и если никто тебя не простит

боль обретает форму в криках его матери. у нее сводит кисть в судороге. она кричит. когда не хватает сил — стонет. это худшее, что происходило в его жизни. даже хуже, чем когда три года назад умерла бабушка, а ровно через год за ней ушла и другая. с тех пор прошёл ещё год. его мама — лучшее создание, которое когда-либо видел этот мир, добрая и честная, и отважная, и необъяснимо важная — не может уйти. не может. не может. не может, она не— хансоль теряет их всех. было время, когда он каждую ночь перед сном молился об их благополучии. ему не о ком молиться больше, и к черту бога, к черту всех, кто не смог их спасти и не смог помочь. на похоронах сунен стоял так близко к нему, что хансоль чувствовал тепло его руки. они запрокидывали головы и смотрели в грозовое небо. его мама любила грозу. её больше нет. хансоль ненавидит грозу. у него ничего не складывается. отец требует невозможного. требует — прыгнуть выше головы. трещина в колене расширяется и дает скол. превращается в раскол, пока он проваливается в дыры своей жизни, и двери колледжей захлопываются перед ним навсегда. будущее хансоля не то чтобы совсем перечеркнуто, но оно идет трещинами вслед за коленом и с тихим выдохом-звоном-стоном падает в темноту, в тишину, и эхо отзвуков поглощается этой тишиной. чуть позже оказывается, что тишина не снаружи, а в голове хансоля, и что-то оплетает его со всех сторон и давит на лицо. кислородная маска помогает ему дышать, когда — даже если — этого не хочется. даже если их невыносимо любить, (не хочется) ему приходится. и выносить, и любить. потому что они его семья. потому что семью не выбирают. а еще потому что сор не выносят из дома, и он скапливается у хансоля в сознании. (спустя годы, когда он поймет, что в его висках взрываются снаряды, а не фейерверки, сознание окажется не просто полным, но переполненным и похожим на помойку, и все важные слова и вещи станут мусором, который тащил и тащит хансоля на дно. это та правда, в которой он боялся признаться даже себе. что всё веское и значимое — включая людей — однажды не станет ничем, кроме обузы, и не принесет ничего, кроме разочарования. очаровательно, думает хансоль, и ему семнадцать, даже если на самом деле нет, и все вокруг цветет, потому что цветет он сам. я сохраню это на память, думает хансоль, а память его сито, решето, ладони, и важность утекает сквозь них как песок. хансоль рисует песком на полотне своей жизни, а люди приходят и сдувают его — не хансоля, но песок — и ранят — не песок, но хансоля. он просыпается однажды посреди ночи, и умирает в собственной кровати, ему шестьдесят три, ему сорок пять, ему девять, ему снова семнадцать, он подросток, младенец, старик, но никогда не владелец своей жизни, и это единственная вещь, которую даже его галлюцинации не могут подделать. хансоль выбрасывает всё и всех из своего сознания, и на короткое мгновение ему становится легко и пусто, и просто, и совершенно никак, но в хорошем плане, потому что нет чего-то, — ничего нет — что могло бы тащить его на дно, а он сам себя никуда не тащит, и бездна смотрит его глазами, и все статично. а потом оказывается, что у сознания хансоля было второе дно, и все начинается заново.) отец утыкается хансолю в плечо, и его разрывает от слез. голос словно заглушен тяжестью трагедии, он не знает, что делать и как жить дальше, и хансоль впервые теряется, потому что не может помочь. для него многое тогда наступает впервые, а потом циклично повторяется и никак не хочет заканчиваться. он приучает себя молчать о важном и говорит так много, что затыкает голоса в своей голове. вот еще один секрет, о котором хансоль молчит настолько долго, что это вросло в него самого, — у него в голове голоса. они ссорятся и перебивают друг друга, поют колыбельные и декламируют стихи, жгут костры в темных пещерах и спускаются глубже. хансолю требуется все мужество мира, чтобы говорить часто, много и громко и заткнуть их всех, — и он находит это мужество в себе самом. он исчерпывает всю смелость на борьбу с собой, и ее не хватает ни на что больше. люди называют его трусом, но они ничего не знают и их голоса смешиваются с теми, которых на самом деле не существует. хансоль путается и случайно заглушает все вокруг, выкручивает громкость мира на минимум, обретая долгожданный покой. до джису остается тридцать четыре месяца, и его голос всегда будет тем единственным, что хансолю со всем эгоизмом никогда не заглушить. и это не плохо. (но и не хорошо тоже, просто чрезвычайно разрушительно — это разрушение нагонит их обоих, накроет и утопит, но сейчас июль, а грозы здесь громкие и ясные, гроздья рябины свешиваются к земле, и в воздухе пахнет скорбью. с этим можно работать. и — в какой-то безумной теории — даже жить.)