Ночной санитар

             И таки в субботу был экзамен, вернее, зачёт. Как я сдал? Непонятно. То ли на автомате, то ли на коматозе, то ли препод куда-то торопился. По судебке у меня автомат, урологию сдал, остался зачет по медреабилитации, и начнутся экзамены после Нового года. А там мерзкий препод Назарян, который именно меня невзлюбил и унижал при каждом удобном случае. Впрочем, я сам виноват. Вякнул однажды, что Франц Мафусаилович считает, что лейкозы никак не связаны с курением. Показал, что знаком с легендой. Вот теперь и получаю максимум негативного внимания.       Был еле жив после двух бессонных ночей и муторного зачета, когда два часа только ожидал в коридоре своей очереди, а потом час слушал про синдром длительного сдавливания, о стадиях лучевой болезни и висцеральной патологии при минно-взрывных ранениях. Мне же досталась ожоговая болезнь. Что-то промычал сам, что-то списал с конспекта Светки Смышляевой. Выкрутился. И думал, что сейчас сутки просплю. Как бы не так!       Уснуть не мог. В голове карусель звуков и лиц. Для моего социопатического нутра безумный марафон от шотов в «Фёсте» до шампанского в морге — это перегрузка системы. Мысли, образы, фразы натыкались друг на друга и мешали спать. Железные пальцы на моем горле, хриплое «где телефон», звон гонга, стопка в виде сердца, золотые запонки, перетяжка головы платком с самолётиками, танцующие пузырики, мёртвый вокал Моррисона с подкладом в виде электрооргана, смятая бирка «неизвестный», ощущение тяжести и тепла от тела Леона и опять железные пальцы на моём горле. Белые кроссовки… По-моему, белая обувь была у рыжего Гоши. Но это неточно. Кто же знал, что нужно было запоминать? Мелькали картинки из рассказа Леона, где Марк жив. Вот он поёт под ханг рядом с колоннами ВДНХ, вот он соблазняет Леона (именно он, а не наоборот), вот он вылезает из окна дачи и почему-то с девушкой-буряткой бежит прочь, вот он в наркотическом кайфе валяется прямо на полу в каком-то притоне, вот он лежит в стерильной палате, уткнувшись в белую стену, не поворачиваясь к посетителю, вот он кружит вокруг микрофона на сцене, вот он красит волосы… Зачем? Чтобы быть не узнанным? Или такой протест? Или тупо решил сменить имидж?       И ещё некий Дэн, единственный контакт в том маленьком телефоне. Почему он не подошёл? Был ли он в клубе вообще? Жив ли он? Ко мне подходил Дан, может, ему помешал Жорик? Хотя как раз рыжий знает о Марке куда больше. Ещё больше знает бармен. Вряд ли он поверил, что я – это Марк. Не он ли звонил Леону? Стоп, я же могу позвонить Дэну!       Я соскочил. На улице темень: не понять, то ли ночь, то ли уже утро. Гусь в наушниках, он что-то смотрит на YouTube. Отыскал свой телефон. Звоню Дэну. Чёрт! «Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети». Но он вчера звонил ещё с одного номера! Тыкаю в контакт… Гудки. Долго… Не берут. Не…       — Алло? — тихий женский голос.       — Э-э-э… мне бы Дэна к телефону.       — Кого?       — Дэна, он мне звонил вчера с этого номера.       — Охуели совсем? — по-мужски возмутилась дама на том конце. — Не знаю я никакого Дэна! Вы вообще в курсе, который час? — И сразу короткие гудки.       Хм… Я кого-то разбудил?       — В-вэ-вэремя: шесть у-у-утэтра, — пояснил Гусь, не поворачиваясь ко мне.       — Ясно, — ответил я и бухнулся опять на кровать. Есть ещё шанс выспаться, всего лишь шесть утра… Мутный этот Дэн. А ведь я называю его Дэном только благодаря контакту на телефоне. Я стал вспоминать: ни разу он не представился мне сам. Что вот я — Дэн, твой товарищ разлюбезный. В последний раз он звонил мне с чужого номера. А настоящий номер «Дэна» не отвечает. Странно, что самый близкий друг Марка, Леон, не знает, кто этот Дэн. Но Леон этому был не удивлён, он сказал, что так и не узнал Марка…       И так ещё полдня терзаний, толком выспаться не удалось. Да еще и Зойка с Лариской ввалились под вечер, Гусь сбежал, мне пришлось на себя принять всю лавину их безумных историй. Девчонки простили мне потерю парика и сразу же заметили синяки на шее. Пришлось что-то мучительно сочинять, поэтому на дежурство я отправился как на дембель. Высвобождаясь.       Вовчик, «воскресный папа» — так мы называли санитара, который впахивал в выходной, ржал, рассказывая, как днём приходили всякие колдуньи и экзорцисты, выпрашивая водицу с покойничков. И как он за шесть бутылочек воды из-под крана заполучил шесть тысяч. И ещё то, что нашли ещё одну жертву маньяка, но Франкенштейн не уверен, ибо она брюнетка, а на теле следы истязаний, что не вписывается в серийный канон. Поэтому трупешник к серии не присоединили. И ещё — как с утра в соседнем районе потеряли одного мертвяка, из прокуратуры приезжало бледное дитя с салфеткой у рта. Дамочка была «зелёной с перламутровым отливом, выходя из нашего холодильника». Труп не нашёлся. И ещё про то, как расчётливые родственники принесли пластмассовые виниры и попросили снять золотые коронки с маститого почившего бати. И ещё — что кто-то звонил и спрашивал про меня, Матвея Уса. «Наверное, следак тот, с залысинами». Вовчик любил поболтать.       Уже через пять минут смены «бах-бах-бах». Видимо, труп.       Нет.       На пороге Леон. Сегодня он в чёрном. Трезв и рационален.       — Привет.       Он по-хозяйски прошёл в нашу каморку и уселся на моё место. Моё глупое сердце забилось вдруг громче и жалобнее. И руки вспотели, и приспичило отлить, и захотелось бежать… Бежать в интересах личной безопасности и спокойствия. Но я скромно присел на табурет с Петрушиным чехлом.       — Меня вчера вызывали на опознание, — начал Леон. — Я опознал. Следователь Олег Попов. Нормальный чел, не клоун. Он знает о тебе, о том, что ты был в клубе и тебя приняли там за Марка. Не я ему это сказал! — Он развёл руками. — Попов знает, что и я был в клубе. Мне пришлось поведать о нападении на Лжемарка. Но я сказал, что и ты, и нападавший убежали. С тобой всё хорошо? — Я кивнул. — Попов считает, что Марка убили из-за информации. Это объясняет пропажу его айфона и факт, куда он спрятал ту допотопную «Нокию». Завтра полицейские-компьютерщики выйдут на работу и попробуют отследить айфон по IMEI, также поищут загадочного Дэна. Мы с Поповым сошлись во мнениях на том, что убийца в растерянности. Он не понимает, кто ты. И начнёт делать глупости. Во-о-т… Короче, я уговорил следователя не распространять пока информацию о смерти Марка. В нашей тусовке я сказал, что Марк заболел и пару недель побудет дома, все, конечно, решили, что он сорвался. Впрочем, так и есть… — Леон осторожно подбирал слова, а сейчас вообще затих. — Я хочу попросить тебя… Как бы это сказать…       — Сыграть роль Марка?       — Да.       — Но ваши друзья всё равно поймут, что я другой человек!       — Тебе не нужно будет со всеми общаться. Ты же «болеешь»! Поживёшь у меня немного, мы сходим в пару магазинов вместе, в «Адреналин», конечно, ни ногой! Я буду всё время рядом, поэтому бояться не стоит.       — Я и не боюсь. — И ведь я даже говорил правду. В тот момент ощущения от железной хватки на горле были истёрты одним лишь обещанием того, что Леон будет рядом. Я глупец.       — Я понимаю, что у нас с Марком были специфические отношения. — Леон по-прежнему подбирал каждое слово. — Но я обещаю, что буду очень корректным, все проявления наших отношений только на людях. Я хочу найти того, кто его убил.       — А если убийца слышал наш разговор, там, за «Фёстом», и знает, что я не Марк?       — Всё равно он ищет тебя. Тот факт, что ты явился в клуб в образе Марка, говорит о том, что ты владеешь информацией, возможно, он считает, что телефон у тебя. И вот ещё что… Все эти разговоры с Дэном по телефону. Мне кажется, что он специально выманил тебя в клуб. И если это так, то Дэн и есть убийца. Голос всякий раз был одним и тем же?       — Ну-у-у… Обыкновенный мужской голос. Я бы не узнал, наверное. Но ведь тогда ночью он не знал, что Марк уже мёртв, он предупреждал не ходить в клуб.       — Он мог звонить, чтобы проверить, у кого в руках телефон. А телефон мог быть у копов, поэтому была заготовлена такая речуга. И если это так, то этот тип неплохо знает Марка. Знает о его зависимости, о нас…       — И он же мог вызвать тебя. Может, даже для того, чтобы отвести от себя подозрения. Все в «Фёсте» заметили, что ты был разъярён и неадекватен. — Я покосился на Леона, тот не изменился в лице. — Ты приезжаешь примерно в то время, когда убили Марка, на тебя можно свалить вину. В четверг ты опоздал…       —Да, я не сразу увидел эсэмэску…       — В пятницу приехал быстро.       — Возможно, всё так и было… Слушай, наверное, Попов прав, опасно тебе светиться рядом со мной. Здесь, — он обвёл взглядом стены нашей приёмной, остановился на крестиках, — ты надёжно укрыт. Я пойму, если ты откажешься побыть Марком.       — Нет-нет! Я согласен! — Блин, звучало слишком поспешно, слишком горячо. Просто я не справился с собой, побоялся упустить шанс побыть рядом с Леоном. Пусть даже воровским способом, но получить частичку его внимания и любви. Глупая страсть оказалась сильнее здравого смысла. Уже потом этот самый здравый смысл обгладывал мою душонку упрёками: «Ты привяжешься, ты влюбишься, но Марка ему не заменишь! Такие, как Леон, однолюбы, зачем мечтать о невозможном? Ты будешь страдать, не получая желаемого. Кто ты и кто он? Ты ночной санитар, а он мажор. Лучше не общаться, не разжигать в себе чувства. Лучше… лучше…» Я знал, что было бы лучше, но ничего не мог с собой поделать.       Мы договорились, что Леон заедет за мной утром, по окончании смены. Всю ночь я торговался со своим внутренним голосом. И даже заходил во второй холодильник… Нет, не то чтобы я думал поговорить или почувствовать какой-то ответ. Не знаю, зачем я заходил. Просто посмотреть. На лобке покойника появились волосяные щетинки. Человек мёртв, а ногти и волосы ещё сопротивляются.       Обратил внимание, что на полке выше труп женщины, на шее глубокая рана от уха до уха. На лице шишки от побоев, кисть руки искорёжена. На щиколотке бирка: «неизвестная №7/244493, sec. 25.12» и косая подпись «Штейн». На животе у трупа небольшая татуировка в виде прыгающей пантеры и волна какой-то фразы мелкими буковками. Зацепил только последнее: «… до конца». Н-да, вот и конец. Такого ли конца она ожидала?       В общем, утром за мной заехал Леон. Сначала мы отправились в общагу, по-любому надо предупредить Гуся и хоть какие-то вещи и учебники с собой взять.       Гусь дрых, пришлось его будить. Никаких комментариев на мой внезапный отъезд он тоже не дал. Пожал плечами. Леон прошёл по нашей нищенской комнате, стараясь не наступать на упаковки от чипсов, скрыть брезгливость не удавалось. Увидел календарь с кораблями и цифрами из черновиков «Нокии».       — Это тот самый шифр? — громко спросил он.       Мы с Гусём подошли к календарю.       — Да, только непонятно, что он обозначает.       — И это всё, что было на телефоне? Ни фоток, ни записей?       — Ничего. Да и контактов-то там: «Дэн» и «Леон».       — Бы-бы-был ещё контакт, — вдруг вставил Гусь. — Ж-ж-жо-о-орик. А сообщения просто стёрты.       — Жорик? Ну вот, значит, Дэн — это не Жорик Денисов. Он отдельной статьёй шёл. А вы, Густав, можете поискать эти циферки. Что они могут означать?       Гусь кивнул. И я понял, что он нароет. Его по имени назвали. Лихо Леон людьми управляет. Правда, с Марком у него не получалось.       Перед тем как выйти, Леон вручил новый малиновый парик — мою временную личность.       Джип увёз нас в центр города и остановился у четырёхэтажного дома с лепниной, крохотными балкончиками, французскими окнами и эркерами. Элитное жильё.       — Сейчас консьержке скажешь: «Здравия желаем, Настасья Потаповна!», — велел Леон, когда мы припарковались на огороженной территории.       Мы вышли, и Леон сразу же положил мне руку на плечо и мягко меня подтолкнул: «Вперёд!»       — Здравия желаю, Настасья Потаповна! — исполнил я поувереннее в адрес толстой женщины с двумя шишечками на голове. Как уши медведя.       — Доброе утро, Маркуша! Опять выступали всю ночь?       — Она на медведицу похожа, — шепнул я Леону, когда мы поднимались на второй этаж.       — Поэтому он её и называл Настасьей Потаповной, — так же шёпотом ответил Леон. — Так-то она Августа Петровна.       Знать, Марк мог себе позволить такие вольности.       Квартира Марка — это огромная студия с чёрными стенами и потолком. Здесь только два ярких пятна: посередине ковёр в виде британского флага и холодильник в углу как красная лондонская телефонная будка. Всё остальное чёрное или тёмно-серое. Никаких идолопоклоннических фотографий не заметил. В неглубокой нише — меломанское капище: полки с виниловыми пластинками и открытый элегантный проигрыватель. Решил без спросу посмотреть, для меня пластинки — совершенно другой, незнакомый мир. Здесь есть и глянцевые, явно современные обложки (неужели их всё ещё выпускают!), есть и потёртые, явно из-за бугра привезённые: «Kiss» с их фирменным гримом, «Nazareth» с оскалившимися псами и, конечно, «The Doors» с Моррисоном в зеркальных очках. Были и прямо-таки раритетные экземпляры от ленинградского завода «Мелодия»: «Ритмы венгерской эстрады», «Группа Стаса Намина», сказка «Бременские музыканты», двойной диск Пугачёвой, где она пыталась петь по-английски. Или вот: «ВИА "Сексуальные пистолеты", сборник композиций» и вполне в приличном виде Сид Вишес на обложке — умора!       — А ты что слушаешь? — вдруг почти в ухо спросил Леон. Видимо, он стоял у меня за спиной, наблюдал.       — Ничего. Я ничего не понимаю в этом.       — Неправда. Во-первых, только глухие равнодушны к музыке, во-вторых, ты не умеешь скрывать эмоции. Уже второй раз я вижу, как ты дёргаешься от Моррисона. Это что-то личное?       — Да, не хочу об этом говорить.       — Что ж, по крайней мере напрямик. Марк бы сочинил уже пару историй…       — Я не Марк. — И мой внутренний голос ехидно запищал в голове: «Вот-вот, я предупреждал!»       — Извини. Ты, наверное, хочешь есть и спать после работы? — Не то чтобы я хотел, но пришлось кивнуть. — Тогда я сейчас что-нибудь разогрею, а ты переоденься. Тут, — он широко раздвинул панель, за которой оказался гардероб, — справа, одежда Марка. Переодевайся полностью. И бельё!       И так было понятно, что справа — это одежда Марка. Слева всё аккуратно стопочками на полках, костюмы в чехлах, обувь почищена и расставлена парами, даже джинсы свёрнуты и вставлены в прозрачный ящик. Справа всё наоборот: на плечиках только серый классический пиджак и голубой банный халат с Микки Маусом. Футболки скомканы, обувь в беспорядке, в прозрачном ящике брошено как попало бельё. Ё-моё! Я такие трусы не ношу! Всего одни боксеры, нет совсем нормальных шортиков, всё какие-то лямки и мешочки, даже джоки с открытой жопой.       Но в конце концов выбрал. Драную майку с кошкой, боксеры эти грёбаные и чёрные джинсовые бриджи. Вышел к Леону…       — Э-э-э… Эта майка… Ну, ладно, я тут плов разогрел…       Я пристроился к барной стойке, стал клевать рис. Ненавижу плов.       Леон не ел.       Смотрел на меня.       — Сними парик! — как выстрел среди пустоты. Я стянул эту шапку. Он прищурился. — Почему ты работаешь в морге? Нормальной работы не нашёл?       — Это нормальная работа. Окончу интернатуру и буду судмедэкспертом.       — Но ведь это работа с трупами.       — Зато так ощутимей жизнь…       — Понятно… Марк не любил плов, называл его узбекской кашей. — Зачем мне эти ценные сведения? Я стал есть ещё усердней. — Кофе? Чай? Сок?       — Просто воды.       — Надо же… Он тоже пил воду.       — Это я перед сном, так-то я люблю кофе… И чай тоже… — соврал я.       Леон достал подушки и одеяло, бросил их на огромный чёрный матрац. Велел мне вновь надеть парик и радостно сообщил, что Марк обычно спит голым. И тут же смилостивился:       — Но ты ведь не он… — Неужели?       Мне пришлось раздеваться «на публике»: с одной стороны гигантское окно, которое бесстыдно смотрит на соседний дом, и не факт, что оттуда никто не смотрит, с другой стороны Леон, который с интересом разглядывает моё «шикарное тело». Но я не стал устраивать шоу, три секунды — и под одеялом. Только после этого Леон отпустил шторы.       — Спи, я постараюсь тебе не мешать. — Хозяин этой чёрной-чёрной комнаты присел на корточки около меня, провёл рукой по моей щеке по уху, на шею. — Это синяки — подарок того ублюдка? — Я кивнул. — Знай, у Марка тоже отметины на шее. И это сделал я. Я, а не убийца.       — За что?       — Он собирался от меня сбежать. Причём не просто сбежать в никуда. Сбежать к какой-то бабе!       — Разве он не свободен был? — Вот это я зря сказал: чёрные глаза стали ещё темнее, желваки задвигались, ноздри раздулись.       — Вот сейчас он свободен! А-а-абсолютно свободен! Там, в твоём ебучем морге! — гаркнул он, а я сжался в клубок. — Спи! — И он щёлкнул пальцами, как будто фокусник, типа «оп-ля» — и подопытный спит.       Однако подопытному не спалось. Я долгое время делал вид, что сплю. Следил за Леоном через ресницы. Он сварил себе кофе, переоделся — теперь я подсматривал за его наготой. Взял ноутбук и осторожно улёгся рядом со мной поверх одеяла. Или уселся… Чуть слышно зашумел гаджет. Мне пришлось отвернуться, чтобы не выдать своё любопытство, поэтому в каких мирах был Леон, мне неизвестно… А потом всё равно уснул, бессонная ночь одолела сознание.       Проснулся от электрического пиликания. Ложе заколыхалось — это Леон выбрался из плена чёрной кровати и подбежал к круглой штуковине у входа.       — Кто? — тихо спросил он.       — Это Седой, есть базар, — электрическим голосом ответила штуковина.       — Хм, заходи… — Леон открыл входную дверь, дождался гостя. — Здорово, Седой! Давай потише, — и кивнул в мой, постельный, адрес.       — О, ты не один?       — А когда я был один?       — Это Маркуша, что ли?       — Да, а кто ещё?       — Мне в клубе сказали, что он исчез, типа свинтил от тебя…       — Пиздёж! Разве ему удавалось это когда-нибудь?       — А почему в субботу не выступали в «Адреналине»?       — Седой, ты чего пришёл-то?       — Ну…       — Давай по кофе, заходи, братан.       В помещение вошёл мужчина, лет тридцать, как мне видно было с моего места. Кожаная куртка, крутые зеркальные очки (зачем, декабрь ведь), низко посаженные джинсы с мотнёй, кожаная бейсболка, белые кроссовки… Он, пока Леон заправлял кофе-машину, направился к кровати. Остановился метра за два и стал меня рассматривать.       — Что это он днём спит? — прошептал гость.       — Потому что всю ночь мотались, а он ещё не вполне здоров…       — Хм… А где мотались?       — Да… Есть такой клуб «Фёст».       — Ясно.       — Ты там был?       — Пф-ф-ф… Это не моё, ты же знаешь.       — Кофе. Да говори, что за дело у тебя?       Седой наконец отошёл от постели и облокотился на маленькую барную стойку. Леон уселся прямо на стол, рядом с кофе-машиной.       — В общем-то даже не знаю теперь, стоит ли говорить. Я ведь думал, что Маркуша свалил… Мне в «Адреналине» вчера сказали.       — Кто?       — Уж и не помню, вроде бы Варик. И я подумал, может, мне вернуться в группу? Чтобы вам вокалиста не искать…       — А как же отцовский бизнес?       — Отец никуда не делся, времени вагон. Да и ты же знаешь, что не из-за этого я ушёл.       — Знаю.       — Кароч, я вижу, что лоханулся.       — Всё правильно сделал. Возвращайся. Марк… — Леон вдруг завис надолго, а его гость уважительно не перебивал молчание. — Марк уходит из группы, у него другой проект. Да и я сам не знаю, останусь ли я…       — Что так?       — Выдохся я. Запор какой-то ебучий и в музыке, и по жизни.       — Ну, ты знаешь моё мнение, откуда все проблемы. Отпусти его. — И Седой кивнул в мой адрес.       — Ладно, проехали! Что хоть делал целый месяц? Как сеструха поживает?       И они стали говорить ещё о чем-то. Неинтересном. О каких-то автомойках, о налогах, о концерте «Драконов», о сволочи Жорике, о том, что сестра Седого какой-то идиотизм в Инстаграме выкладывает.       Потом Седой ушёл.       Леон довольно громко произнёс:       — Хватит притворяться! Вставай! Поедем в рестик, слопаем по стейку. — Пришлось вставать, тем более страшно чесалась башка от парика. — Вот тебе и Седой. Как он тебе?       — Нормально. Он не любил Марка?       — Это мягко сказано: «не любил».       — У него белые кроссовки.       — У каждого второго белые…       Играть роль неспящего Марка оказалось трудно. Требовалось всё время улыбаться, хамить людям, не пользоваться салфетками, пить только шампанское, ждать, когда мне откроют дверь или подставят стул. Леон велел мне что-нибудь рассказать посмешнее. Я рассказал о глупых экстрасенсах и колдуньях, что в морг приходят за «мертвой водицей» или с какими-нибудь вещами, чтобы мы под покойников подкладывали. И как санитары имеют с этого прибыль. Леон ржал. Но у него получалось натужно. К нам подсаживался знакомый Леона, некий Богдан, явно обкуренный прожигатель жизни. К счастью, ненадолго.       Ещё Леону много звонили. Но главное — объявился следователь Попов: он сказал, что телефон Марка, скорее всего, в реке. Что номер Дэна зарегистрирован на какой-то Бабушкиной Анне Петровне, 1953 года рождения. На «Нокии» восстановили немногочисленные стёртые сообщения: действительно, телефон был только для связи с Дэном и пару раз с Жориком. Всё время договаривались о встрече, ни разу не называли место. Телефон Жорика тоже не отвечал, самого его не нашли. Леон же сообщил Попову, смотря на меня, что «он согласился» и что «как раз сейчас»… И взял нежно меня за подбородок. Думаю, Попов не о наших «нежных отношениях» его спрашивал.       Потом ему позвонили из «Адреналина», попросили приехать. Оказалось, что Леон — один из хозяев сети музыкально-питейных заведений «Графит-хаус», «Амальгама» для него — всего лишь хобби. Поэтому меня отвезли «домой», где я безуспешно принялся изучать внутренние болезни.       Безуспешно потому, что любопытство одолело. Не мог я не изучить обстановку: ещё раз пересмотрел пластинки, прибрался на полках с одеждой у Марка, полистал журналы, которые валялись в круглой чёрной тумбе около кровати. Нашёл ещё один шкаф за отодвигающейся чёрной панелью. Там какие-то две гитары, ящик с инструментами, бочонок, внутри которого куча презервативов, стопка книг из серии «Библиотека приключений», толстая папка с документами, стальная рука — держалка для колец, множество ремней на штанге, несколько древних телефонов и пультов, компьютер в разобранном виде… Тут же коробка сейфа с круглым кодовым замком. На сейфе ещё какая-то папка, в ней фотографии.       Вот я и нашёл, что ожидал увидеть, как только оказался в этой квартире. В основном Марк: поёт, улыбается, корчит рожи, спит, показывает фак, ест, раздевается… Марк в компании, на природе, в постели, в баре, в машине… О! На площади у ВДНХ — фотография смазанная, у Марка здесь красные глаза, да ещё и кружок от снежинки перекрывает часть снимка. Неужели — это день их встречи?       Есть и фото Леона, других людей, парочка красивых фотографий какого-то европейского города, нашёл и родителей Леона. Он очень похож на мать. Особенно на одной фотографии: он вальяжно сидит на диване в тёмной рубашке, верхние пуговицы расстёгнуты, в руках офисная кружка, смотрит в камеру, кому-то улыбаясь одним уголком рта. На брови ещё нет дорожки. Я долго разглядывал снимок и решился взять себе. Вложил в учебник в главу «Инфекционный перикардит» как иллюстрацию своей сердечной заразы. Спрятал инфекцию.       Леона долго не было. Я успел найти выдвигающуюся панель телевизора и посмотреть какой-то политический бред, порыскать по Интернету в планшете, принять душ, обнаружить в красном холодильнике банку тунца и открытое печально мне известное игристое вино. Съесть и выпить. Лечь спать.       Проснулся, потому что замёрз. Открыта настежь балконная дверь, там, на модерновом витом балконном ограждении сидит и курит Леон. Я прямо в трусах вышел в объятия декабря. Леон шмыгнул носом и рукавом вытер глаза. Он плакал? Я осторожно положил руку ему на голову…       — Почему ты не в парике? — со злостью, как мне показалось, просипел Леон. Я одёрнул руку и отступил в квартиру. — Стой!       Леон выкинул окурок и пошёл за мной. Закрыл дверь, опустил жалюзи, схватил валяющуюся на полу сумку, порылся в ней и вытащил целлофановый мешок с чем-то светлым, протянул его мне:       — На, надень этот! — приказал он. И тише добавил: — Для меня.       Это был светловолосый парик, такой же как малиновый, с длинной косой чёлкой. Ясно… И хотя мне не нравилась его идея, я встряхнул парик и надел на себя, чтобы стать суррогатом Марка, его пресно-диетической копией. Леон прищурился. Сделал шаг ко мне. Положил руки на мои голые холодные плечи, провёл по шее, как обжёг. Двумя большими пальцами стал ласкать скулы, подбородок, губы. Потом вдруг прошептал:       — Видишь, ты не можешь от меня уйти… — и буквально впился мне в губы. Его поцелуй словно атака — никакая эшелонированная оборона не поможет, агрессор напирает, наваливается, мне приходится отступать… Но уже некуда, ноги натыкаются на матрац, и мы падаем вниз, он успевает опереться на руки, иначе точно бы покалечил. Но дальше… агрессия сменилась грубой, но нежностью. Его губы, горячие руки, табачный запах от волос, тяжесть тела, жар дыхания. Плевать, что он сейчас не со мной, а с ним… Плевать! Я-то знаю, что я это я. Я-то чувствую его объятия, его покусывания, напряжение его мышц, сильные пальцы. Я-то вижу его расширенные жаждущие зрачки, его судорожное нетерпение, когда он стал стягивать с себя одежду, его раздутые ноздри, когда он под трусами сжал мою ягодицу и надавил сильно на анус… И я застонал. Потому что целую вечность никто не желал меня, никто не заводил так, как Леон. Я застонал. Я придурок. Леон вдруг остановился, обмяк, уткнулся лбом мне в плечо... И ещё сладкий и страшный момент его близости, и он сполз с меня. И теперь ни одна частичка его тела не задевает меня. Ни одна…       — Я не должен был, — обратился он к потолку после длинной паузы. — Обещаю, что это не повторится. Никогда больше.       Никогда. Никакой надежды, никаких «может быть» или «в виде исключения». Никогда — слишком знакомое мне слово. Никогда — почти мой профессиональный жаргонизм.