянки.       — Но ты же там свой человек.       — Я всего лишь санитар.       — Важный человек.       — Но… но его вскрыли сегодня. Не нужно тебе это видеть.       — Нужно.       На стоянке нам приветливо подмигнул, конечно же, джип — чёрная громадина среди остальных машинок. Леон впихнул меня на переднее место. Сам сел за руль, включил свет и потребовал:       — Адрес морга?       — Тебя туда не пустят! Там Петруша сегодня дежурит. Он вредный тип.       — А я попробую! — Леон повернулся на меня и опять застыл. Разглядывал меня. — А ты младше его… — и сделал то, что и бармен, — провёл пальцем по щеке. — Очень похож, но другой. Почему вы одинаковые? — Я пожал плечами. — Как тебя зовут?       — Матвей. Фамилия простая — Ус. — Я всегда так говорил, как бы оправдываясь за столь короткую фамилию. Обычно все обязательно весело переспрашивали: «Как-как? Всего две буквы?»       — Ещё и «Ус»! — совсем невесело потёр лоб Леон, размазав на нём грязь. На костяшках правой кисти руки кровь. — Какая-то чертовщина в этой истории. Так, а кто был этот урод, что тебя душил?       — Я не знаю. Мне кажется, что это убийца. Он напал сзади, пытал «кто я» и «где телефон».       — Убийца? Тот, который Марка… — Глаза Леона вновь зажглись безумным огнём.       — Да. Он спросил про телефон, а … — Но я не успел пояснить, этот гривастый рокер очень быстро вспыхивал, впадал в ярость и так же быстро остывал — бешеный темперамент.       — Бля! — Он треснул с силой по баранке. — Я-то думал, что это очередной разъяренный дилер, а надо было его вырубать, а не осторожничать. И ты — молодец! Надо было орать! Я бы догнал его!       — Я не мог…       — Бля! Я даже его не рассмотрел. А ты?       — И я.       — Он ростом с меня, тёмная куртка, капюшон, кроссовки белые — их я и увидел сначала. Думаю, не старый: фигура и руки… Он ведь на меня повернулся! Чёлки нет, нет бороды, усов… Лицо и лицо, никакое. Ни шрамов, ни маорийского татуажа.       — Надо следаку сообщить, он мне номер свой оставил.       — Это мы успеем! Давай рассказывай — что и как?       Он включил зажигание, машина приятно загудела. Но Леон не торопился, он слушал меня, не перебивал. На моменте осмотра тела Франкенштейном закурил. Леон смотрел куда-то через стекло, вероятно, в другой временной континуум. По мере рассказа он как будто сдувался, остывал, серел.       — …Потом я увидел тебя. И понял, что надо валить. Когда выбежал на улицу, решил взять тачку с Пионерского проспекта, чтобы не светиться перед «Фёстом». Ну и… остальное ты знаешь: на меня кто-то напал.       Леон открыл окошко, небрежно высыпал содержимое пепельницы прямо на асфальт. Закурил снова.       — Хм… Значит, некий Дэн не пришёл?       — Нет. Или не подошёл, я же не знаю, как он выглядит. А кто это?       — Наверняка я не знаю, мы никого не называем «Дэном». Возможно, Жорик Денисов, наш креативный директор, по факту дизайнер: костюмы, афишки, сайт и прочее. Он натура ранимая, друг дяди Кости…       — Какого дяди Кости? — опешил я.       — Сидел на коксе долгое время. Была у них пара совместных загулов с Марком. Но есть одно «но»: я не видел Жорика уже дня три или даже больше. И уж точно по морде ему не давал.       — Может, ещё какой-нибудь Дэн имеется?       — Есть Данила Седых, наш бывший клавишник, но его кликуха — «Седой»… Месяц назад Седой ушёл из группы, сказал, что его ждёт папашкин бизнес. Да и не был он Марку другом, в «Фёст» ни за что не пошёл бы — он гомофоб. Вот этому я однажды врезал по пьяни.       — Ко мне в «Фёсте» подсаживался некий «Дан», но раз ты говоришь, что этот Данила гомофоб… У меня вопрос: на «Нокии» был исходящий звонок «Леону»… Ты знал, что у Марка есть этот телефон?       — Нет. А незнакомые я не беру. Чёрт, а ведь он, наверное, звонил, чтобы я помог…       — А кто тебе вчера сказал, что Марк в «Фёсте»?       — Как и сегодня: с незнакомого номера пришла эсэмэска.       — Что написали?       — Вчера: «Приходи, Маркуша пустился в очередные блядки». Сегодня другой номер: «Приходи, пока Маркуша не удрал». И сегодня твоя фотка.       — Фотка?       — Да, ты сидишь за стойкой бара.       Леон вытащил из кармана телефон-лопату, потыкал и показал фотографию. Действительно, я в розовой толстовке, сижу пока один, но уже с шотами. Всё замыкалось на этом грёбаном клубе, неужели убийца там? Я посмотрел выжидающе на вход «Фёста». Там скучал охранник. Возможно, он знает больше, чем болтает. Но спросил я не об этом:       — Ты любил Марка?       Образовалась тишина. Густая и солёная.       — Ненавидел, — шёпот рядом. И сразу приказ: — Адрес морга?       Я что-то проблеял. Видать, адрес…       Мы неслись по вечерним улицам. В самую пасть смерти.       Неслись под погибшего Моррисона.       «Киллер на дороге, его разум в конвульсиях…»       Моррисон. У него в плей-листе только один Моррисон. Мой кошмар, мой аллерген. Но останавливать или прерывать нельзя. Да и Леон… он не слушал, он шевелил губами невпопад «Оседлавших шторм».* Я пытался представить, что нас ждет в морге. Петруша — это ясно. Но время… Ещё нет одиннадцати. Значит, может быть там ещё и какой-нибудь патологоанатом и с ним гистолог во вторую смену… Чёрт.       Никого. Только Петруша. Он был крайне удивлён нашим появлением. На столе были разложены лоточки с домашней едой, дымился чай с какой-то сильной фруктовой отдушкой — у Пети ночной обед. Здесь же спицы, крючки, нитки и какая-то хламида, связанная ночным санитаром. О хобби Петруши все знали и даже не подсмеивались. На Восьмое марта он всем сотрудницам «холодного цеха» подарил связанные салфетки. Чехлы на табуретки в коридоре для ожидающих тоже сделал он.       — Ты, наверное, забыл тут что-нибудь? Говорят, что днём приезжал? — Петруша суетливо стал закрывать лоточки, как будто мы посягаем на его пищу.       — Петь, нам надо на одно тело посмотреть. Во втором холодильнике должно быть. Может, всё ещё проходит как неопознанное, — ласково перебил я и назвал регистрационный номер трупа. Петруша выпучил глаза и открыл рот. — Мы на минутку…       — Нет, не на минутку! — встрял Леон и уверенно пододвинул к лоточку с рисом и сосисками банкноту. — Если это он, то мне поговорить с ним надо, так что не на минутку.       — Надо так надо. — Банкнота мгновенно исчезла в кармане Петруши, так же стремительно изменилось выражение его лица: от изумления до сочувственного понимания. — Бахилы, халатики накинем, господа! — И Петруша гостеприимно распахнул дверь к секционным и холодильникам.       Пока Леон натягивал бахилы, я влез в рабочую обувь. От халатов мы отказались. Петруша, специально долго гремя ключами, прошептал:       — Только ведь тело уже вскрыто, Пантелеев сегодня пластал. А он не ювелир, ты ж его знаешь… Крепкий твой кудряш? — Я пожал плечами. — И ещё, если менты или труповозка приедет, ты уж не подведи меня, а то кабы чего не вышло.       Я пообещал, хотя, конечно, планов Леона знать не мог.       Мы прошли к холодильнику. Леон упорно шёл за нами, Петруша опасливо косился на него и вопросительно на меня.       — Слушай, — остановил я упрямца перед самой дверью в холодильник. — Тебе незачем видеть это, мы положим тело на каталку и прикроем, а потом ты зайдёшь.       — Нет. Я пойду с вами. Мне надо увидеть…       — Надо так надо, — по-бабски вздохнул Петруша, открыл холодильник и включил свет. Во втором холодильнике помещают только криминал. Чтобы наш гость не ошалел от вида некоторых тел, я сразу развернул его к стойке, где лежал Марк…       Н-да… Пантелеев, конечно, не церемонился с мёртвыми. Вместо «Y»-разреза на теле какой-то безумный иероглиф. Швы не наложены, а только прихвачены в нескольких местах, с одной стороны живота бугор, на лице коричневая полоса от касания грязной перчаткой, одно бедро вообще измазано кровью. Но самое неприятное — это повязка, удерживающая челюсть. Почему Пантелеев, или кто там ему ассистировал из санитаров, не использовал бинт? Лицо покойника обхватывал то ли хлопчатобумажный платок, то ли пелёнка с весёленьким рисунком — шарики, самолётики, облака, солнышко. Платок был завязан на макушке малиновой головы крепким узлом, а его концы лежали как уши игрушечного зайца. «Зайку бросила хозяйка…»       Я с тревогой посмотрел на Леона. Не грохнулся бы в обморок от такой картины. Он не грохнулся. Он внимательно смотрел на тело, казалось, стеклянными глазами. При таком холодном свете его лицо тоже выглядело безжизненным.       — Ну? — робко спросил Петруша.       — Да, это Марк, — вздрогнув, ответил Леон.       — Будете разговаривать?       — Да.       — Надо так надо… — У Петруши философское настроение. — Тогда мы сейчас голубчика отвезём во вторую секционную. А вы пройдите в коридор…       Леон вышел. Загремели по кафелю колёса каталки, по другим телам побежали тени от наших с Петрушей передвижений. Казалось, другие покойники удивлённо подсматривают за процессом. Все, даже те останки из Комаровского леса. Когда уже тело Марка было на каталке, Петя протянул мне ножницы, я разрезал платок-уши. Лицо покойника осклабилось, но рот не открылся. Влажной салфеткой обтер лицо и шею, удаляя пятна. Петя накрыл тело непрозрачной клеёнкой. К свиданию готов…       — М-да… Надо так надо, — шёпотом подытожил нашу работу мой коллега и потолкал каталку из холодильника.       Во второй секционной пусто. Неприятно пахнет тёплой ультрафиолетовой лампой и дезраствором.       — Где твой посетитель? — спросил Петруша у трупа.       — Я тут, — отозвался Леон, он вошёл в секционную, неся шесть тяжёлых бутылок явно шампанского, по три в каждой руке. Он аккуратно поставил их на кафельный пол, одну протянул Петруше.       — Нет-нет! У меня чаёчек, я на работке! Да и вам не сове… — Но тут раздался звонок, привезли мертвяка. — Тс-с-с! — Петруша по-детски пригрозил пальцем нам троим и выскользнул из секционной, мягко захлопнув дверь.       Леон подошёл к каталке с телом Марка:       — Принарядили тебя, — с ухмылкой, как мне показалось, обратился он к нему. Огляделся. Поставил бутылки с шампанским на «разделочный» стол, пододвинул к столу каталку, сам уселся на стол и, показав на место рядом, пригласил меня.       Леон лихо, без праздничных выстрелов, открыл первую, вторую, третью бутылки… Из третьей хлынула пенистая струя прямо на лицо Марка.       — Вот ведь… Пить и ебаться ты всегда первый, — буркнул Леон. Он отодвинул клеёнку, вставил в руку покойника бутылку. Другую бутылку передал мне. Звякнул о стекло и произнёс тост: — За наше прекрасное знакомство! — и присосался к горлышку. Я тоже отпил, но игристые пузырики пошли носом, не мастер я хлебать шампанское из горла.       Из коридора раздавались бодрые звуки живых, я узнал трубный голос Брагина, деятельный грохот каталки и хлопанье дверей. А у нас в секционной царство смерти: могильная тишина, бледный холодный свет, притихший я и неподвижный Леон с мёртвыми глазами. Танцующие пузырики в бутылке покойника придавали сцене оттенок фантасмагории.       Леон смотрел неотрывно на мёртвого Марка. Долго. Моя задница стала мёрзнуть на стальной столешнице.       — Сволочь ты… — неожиданно сказал Леон и опять припал к бутылке. Зажмурился. Громко рыгнул. — Сволочь. Я ставил на тебя всю жизнь. На твои глаза, на твои тексты, на твои безумные идеи и похабные словечки. Я так любил твою гуттаперчивость и твой запах. И вот, нет ничего! Ни запаха, ни словечек, нет наших рассветов и ржания до икоты просто так, без повода… Ты предал меня. Ты предал все наши планы. Ты всё просрал! Ты победил меня. Растоптал, так можешь только ты. — Леон вдруг посмотрел на меня. — Знакомься, э-э-э?       — Матвей, — безыскусно подыграл я.       — Это Матвей! Он тут, а ты... А ты нашёл способ съебаться от меня? Но! — Леон вдруг подмигнул. — Сегодня наш юбилей. И вся эта ебучая «Ганча»** для тебя!       — Какой юбилей?       — Сегодня десять лет нашей истории. Оловянная свадьба! Мой друг Марк подгадал, как видишь. Сюрпризец мне подготовил, он вообще мастер на сюрпризы. За него! — Леон звякнул о наши бутылки и допил из своей. Открыл новую. — Десять лет моей болезни. Мать говорила, что у меня хроническая слепота. Не-е-ет… Я прекрасно понимал, что он собой представляет, а ничего не мог с собой поделать. Что-то типа мании. Мы встретились с ним на вокзале. Он вытащил деньги из кармана самоуверенного мажора. — Бутылкой он показал на себя. — Я не сразу это заметил: маман торопила, норд-экспресс «Стриж» уже нетерпеливо стучал копытами, а сестрица ныла, как будто жара пожирала исключительно её нежную натуру. Только в купе я понял, что тот самый ясноглазый парень, стоявший в очереди к металлодетектеру и в последний момент передумавший, стырил из моего кармана почти тысячу евро. Ох, я был зол! — Леон подмигнул Марку и открыл новую бутылку. — За злость, майн либхабэ! — Он чокнулся всё с той же бутылкой в руках покойника. — Я не сказал маман, я не просил денег у дяди в Берлине, я задумал вернуться на Белорусский вокзал и найти ясноглазого. И я это сделал. Но не нашёл воришку на Белорусском. Зато случайно встретил около ВДНХ. И это было ровно десять лет назад. Я услышал странную интерпретацию моррисоновской «Don't you love her madly?», достаточно высоким голосом и под звуки ханга. Я не мог не подойти, и, хотя пацан пел с ужасным акцентом, то, как свободно он модулировал мелодию, меня заинтересовало, а уж тем более когда я его узнал… На ханге играла девчонка бурятской внешности. Она тогда смогла удрать от меня, правда, позже я всё равно с ней познакомился, как её звали? Что-то типа Диляры или Динары. Он называл её «сеструхой». Они вместе сбежали из детдома.       — Он детдомовский? — не сдержался я.       — М-м-м? — Леон сбился в воспоминаниях. На мой вопрос не ответил. Опрокинул в себя ещё шампанского, вино потекло по шее под воротник. Наклонился к лицу мёртвого друга и провёл пальцем по скуле. — Я прятал его на даче почти два года и от властей, и от своего отца. Марку было шестнадцать. Всего шестнадцать! А он уже курил траву, знал толк в дешёвой водке, ловко воровал, самозабвенно врал и трахался. Вероятно, не только со мной. Несколько раз я выгонял его, умирая от ревности, но потом искал и умолял вернуться. Несколько раз он уходил сам, и опять я его искал, скручивал, возвращал. В двадцать он плотно подсел на дурь. Я затолкал его в больничку. И вроде всё наладилось, мы сколотили группу, попёрли бабосы, накатила известность. И ему вполне удавалось делать вид… — Леон заткнулся, забрал у мёртвого шампанское, отпил. Поставил ногу на край каталки с телом и вдруг со злостью толкнул её. Каталку повело в сторону выхода, от встряски свесилась рука покойника и приоткрылся рот. — Но он только делал вид, он у нас лицедей ебучий…       Леон сполз со стола и на неверных ногах пошёл за каталкой. Я на мгновение испугался, что он сейчас скинет труп на пол. Но нет. На пол он сел сам. Прислонился к стене. Прямо над его головой белели ступни ног Марка. Бирка почему-то развязалась и свесилась с каталки. Леон потянул бумажку и прочитал: «Неизвестный».       — Это правда… Не-из-вест-ный. Нихуя я не знал его. Хотя я догадывался, что я ему осточертел. Но я не мог отпустить… Лечить надо было меня, а не его… Меня… — Он замолк. И время остановилось.       Я медленно допил вино, так, чтобы не закашляться. Слез со стола и на четвереньках подполз к Леону. Тот спал, запрокинув голову, сжав бирку с трупа. Красивый. Прямой нос, большой рот и эта чёрная копна волос. Он был одержим этим Марком. Десять лет. Такой красивый, сильный, ж-ж-желанный (я даже икнул при этой мысли), а одержим никчёмным наркоманом, зависим от него. Почему он не выбрал равного себе? И если Марк не любил Леона, то почему не уходил от него? Не мог? Боялся? Или тоже зависел? Или ему нравилось манипулировать?       Я подполз ещё ближе и сел рядом. Вдруг Леон открыл глаза, посмотрел на меня и схватил меня за горло:       — Когда ты сдохнешь? — прошептал он и обмяк. Закрыл глаза и даже устроился у меня на плече, уснул. Я даже не успел испугаться этого выпада. Но трезвости прибавилось. Я осторожно обнял Леона и даже погладил по спине, как уставшего ребёнка. Подул ему на лоб и прошептал:       — Я уже сдох. Ты разве не видишь?       Даже не знаю, сколько мы так просидели: он — бессознательно изменяя своему Марку, а я — купаясь в сомнительной победе над мёртвым. Может, двадцать минут, может, час двадцать, может, двадцать часов… Но время побежало вновь, запущенное тихим стуком в дверь секционной. Это беспокоился Петруша:       — Мотя! Мо-о-отя! Кабы чего не вышло! Надо и честь знать…       — Надо так надо, — согласился я. Возможно, даже вслух. ________________________________       * «Riders on the Storm» — самая известная песня группы The Doors с альбома 1971 года, во втором куплете образ киллера.       **Gancia — марка итальянского игристого вина.