Ночной санитар

             Это был семинар по педиатрии: за кафедрой, как и положено, стояла Женевьева Петровна, но почему-то занятие проходило в римской аудитории для лекций. Кто-то шептался рядом: «Сейчас, сейчас он нам покажет! Сейчас он выдаст!» У профессорского стола спиной к нам стоял Влад Драган. Он должен был что-то продемонстрировать на макете, и мы все ждали как чуда его выступления. Он разворачивается с радостным криком: «Опля!» На его лице латексная маска — это моё лицо, — унылая фотография из паспорта. Края маски обтрёпаны, как у пережившей многое гипсовой накладки. Вдруг оказалось, что я в аудитории сижу один, и только Женевьева Петровна чинно листает за кафедрой толстый журнал. Меня это не удивляет. Я ощущаю лишь холод, причем на затылке. Драган же достаёт из кармана халата губную помаду, выкручивает её алый жирный палец и начинает мазать губы у маски. Помада крошится, нарисованные губы выглядят как страшное кровавое пятно. Я хочу остановить Драгана, но не могу сдвинуться, как будто привязан, от этого страшно болит голова. Я могу только кричать:       — Не-е-ет! — Получается очень громко, как будто я кричу себе в ухо. Влад, маска, аудитория, Женевьева Петровна резко пропали. Но темнота осталась. Не могу открыть глаза. Понимаю, что вроде спал. Сколько времени? Почему я сижу? Затекла шея — видимо, я спал, свесив голову. Что-то липкое, жаркое мешает мне открыть глаза. Я попытался подвигать бровями. Скотч?       Медленно возвращается память. Я вышел на крыльцо «Фёста», спустился, сделал несколько шагов, остановился и… резкая боль в затылке. Упасть я не мог. Кто-то ударил меня по голове. Замотал глаза скотчем. Я сижу. Руки привязаны к подлокотникам, судя по плоскости давления — тоже скотчем. Ноги? Нет. Они свободны. Попробую встать. Тяжело. Я привязан не к лёгкому стулу, а к чему-то громоздкому. Физическое напряжение вызвало тошноту. Головная боль усилилась.       Так, в помещении светло. И это не жилое помещение: достаточно прохладно и пахнет грязью. Никаких внешних звуков. Пошоркал ногами по полу: не ковровое покрытие, что-то типа бетона. Нагнулся щекой к руке. Точно, перемотано скотчем. Я ведь могу зубами его перегрызть! Пытаюсь подцепить липкую ленту резцами. Почти удалось…       — Всё! Хватит! — Приказ от кого-то близко. Голос приглушенный, скотч залепил не только глаза, но и частично уши.       Я выпрямился. И только сейчас горло сжал страх, как запоздалое понимание, как окончательное прозрение: наблюдающий за мной человек — убийца, и я у него в руках. Предупреждал же Попов сидеть дома, держаться за руки…       Где я? Как долго я здесь? Что ему от меня нужно? Обнаружил ли Леон мою пропажу? Начались ли поиски? А может, есть камера при входе в клуб? Может, Драган меня узнал и расскажет, что я побежал на выход… И ещё, можно ведь по телефону определить местоположение! У меня не заклеен рот, я могу позвать на помощь? Тысяча мыслей и вопросов рождались в гудящей голове.       — Уже три часа, — спокойно ответил похититель. У меня что, табло на лбу с вопросами? — Свидетелей нет, насколько я знаю. Камера клуба не работает уже больше недели. Мы находимся в гараже, можешь орать, но смысла нет, даже бомжи зимой тут не околачиваются. Твой телефон я выкинул. Он мне не нужен. Кстати, тебе несколько раз звонил Гусь. Кто это?       Я молчу. Соображаю. Он не знает про Гуся, уже хорошо. Он уверенно заявляет о камере — плохо. Он не убил меня, как Марка, а привёз в гараж — хорошо, но как меня тут найти? Плохо. Да, я знаю, что есть методы. Видоки сейчас стоят повсюду, можно вычислить машину, которая в определённое время отъезжала из определённого места… Хм… А если не на машине? Рядом с «Фёстом» какие-то тёмные сооружения… Возможно, я там? Да и как быстро Леон поднял на уши полицию? А поднял ли? «Три часа»… Три часа ночи или три часа я как в этом гараже?       — Не хочешь говорить? Жаль, — устало сказал похититель. — Я вот уже три часа сижу тут, соображаю, как мне поступить. Ноотропчику тебе вколол на всякий скорбный случай. Той вещи, которая мне нужна, у тебя нет. Однако она у тебя была. Ты отдал её копам? — Я кивнул. — Понятно. Но ты знаешь, что было в этом телефоне? Меня не интересуют контакты и всякий вздор. Мне нужны цифры. — Я кивнул: может, и глупо так быстро сдаваться, но получилось почти произвольно. — Значит, ты понимаешь, о чём я.       — Я скажу тебе цифры и ты меня отпустишь? — просипел я.       — И я раньше так думал. Но всё оказалось совсем не просто. Конечно, шифр мне очень поможет, но я тороплюсь. Пока копы не сообразили, что к чему, ты мне нужен не только как носитель информации, но и как носитель лица. Давай сначала разберёмся, кто ты? Брат-близнец Усачёва?       — Нет. Я не знаю, почему мы похожи.       — Как ты с ним познакомился?       — Никак. Я с ним не знаком.       — Фантастика от Раджа Капура… Впрочем, без парика ты — не он. Вполне приличный вид. Кофе хочешь? — Этот вопрос выбил меня из колеи. — И вот ещё: Усачёв — нехороший человек. Так что с кофе?       — Не хочу. Спасибо.       — Хозяин — барин… — Похититель говорил без нервов, без истерик, без странностей, как будто добрый знакомый. — А я выпью. Вымотался я вконец… Как тебя по-настоящему зовут?       — Матвей.       — Учишься? Работаешь?       — И то, и другое. — Я вдруг подумал: поможет ли мне моя откровенность выжить? Я где-то читал, что убийце сложнее расправиться с жертвой, если он начинает видеть в ней человека. Поэтому добавил: — Учусь в меде. — На большую откровенность меня не хватило.       — Как у тебя оказался телефон Усачёва? — Человек напротив встал, прошёл вправо, чем-то щёлкнул, зашумело. Похоже на кофемашину.       — Снял с трупа. Я был на с-сме... на практике в морге, когда его привезли.       — Оу! Интересненько. Как же Усачёв его спрятал?       — Затолкал в задний проход.       — Фу... Вот ведь педик.       — А ты разве не такой? — на мгновенье осмелел я.       — Нет, — ответил он очень спокойно, — меня интересуют женщины. Так ты не видел, что там?       — Где?       — В хранилище.       — Нет.       — Это хорошо. Там на целую комнату одно портмоне и фотоаппарат. Это мои вещи. Мои! А подружка Усачёва, грязная воровка, вытащила их у меня. — Запахло кофе, машина изменила звук, издала жалобный стон и замолкла. Я лихорадочно соображал, как себя вести. Знать о том, что там, в хранилище, мне точно не нужно. Но похититель продолжал: — Она украла, а он шантажировал. Я был вынужден…       — Я уже понял, что Марк Усачёв не был образцом порядочности, — резво перебил я говорившего.       — Не то слово! — завёлся похититель. — Одного не понимаю: зачем ты выдавал себя за него?       — Я… я хотел познакомиться с Леоном, — вдруг соврал я.       — С его френдом? Видный мужчина. И небедный. Зачем он тебе?       — Он мне очень нравится.       — Пф-ф-ф… Ты вздумал заменить ему Усачёва? Какая тупость!       — Я понимаю, что это глупо. Но не сдержался от соблазна.       — И что этот Леонид? Как тебя принял? — Наша беседа превращалась в производство сплетен.       — У нас был с-с-секс, почти, — заикаясь, поведал я.       Похититель замолчал. Он пил кофе.       — Ты был, конечно, пассивом. Почему?       — Н-н-не знаю.       — У тебя слабая эрекция?       — Э-э-э… н-н-не знаю.       — Что-то произошло в детстве? Может, отец тебя трогал или старший брат?       — Нет! — Что за медицинский допрос? Он возомнил себя психотерапевтом или андрологом?       — Я много думал об этом. Бывает, конечно, что к гомосексуализму приводит воспитание или пресловутая пропаганда, но это крайне редко, почти невероятно. Тебя оттолкнула какая-нибудь стерва? Всё дело в них. В них! Им дано природой всё: мягкое тело, беспомощный голосок, тонкие пальчики и при этом безмерная хитрость. Они не мы, они всегда готовы к сексу, только ноги раздвинь — и вся недолга. А мы должны соответствовать их хотелкам, их представлениям о размере, о продолжительности… У нас должен всегда стоять, как флаг над Капитолием. Иначе ты смешон и не нужен. Слабый пол! Как бы не так! Им только восемнадцать, а уже все из себя опытные, меряют разные члены, судят о том, о чём не знают… Вот и находит мужчина прибежище рядом с мужчиной. В таких отношениях не услышишь беспечного хамства: «И это всё?» Или: «Ой, какой малыш!» Но гомосексуализм — это не выход, это слабость, мой друг. — «Друг?» У него крыша съехала? Я, его «друг», сижу связанный, похищенный со всеми признаками сотрясения мозга! Он точно психопат. — Конечно, среди женщин есть порядочные, но они либо замужем, либо… У тебя не болит голова?       Во время этой тирады похититель распалился. Но даже сейчас самым резким словом было «стервы». Его речь — речь вполне начитанного и культурного человека. И это пугало ещё больше. Я вдруг осознал, что передо мной маньяк, возможно, с ярко выраженной социальной партенофилией. Его обидела какая-то женщина? Скорее всего, из-за эректильной дисфункции. Может, это случилось и не однажды… «Гомосексуализм — это не выход…» Он нашёл выход? Ощутил силу? А стыренный фотоаппарат скрывает какие-то ужасные улики.       Вспомнилась серия убийств, которую вёл Франкенштейн. Четыре найденных в Комаровском лесу трупа. Все женщины, все молодые, все блондинки. Причина смерти — глубокий разрез от уха до уха с не характерным для простых ножей или кинжалов следом. Франкенштейн предположил, что нож сапожный, с коротким угловым лезвием. Нет следов насилия, нет следов пыток, у двух жертв сохранились золотые украшения, у одной в кармане джинсов одной банкнотой желтенькие двести евро. Двух опознали — какие-то дамы полусвета. Последняя, которую нашли в тот самый день, что и Марка Усачёва, скорее всего была второй в очереди убийств. От её лица и внутренностей почти ничего не осталось. Может, опознали уже и её, но я всего лишь ночной санитар, нюансов и подробностей не знаю. Неужели мой похититель и есть Комаровский серийник?       — Так что с головой? Может, обезболивающее поставить? — Надо же, какой заботливый!       — Нет. Терпимо. А ты медик?       — Почти… — расплывчато ответил похититель. — Скорее, санитар. — Я почувствовал, как он улыбнулся. — С заразой борюсь.       — Ты меня убьёшь? — выскочило из меня.       Похититель замолчал. Я слышал только биение своего испуганного сердца. Я чувствовал, что похититель ещё не решил, что со мной делать, что, возможно, есть шанс… Мои представления о том, что он сейчас делает, как он сейчас смотрит на меня, вызывали тошноту.       — Завтра с утра… Вернее, уже сегодня. — Внезапно голос из-за спины, сердце ухнуло. Его голос изменился, стал более стальным, исчез этот лилейный дружеский тон. — Мы пойдем в «Евросклад» на Мироновской улице к семи, пока не усилили охрану и чтобы обойтись без дополнительных средств опознания. Ты наденешь парик-блонд, я подкрашу тебе брови, затонирую скулы… Так ты будешь больше похож на Усачёва. Ты предъявляешь его паспорт, он есть у меня, и мы проходим к боксу. Какие там первые цифры кода?       — Дэ ноль ноль пять… — прошептал я.       — Сектор «D», это в желтой зоне. Мы идём к пятому боксу. Ты вводишь шестизначный код, помнишь его? — Я кивнул. — Я забираю то, что моё по праву. И мы уходим из хранилища. И теперь главное. Я буду вооружён. Чтобы никто не пострадал, и ты в первую очередь, надо сделать так, как я сказал.       — Если меня не пропустят по паспорту Марка? Там стоит распознаватель лица?       — Нет. Там просто вертушка и вахтёр, который проверяет документ и делает отметку в журнале. Так что пропустят.       — Но там наверняка видеокамеры…       — Это моя забота.       — После того, как мы выйдем?       — Я обеспечу себе время для отъезда из города. Отвезу тебя в лесопарковую зону, под Комаровым. — Сердце ухнуло ещё раз, более глубоко, куда-то в замогильный холод. Оставлю тебя в заброшенном дачном домике встречать Новый год. Там есть дрова, печка и даже картошки мешок. Но верхнюю одежду и обувь я тебе не оставлю. Как-нибудь догадаешься выбраться… Такой вот простой план.       Нет, господин похититель. План твой совсем другой, в Комаровском лесу ты меня хочешь убить… Я лихорадочно соображал: что можно сделать? Начать орать или подозрительно себя вести на складе? Но тогда я сразу получу пулю, или что там у него… Лезвием по горлу. Я и ещё какой-нибудь человек. Рано утром вряд ли на складе много людей, но охранник-то под ударом… Может, надо будет расписаться, и я напишу «звоните 002». Может, удастся убежать, закрыться в этом чёртовом боксе? Или на обратном пути, уже выходя со склада, что-нибудь предпринять? Может…       — Ты сейчас лихорадочно соображаешь, как ты можешь сорвать мне дело. — Его голос опять стал такой добрый и медовый, аж до оскомины. — Поверь мне, я подготовился. Таких ошибок, каких я напорол с Усачёвым и его девкой, я больше не совершу. Сначала оказалось, что телефон не тот, потом, что мало знать номер бокса и код, нужен сам арендатор собственной персоной. Тут никакой гример не справится… А эта воровка сказала, что они заплатили только за месяц хранения, время не терпит. Представь, какая для меня удача встретить тебя, и просто великолепно, что придурок Леонид притащил тебя в клуб, да ещё и оставил одного. Я был готов. И я готов уже через три часа получить мои вещи. Я понимаю, что ты мне не веришь. Но что тебе остаётся? Попробовать. Ты не сделал мне зла, поэтому я выполню своё обещание.       Как же, выполнит. Но сейчас я ничего не могу предпринять, нужно действовать по ситуации. Убийца уже знает, что к чему в этом складе, а я нет. Зачем планировать? Интересно, что он сам пойдет в хранилище, не боясь видеокамер. Почему не боится? Если бы он туда как-то внедрился, то уже и без меня бы взял вещи из бокса, нашёл бы как… Стоп! Он дважды уже сказал про грим. Он загримируется — видимо, он мастер в этом. У меня мелькнул некий образ, что-то связанное с гримом… Но образ всё никак не вырисовывался чётко и определённо.       — Скажи мне, это ты разговаривал со мной от имени Дэн?       — Да. Это был большой риск.       — А Дэн жива?       — Хм… А ведь она любила Усачёва. За что, не пойму? — не ответил прямо похититель, но я понял, что не жива. — У неё даже татуировка на животе про него… Не думай о ней.       Чёрт! Тот новый труп, который не внесли в серию! Данияра — азиатка, поэтому брюнетка, он её убил по иной причине, но убил не как Марка, а как всех женщин. Он выследил воровку, похитил её, пытал, очевидно, узнал всё о Марке, использовал её телефон… Она обещала Марку быть с ним до конца? И она выполнила обещание.       — Так! Нам пора готовиться! — провозгласил псих. — Посиди тихо.       Он напялил мне поверх скотча явно парик. Стал щёлкать ножницами. Стрижёт… Видимо, ориентируется на фотку Марка. Потом пропал. Я так и сидел в парике, мелкие волоски упали за воротник и щекотали тело.       Что делал маньяк? Не знаю. Но он был в этом же помещении: лилась вода, открывались какие-то банки, был звук как от скотча. Но в основном тишина. Боялся ли я? Смешанные чувства: мне всё ещё не верилось, что это случилось со мной. Боль в голове и лёгкая тошнота мешали сосредоточиться и испытывать страх в полной мере. Я пытался поразмыслить, как лучше поступить, но тщетно. Появлялись идеи одна безумнее другой, но генеральная мысль была ужасающе простой: «Я хочу жить!»       Через какое-то время жадного и в то же время трусливого прислушивания похититель подошел ко мне и снял парик. Запахло чем-то химическим. Он стал отрывать скотч на моей голове. Я сначала подумал, что вот сейчас я его увижу. Но нет. Он, видимо, ножницами подрезал липкую ленту по вискам и убрал только её часть, освобождая лоб и брови.       — Приведём господина Усачёва к натуральному виду. Ты всё-таки потемнее его будешь, и черты лица у него острее, брови чуть более изогнуты. Это мы подправим…       Сначала он намазал чем-то химическим брови, страшно захотелось их почесать, потом стало щипать. Я сидел, шевеля бровями какое-то время, а убийца опять пил кофе. Потом он смыл краску и стал выщипывать лишние, на его взгляд, волоски. Ужасно больно. Но это ничто по сравнению с тем, что могло меня ждать через несколько часов. «Как я хочу жить!» Потом он наложил какой-то охлаждающий крем: «Краснота нам не нужна, она враг красоты!» Он стоял близко, но никакого особого запаха или иных физических особенностей я не заметил. Действовал он осторожно и профессионально, без всякой спешки и дрожания рук. Он определённо либо визажист, либо гримёр.       Потом опять был кофе. Я вновь отказался. Ещё он ходил из угла в угол — всё-таки волнуется? Шорох одежды, какие-то непонятные звуки и узнаваемый запах спирта.       — Ну что, мой друг, — совсем близко его слова, кофейный дух его шёпота, и я вздрагиваю, — пора. Рассказываю тебе, что я буду делать: сейчас я тебе поставлю укольчик, это для того, чтобы ослабить твою реакцию. Ты медик, должен понимать. Поменяем этот мексиканский пиджачок, а то уж больно он вычурный для серых будней. Потом я сделаю тебе лицо, и пойдём помаленьку… Скажи-ка мне код, на всякий случай…       — Восемь, восемь, тринадцать, девять один.       — Угу, записано…       Он расстёгивает жакет, расшитый золочёной тесьмой, и быстро отдирает скотч с левой руки. Только сейчас я почувствовал, что пальцы онемели. Его горячие сухие пальцы на моих холодных. Он вытаскивает руку из рукава и начинает её массировать. Я не сопротивляюсь — бессмысленно. Разворачивает мою руку ладонью вверх и так же быстро… ш-ш-шить… и прилепляет запястье к подлокотнику. Оголяет локтевой сгиб, смачивает спиртом, укол…       — Чёрт… Синяк останется. — Как я хочу жить… Неизвестно, что он мне вколол. Барбитурат, кодеин или героин? Какую дозу?       Потом псих освобождает мне правую руку, но не массирует, а просто снимает окончательно жакет и надевает рукав какой-то куртки. Сначала только на одну руку. Вновь приматывает меня к подлокотнику. Снимает с лица ещё один слой скотча. Блин, повыдёргивал мне волосы, неприятно, но жить можно… Главное — жить. Ещё один слой, долго возится с чем-то вокруг глаз. Я уже приготовился, что сейчас на скотче останутся все ресницы. Но нет! Он осторожно убирает скотч, но глаза остаются залепленными. Что-то по-прежнему мешает их открыть. Как так?       — Это пластырь бактерицидный на тканевой основе, — поясняет мне заботливый убийца. И добавляет искренне: — Я ж не изверг.       Промывает моё лицо какой-то жидкостью на ватке. Лёгкими односторонними движениями касается пазух носа, сильнее водит по скулам. Что-то рисует на бровях. Отходит — видимо, любуется. Доволен:       — Ну вот! Как новенький! Как себя чувствуешь?       — Но-о-ормально… — протянул я и ощутил, что препарат действует, что язык ворочается с трудом и в теле образовалась странная сонливость.       — Вот и славно! Значит, пора. Мы сейчас оденемся, ты уж прости, но я воспользуюсь наручниками, а пластырь отклею тебе на месте. И ещё! — Раздаётся механический щелчок. — Старый отцовский «тэтэ». Я не любитель огнестрельного оружия, но стрелять умею, все эти вспышки, отдача не для моих рук. Патронник целёхонький. Ферштейн?       Я кивнул, это значит «ферштейн». Для большей понятливости он приложил железную штуковину к моим онемевшим пальцам. Что-то похоже на дуло пистолета, но я никогда не имел дело с оружием, ни черта не понимаю в нём. «ТТ» — значит «ТТ». Наперекор расслабляющему препарату страх волной поднимается к горлу. Похититель отдирает скотч с левой руки, вдевает ее в рукав, вытаскивает полы куртки со спины, я ощущаю его одежду — видимо, свитер крупной вязки. Он застегивает молнию на куртке, срывает скотч с правой руки и клацает наручниками.       — Встаём! — обращается он ко мне как к больному и дёргает меня вверх под мышки. Ноги как вата. — Попривыкни… Так, всё взяли? Твой паспорт тут. — Он похлопал меня по груди: во внутреннем кармане действительно что-то лежало. — Парик с собой. Ключи на месте… Средство от выкрутасов тоже. — И ткнул меня в бок, очевидно, пистолетом. — С богом! — вздохнул он по-бабски, и я не удивился бы, если он перекрестился.       Маленькими шажочками мы двинулись сначала по помещению, потом он лязгнул засовом, и в меня ударил зимний воздух. Пусть он холодный, но он обострил ощущение жизни. «Господи, помоги мне!» — единственная молитва, которая приходила на ум. По хрустящей от наледи дорожке мы прошли все-таки до машины. В машину я не залез, а вошёл! Это газель? Минивэн? Меня пристегнули ремнём безопасности поверх рук, но предупредили:       — Сам не откроешь, не пытайся.       Захлопнулась дверь. Несколько секунд прогревался мотор. И мы поехали. Страх резко выместила тошнота — ещё один признак, что я пока жив. Уже после второго поворота меня начало рвать. Маньяк остановился. Обтёр мне ноги влажными салфетками, бережно промокнул губы.       — Откинься назад. Терпи…       Мы вновь поехали. Я терпел. Я старался вписаться в его сумасшедшие планы. Тошнота, барбитурат, бессонная ночь, удар по голове совершенно сделали меня беспомощным. Как я собирался геройствовать? Путь отследить я тоже не мог, мне казалось, что мы едем вечность.        Остановка. Мотор умолкает. Убийца пробирается ко мне. Отстёгивает меня. Ещё раз протирает салфеткой, надевает парик, помогает выбраться из машины. И только когда я неуверенно стоял на земле, жадно вдыхая стужу, сказал:       — Ну, с богом! Сегодня твой бенефис! Не геройствуй, а то он окажется слишком коротким… — И отклеил поочередно пластырь с век. Я проморгался. Вот тот, кто должен меня убить. За ним стена, он поставил машину так, чтобы с видеокамер не было видно этой стороны.       Передо мной старик с седой приглаженной бородой, лохматыми низкими бровями, большим бугристым носом, глубокими морщинами у глаз, на его голове полосатая шапка с бомбошкой, из-под неё торчат белые волосы. На нём действительно свитер, поверх которого накинута потрёпанная «аляска», на ногах стоптанные «угги». Вполне себе городской старикан. Но нет, я был слишком близко к нему, и я уже знал, что он будет загримирован. Мочки ушей достаточно малы для такого почтенного возраста, цвет глаз не мутный, яростно чёрный, молодой. Пару мгновений мы смотрели друг на друга. Я, наверное, с экзистенциальным ужасом, он — с любопытством и даже с бравадой типа: «Не я ли молодец?» Но сказал он другое:       — Узнал?       — Нет, — соврал я. И вот теперь я старался быть убедительным, играть на совесть. Ибо узнал. Чёрные глаза, нарисованное лицо, словечко «фу», нарочитая вежливость. Это был Дан. Никакой искусный грим, надетые только что круглые очёчки, фальшивая старческая сутулость и несколько шаркающая походка меня не могли обмануть. Меня не могли, а видеокамеры запросто.       Мы пошли ко входу. Вокруг ни души. На стоянке всего две машины: крутая иномарка, мигающая сигналкой, и забившийся в угол газик. Чёрт! Никаких примет того, что тут уже ждут, хоть кто-нибудь: Леон на «чероки», Попов с ОМОНом, Гусь с чипсами или даже Драган в маске. Старик Дан тыкал меня пистолетом под курткой, хотя казалось, что он просто держится за меня.       На вахте дремал немолодой мужик с трудовым мозолистым пузом охранника. Мы его разбудили. Он выглядел страшно недовольным. Разговоры разговаривать не пришлось.       — Хранилище?       — Дэ, пять, — промямлил я, ощущая нажим стали на ребра.       — Документ. — Я расстегнул куртку и вытащил паспорт. Пузатый охранник раскрыл, равнодушно сличил меня с фоткой. Я попытался округлить глаза и скосить их на старика рядом. Охранник нахмурился и поджал губы, дескать, какой-то идиот. Он черкнул что-то в журнале и процедил сквозь зубы: — Проходите!       — С наступающим! — весело, по-стариковски прокряхтел мой сопровождающий. Я оглянулся, охранник включил монитор — видимо, его обязанность следить, туда ли мы направились. И при этом мужик развернулся от экрана и, широко открыв пасть, зевнул, почесал пузо и скрылся где-то в каморке. Чуда не ожидается...       Дан вёл меня по сначала широкому коридору потом скомандовал «налево», мы оказались в более узком проходе, по стене которого прочерчена широкая жёлтая полоса. С двух сторон боксы: 150, 124, 111... И ни-ко-го! Глазки видеокамер послушно поворачивали свои гляделки вслед нам. Полагаю, спектакль, что демонстрировал Дан, предназначался лишь для широкого зада беспечного охранника.       Дистанция до пятого бокса быстро сокращалась. Надежда таяла ещё стремительнее. Дуло неумолимо толкало меня вперёд и вперёд... по длинному тоннелю...       Бокс номер пять. Слева щиток с кнопками.       — Набирай сам, внучок... — Даже здесь он играл. И, по-моему, даже упивался своей ролью. Трясущимися (только сейчас) пальцами набираю код «881391». Дан внимательно наблюдал. Щелчок. Сработало. Я толкаю армированную дверь.