Ночной санитар

             Так рано, что, может, и ещё просто очень поздно…       Леон спит. Прекрасен и безмятежен.       Я не сплю.       Все слова крутятся во мне, как в едком стиральном барабане. Крутятся, крутятся, быстрее — медленнее, тяжелее — легче… Нет, не спалось.       Пол ледяной. Я нацепил юбкой плед в виде юнион джека, взял мухинские «Внутренние болезни» с закладкой на перикардите и полбутылки «Ганчи»… Неплохой вкус был у Марка, у долбаного мертвеца… Вышел на балкон, уселся на порожек. И прямо из горла в горло.       Небо какое-то серое, не ночное: ни звёзд, ни шири. Напротив дом. Такой же красивый, как у Леона. Горит только два окна. Но ведь это не значит, что жизнь только в них. Жизнь за каждым проёмом. Где-то шепчутся о завтрашнем, где-то занимаются сексом, где-то видят сны, где-то баюкают дитя, где-то рыдают в подушку от одиночества, где-то изменяют по смартфону тому, кто мирно дрыхнет рядом… Жизнь везде. Кисловатые пузырики шампанского взорвались, где-то в носоглотке салютом безысходности… Тщ-щ-щ… Не разбудить бы никого.       Марк старше меня на два года. Всего на два. Но впечатление, что на пару жизней. Детский дом. Стены, окрашенные масляной краской, промаркированные игрушки, запах хлорки. Так, по крайней мере, я представляю это богоугодное заведение. Почему он сбежал? Искал свободу? Воровал на вокзалах, пел на улицах, стал объектом одержимости. Я не сомневался, что одержимости. Должно быть, он сначала радовался, что подцепил на крючок такого мажора, как Леон. Но после осознал, в какую западню попался. Не просто осознал — ужаснулся! Леон сказал, что «он хотел уйти к какой-то бабе»… А если Марк натурал? Кому, как не мне, не знать, что физиологию, долбаный гендер, не пропьёшь, не заретушируешь, несовпадение не лечится, не купируется, не обезболивается. А они не совпали.       Да и чёрт с ним, с Марком.       Мне-то как жить?       Первое, перестать надеяться.       Второе, помочь найти убийцу и свалить, даже если потом десяток лет придётся смазывать внутренние раны мазью Шостаковского. Свалить по-настоящему — не искать в Интернете, не ходить на концерты, стереть телефон…       Выпил ещё.       Третье… Как заставить себя не думать?       Надо быть дальше от Леона. Чего бы мне это ни стоило. Моё дело — не любовь, а дело. Есть люди, и таких очень много, которые не предназначены для любви. Их никто не желает, их никто не ждёт, их фотографии никто не ворует... Переживу. Добьюсь уважения. Буду как Франкенштейн — романсы распевать над трупами. Только холодно очень.       Блин…       — Ты чего тут? — Леон за спиной.       — Завтра зачёт… — Я резво прикрыл страницей учебника его фотку.       — В смысле?       — Зачет по медреабилитации.       — Бля… Марш спать! У меня уже яйца отмерзли!       Пришлось идти. Чтобы не пришлось реабилитировать ничего…       Утром было муторно. Да ещё кофе пришлось пить… Леон вызвался довезти меня до академии. И даже смиренно подождать, чтобы потом ехать «светиться» в торговый центр. Но позвонил Попов, просил его подъехать для дачи показаний. Поэтому мы договорились, что я сдаю и иду в общагу, а Леон заедет потом.       Сдал отлично и очень быстро. У нашей старушки реабилитолога было отменное настроение. Возможно, потому, что перед зачётом наша группа преподнесла ей новогодний подарок «от чистого сердца». Как всегда, вручантом был Влад Драган, из его рук такие подарочки совсем не выглядели взяткой. Драган всегда отвечал блестяще, ему не требовалось умасливать преподов. Но репутация заботливого вождя группы заставляла его и инициировать подобные церемонии, и виртуозно ими руководить.       Мой сосед спал, обложенный обёртками от сухариков. Просто Гусь в сухарях… Я немного прибрался. Нашёл конспекты Назаряна и даже прочитал одну тему. Понял, что ничего не понял. Почистил и поджарил картошку. На её дух проснулся Гусь.       Оказалось, он меня даже ждал. А к картофану у него есть трёхлитровая банка домашних маринованных огурцов, что Лариска за перепрошивку своего планшетника выдала. За хрустом и чавканием Гусь, заикаясь, поведал, как он всю ночь соображал: что за код был в «нокии»? Похожие цифры всплывают на маркировках различных товаров: от радиодеталей до памперсов. Но смысла в этом, наверное, нет. Промониторил социалки — ничего с таким логином или паролем не нашёл, хотя, конечно, это другую аппаратуру надо подключать. Камеры хранения? Действительно, кроме смарт-камер сохранились и кодовые. Они в основном четырёхзначные: буква и три цифры, есть пяти- и шестизначные… Но чтобы десять знаков с пробелом? Возможно, первые четыре цифры — не код, а указатель места? Но тогда вокзалы не читаются, в аэропорту таких камер нет.       Гусь также посмотрел, какие бывают сейфы. Депозитные модули в банках исключаются, там ключ и смарткарта. Все серьёзные модификации сейфов тоже имеют электронный и ключевой вход. Оружейные и мебельные с механическими кодовыми замками предполагают использование только цифр… На этом месте я вспомнил сейф в квартире Леона. «Н-нэ-нэ-нет, это не сейф!» — подытожил Гусь.       — Я по-по-подумаю ещё, но по-по-пока никак! — огорчался Гусь, поглощая пятый огурец.       Двойной стук, и дверь распахивается. На пороге Драган. Чёрт…       — Дарофф, Гусейн! — увидев меня, презрительно дёрнул губой. — Мне сказали, что пидор твой съехал, ан нет! Вот ведь пиздаболы. Ну да я к тебе, бог железа! Посмотри на разъём планшета, мне кажется, что наебнулось там что-то. Белый ковырял-ковырял, да ни хера не выковырял. — Драган уселся прямо на стол, спиной ко мне, смахнув крошки и заодно тарелку с картошкой прямо мне на колени. Скотина! Надо уходить…       — За-за-зачем ковырял-то? — Гусь крутил в руках гаджет. — Если надо па-па-паять, то я п… п… пас, неси в ремонт.       — А ты посмотри сначала, а я расплачусь, не обижу, ты ж меня знаешь.       Чёрт, на джинсах Марка теперь жирное пятно от картошки. Я собрал посуду и отправился на кухню, чтобы не отсвечивать там и не терпеть оскорбления. Драил долго и старательно, но не могу же час две тарелки и сковородку намывать! Сейчас быстро оденусь, пакет с вещами прихвачу, не забыть бы парик... И с улицы позвоню Леону.       Но не пришлось.       — …а что этот говномес сделал, что ты его ищешь? — Наглый голос Драгана.       — О! Привет! — ко мне развернулся Леон. — Я за тобой.       Вижу, ему любопытно. Что он уже успел услышать от этого ублюдка? Ставлю чистую посуду на стол, вытираю руки, начинаю молча завязывать кроссовки…       — Э-э-э… А ты случаем не из команды «Амальгама», что в «Адреналине» выступают? — проявился Драган, теперь уже с осторожной почтительностью.       — Он! — лаконично ответил Гусь.       — Ни хуясе! Я же типа фанат! Правда ты?       — Я. И он, кстати, — Леон похлопал меня по плечу, — тоже. Нас на репетиции ждут как раз.       — Не может быть… — Мой лютый враг в шоке. — Но ведь это не он там… Не-не-не он же? — Видимо, заикание заразно. — Похож, но… Ус — это Ус-ус-усачёв? Не-е-ет!       — Не просто похож, это он и есть, — радостно возвестил Леон.       — Я готов, — подталкиваю вруна к выходу, надо прекращать этот патологически бездарный спектакль. — Идём.       Мы дошли до лестницы, Леон вдруг останавливается и приказывает:       — Стоять тут!       Разворачивается и стремительно удаляется. Он пошёл обратно…       Вернулся так же быстро.       — Что это сейчас было? — Мой логичный вопрос.       — Боюсь, что одним фанатом у нас меньше. — Его ироничный ответ. И уже, когда сели в машину, добавил: — Это и есть любитель Моррисона?       — Да… — почему-то испугался я.       — Похож на Джима со съёмок Бродского. Тоже на дури сидит?       — Нет, ты что! Он будущее светило хирургии.       — Мудило он, а не светило. Давай выкладывай свою стори!       — Нет, это моя история, тебя она не касается.       — Вот баран упёртый! — И он включил зажигание.       Зачем ему знать? Чтобы я в его глазах выглядел ещё более жалким и слабым? Моих ошибок он не исправит, сочувствовать не будет. Только ещё сильнее ощутит, насколько мы с Марком разные.       Марк наверняка умел прятать свои истинные чувства. Он крутил людьми, а не им крутили. И убили его явно не из-за любовных страстей, мне кажется, что он был вообще не из тех, кто верил в любовь. Секс — да, любовь — пф-ф-ф!       Да и я понимаю сейчас, что та история трехлетней давности — не про любовь, да и не про секс. Про смерть. Часть меня умерла напрочь тогда, реабилитации не подлежит. В школе я никогда не задумывался об ориентации, был каким-то поздним в этом отношении. Эрекция по утрам далеко не всегда с чьим-то реальным образом связана. Увлечений и признания хватало, чтобы не париться из-за девчонок или отсутствия их. Я и на конференциях по биологии и математике, я и ведущий школьного телевидения, я и в городских соревнованиях по лёгкой атлетике, я и волонтёр в эко-центре. Да ещё подрабатывал с пятнадцати лет, мыл полы, так как денег нам с мамой катастрофически не хватало. Пацаны соревновались, кто побогаче сексуальный опыт накопит. Леха Кудря даже триппер подцепить умудрился! А я оставался девственником, и почему-то меня это не беспокоило.       И вот из пригорода в мегаполис. Как по маслу проскочил в мед, без всяких проволочек и переживаний. И уже тогда, на абитуре, познакомился с Владом — звездой нашего курса. В общаге нас поселили втроём: я, он и парень со стомата, который чаще пропадал у своей девушки, чем был в комнате. Влад сразу заполнил собой весь мой мир: его музыка, его манера одеваться, его суждения обо всех и обо всём, его привычки. Всё это на самом деле было мне чуждым, инородным, но я с восторгом принимал и переваривал… Похожи мы были только страстью к медицине. Мы притаскивали новые учебники, обсуждали проблемы, участвовали в конкурсах, запойно готовились к лабам и семинарам по химии, гистологии, анатомии, латыни.       В какой-то момент я понял, что люблю Влада не просто как друга. Я пялюсь на него, когда он переодевается или расхаживает по комнате в трусах, хочу к нему прикасаться, ревную, когда девчонки устраивают ему обнимашки. А девчонки его обожали: во-первых, высок и красив. Ему с детства говорили, что он похож на Моррисона с той фотосессии, а не когда тот уже зажирел или бороду отпустил. Влад стал сознательно косить под рок-легенду. Причёска густой шапкой, развязные манеры, голая шея, шнурок дешёвой бижутерии. На стене постер Моррисона, где тот, полуголый, тянет руки к зрителю, и чья-то прикольная переделка картины «Смерть Марата», в которой вместо французского революционера в ванной умирал фронтмен «The Doors»*. Музыка «The Doors» постоянно звучала в нашей комнате.       Во-вторых, Влад Драган был неглуп и очень перспективен. А девушки любят перспективу в мужчинах. Он хотя тоже не местный, но всё-таки не из бедных, да и преподы сразу о нём заговорили как о надежде академии.       В-третьих, это просто Влад. Как в него не влюбиться?       Вот я и не устоял. При этом обнаружил, что не натурал. Познал всю тяжесть этого состояния. Прислушивался к себе и вновь и вновь убеждался в собственном ничтожестве. Мучился. Даже втайне от Влада сходил к психотерапевту. Пожилому дядечке, приехавшему из США с лекциями о психоанализе в наш вуз. Он меня внимательно выслушал и велел не сопротивляться гендеру, иначе «уже не ко мне, а к психиатру придётся обращаться». И я даже воодушевился, но не учёл, в каком обществе живу я и откуда приехал знаток Фрейда и Юнга.       В общем, я признался Владу.       Хорошо помню его реакцию: и шок, и паника, и любопытство, и неверие… Последнее, видимо, победило. Возможно, он решил воспринять мои слова как шутку.       — Любишь? Хочешь? Так нет ничего проще! Целуй, люби, пользуйся! Я твой! — И он протянул руки ко мне, как Моррисон на постере, и театрально упал навзничь на кровать, как будто отдаваясь. И какой же я был идиот, чтобы хотя бы на мгновение подумать, что счастье вот… Лежит с распахнутыми крестообразно руками, с улыбкой смотрит на меня, зовёт…       Я сначала робко присел около, с опаской стал гладить его голую грудь и шею, нерешительно наклонился и поцеловал его в губы. Он не реагировал, даже мышцы не напряглись. Тогда я осмелел… Что я точно делал, даже не помню. Сомневаюсь, что это было супервозбуждающе, я делал то, чего бы и сам желал. Но он позволил снять с себя рубашку, он позволил расстегнуть джинсы, стянуть их, он позволил вытащить его орган и сжать ягодицу, он позволил мне начать целовать его член… И не просто позволил — его руки оказались на моей голове, на шее. Он даже надавил на меня, жалобно всхлипнул и выгнулся, но этот его инстинктивный всхлип враз его отрезвил.       — Бля-а-а-адь! — заорал он и оттолкнул меня ногой от себя. Я отлетел под стол. Влад соскочил с кровати, заправил член в штаны и ринулся на меня. Избил, на шум сбежались соседи. Не то чтобы я был настолько слабосильный, что не мог дать ему сдачи. Я просто не хотел этого. Я не чувствовал боли и крови. Я как-то сразу умер. Без агонии.       Но потом оказалось, что эта смерть — это только начало. За ней — ад. Мой лучший друг объявил всем, что я пидорас, что сосал, что лип, что дрочил на его портрет. Выкинул в коридор все мои вещи (тогда я и познакомился с Зойкой и Лариской). В академии он громко называл меня говномесом и петушиной. Даже замечания декана его не остановили. Конечно, он нашёл единомышленников и в общаге, и в академии. Те переняли его отношение ко мне, в открытую издевались, отсаживались в аудиториях и в столовой, пару раз побили просто так, испортили мне вещи синей краской. Никто не смел встать на мою защиту. Но я держался. Мёртвым же всё равно.       Снимать комнату не мог: дорого для меня. Попросился жить к странному парню Густаву, с ним никто не уживался из-за его нелюдимости и неопрятности. Тот пожал плечами и кивнул. Я старался не появляться там, где был Драган. Никаких конкурсов, конференций, студсоветовских затей, если видел его в ближайшем магазине, выходил. Когда на практику нас направили в одну клинику, поменялся с однокурсницей и ездил за тридевять земель. При распределении очередности на сдачу лабов или коллоквиумов просил место, не совпадающее с ним по времени.       Ну а потом, после анатомички, нашёл подработку под стать своему состоянию, стал ночным санитаром в морге. Совершенно ушёл в мир иной. Изредка наталкивался на музыку «The Doors» или портреты Моррисона в Интернете. Тогда обида и боль давали о себе знать. Но я научился ими управлять. Наверное, я стал сильным.       Поэтому моя слабость и позор останутся только моими…       — Значит, не расскажешь? — вдруг прервал поток воспоминаний Леон, и я стремительно вернулся в сегодня. Я помотал головой. — Хм… Вот и Марк не рассказывал о прошлом.       — Отвали. Я не Марк.       — Вижу-вижу. Попов велел привезти тебя на допрос по факту нападения. Ну сказал, что раз ты согласился побыть Марком, — на последнее Леон нажал, — то нам надо в «Фёст» сходить. Я забронил два места на Новый год.       — Я буду дежурить.       — Это не тридцать первого, а тридцатого. Так что не получится отмазаться. Напялим твои любимые маски: я из «Призрака оперы», ты мексиканскую Калаверу…       — Не мои.       — Эк тебя гандошит, — почему-то улыбался Леон.       — Нахер ты ему сказал, что я пою в «Амальгаме»?       — Уха-ха-ха!       Еще два часа мы ходили по торговому центру. Леон покупал какую-то дичь: засахаренные ягоды, карамельки в виде гипнотических кружков, перчатки без пальцев, два бокала в виде черепа, растаманскую шапку, книгу «Очаровательный кишечник», белые кеды с красным крестом… Последнее мне. Как он сказал продавщице: «Это ему, в морг!»       Еле его уговорил не ходить в кино. Твердит одно: что всегда ходили… Правда, потом сам и признался, что частенько засыпал, а Марк потом издевался над сюжетом, пересказывая его.       Я ужасно устал. Башка нещадно чесалась под париком. И я взвыл от этой непосильной для меня роли.       — Знаешь, я не верю, что Марку могло всё вот это нравиться! — высказал я Леону уже в машине. — Это бесполезная трата времени! Это просто пипец!       — Мне тоже так иногда казалось… Но предлагал поехать в центр всегда он, никогда я. И потом, иногда кинцо нормальное попадалось…       — Только в этот центр вы ездили? Каждую неделю?       — Да. Полагаю, в других тот же набор магазинов, так что разнообразия мы не искали.       — Хм… А может быть, что он с кем-то тут встречался? — прищурившись, спросил я. Лицо Леона дрогнуло.       — Не знаю… ___________________       *Как известно, Джим Моррисон был найден мёртвым в ванне в Париже в июле 1971 года, как и Жан Поль Марат был убит в июле 1793 года, когда принимал лекарственную ванну.