Gangbang

      Проснувшись однажды утром, Сокджин совершенно четко понимает, что Намджуна он убить просто не может. И с этого момента все становится понятным. Это нужно было принять как факт, как данность, от которой нет смысла бежать и прятаться, которая достанет тебя где угодно будь-то ночь или день. Он просто не может убить Намджуна.       Но и подвести Чонгука тоже. Дело не в деньгах, они давно перестали для Сокджина быть решающим фактором в этом вопросе. И суммы заоблачные были еще и потому, что он не хотел устраивать из своей кровати станцию метро, пусть симпатичных поездов довольно много. Это было определенным делом чести.       Из всего этого вывод был только один — наркотик в кровь Намджуна должен попасть, но это не повлечет за собой смерть. Сокджин перестает дергаться и тщательно обдумывает эту мысль.       За прошедшие несколько недель встречи с Намджуном были довольно тяжелыми. Сокджин прекрасно понимал, что эти зыбучие пески его не отпустят. Он погубил сам себя, сам шагнул в этот омут и над головой давно не видно ни кусочка неба. Сколько бы Сокджин не запрещал себе любить, сколько не убеждал себя, что это работа, что он в любой момент может перевернуть ход их истории в свою сторону, Намджун раз за разом убеждал его в обратном. Его руки, его губы, его улыбка и эти ямочки… Люди недооценивают их силу, иначе бы давно запретили. Сокджин отдавался каждый раз как в последний, словно извиняясь, словно сам втаскивал себя на пик, чтобы потом рухнуть с него. Но постоянно находились какие-то оправдания, будь-то неподходящее время или место, скрипнувшая дверь, смс, зазвонивший телефон. Сокджин начинал сходить с ума от попытки выполнить две задачи кардинально противоположного смысла. Убить… Он должен был просто убить.       Сидя в отеле на кровати, после того как Намджун ушел, Сокджин наматывал шелковую ленту на свою руку и понимал, что даже если у этих отношений есть тот самый пресловутый апогей, он согласен, закрыв глаза, перешагнуть его. Если мир затем даст трещину, Сокджин будет вдыхать его воздух до самого конца.       Жаль, ему не суждено пережить этот момент.       Сокджин решает подготовить их последний вечер. Он не хочет, чтобы его уход был спонтанным, не хочет захлопывать дверь — лучше раствориться в ночи, как какая-нибудь фея. Сокджин намеренно не берет в расчет самый дорогой и богатый отель. Наоборот, он закрывает на пару дней совсем небольшой подальше от центра. Кладет в шкаф в одном из люксов ленты, заказывает еду. В отеле, кроме них, не будет никого. Это поможет Сокджину исчезнуть. Навсегда.       Он пишет Намджуну сообщение: «В отель купили новый проектор. Испробуем его? Посмотрим что-нибудь, поужинаем. Да, и отель я закрыл на денек, на всякий случай».       Сокджин снабжает его сердечками и ждет ответа. Сегодня он повернет кольцо — и в шею Намджуна войдет тонкая игла.       На улице льет ледяной мелкий дождик. Все небо даже не серое, а густое и черное, о том, чтобы увидеть хоть одну звезду, можно и не думать. Намджун ежится в своем легком кремовом пальто, подходя к отелю. Машину он припарковал подальше: хотел зайти по дороге во французскую пекарню за тортиком, который так любит Сокджин. Но вот как только Намджун вышел на улицу, тут же на него обрушился дождь. К такому повороту он оказался не готов, и поэтому в отель заходит насквозь промокший, со слезящимися от сильного ветра глазами и продрогший.       Сокджин просит подождать его в холле несколько минут, и Намджун просто сгорает от нетерпения.       Несмотря на отвратительную погоду, внутри у него все горит и пылает. Сокджин за последнее время словно вернул его к жизни, а точнее, показал абсолютно другую ее часть — более светлую, теплую и яркую.       Наполненную тысячами разных эмоций, смехом и бесконечными улыбками.       Они ходят на свидания в дорогие рестораны, в театры, на выставки — куда угодно. Вместе им всегда есть, что обсудить или даже о чем помолчать.       С Сокджином не надо искать темы для разговоров, притворяться кем-то серьезным, сильным и строгим. Рядом с ним Намджун может спокойно растрогаться над «Титаником» или обсудить очередную глупую дораму.       Это пугающе прекрасно.       У Намджуна в голове есть тысячи вариантов их будущего — и все они светлые, ни одного темного пятнышка.       Такие чувства пугают, конечно, немного, но разве он не заслужил быть счастливым за все то время, которое пробыл в крови и грязи?       Да, Намджун прекрасно видит, как бесится Юнги. Они давно не ругались так много и громко. Друг просит открыть глаза и снять розовые очки, называет Сокджина подозрительным типом, угрожает чуть ли не войну с Чонгуком развязать.       Но Намджун уже не видит смысла во всем этом болоте. Юнги справляется на отлично, хоть и злится, конечно, жутко. Методы у него, как обычно, слишком открытые и грубоватые, однако удивительно эффективные.       Намджун задумывается о том, чтобы взять на себя только официальную часть их бизнеса — сеть баров и клубов по всей Юго-Восточной Азии.       Не сейчас, конечно, и, скорее всего, даже не через год.       Но ради Сокджина он готов подождать сколько угодно.       В люксе все готово. Сокджин окидывает его взглядом в последний раз и, выдыхая, прикрывает глаза. Он решил не устраивать посиделки в зале, потом тащиться в номер, лучше сразу здесь. В люксе приглушен свет, настроен проектор, в ванне — гель для душа и шампунь, которыми всегда пользуется Намджун. Под подушкой смазка, презервативы и в шкафу по прежнему лежат ярко алые ленты. Сокджин возвращается к Намджуну в тонких черных штанах, которые прекрасно сидят на его бедрах, и в алой рубашке поверх. Он приносит с собой теплый халат, и на контрасте с ним самим тот выглядит немного странно, но очень уютно. Намджун переодевается, и они поднимаются в номер. В отеле очень тихо, словно он уснул, как какой-нибудь старинный замок из сказки про спящую красавицу: там тоже одно прекрасное создание укололо пальчик и забылось мертвецким сном до прихода своего принца.       В номере они забираются на кровать, включают фильм, больше наугад, и Сокджин тычется носом в чужое плечо. Жаль, что нельзя все промотать, как какое-нибудь кино. Он так хотел сделать этот вечер незабываемым, а теперь хочет завершить его поскорее. Но вскоре это ощущение улетучивается. Они снова смеются над шутками из фильма, Сокджин корчит рожи, передразнивает актеров и кормит Намджуна с рук, потому что ложки в этом отеле, оказывается, очень здорово летают, а вставать из постели и искать беглянку никому не хочется.       Сокджин знает, как важна упаковка подарка и насколько сладко томительное ожидание десерта. Он останавливает руку Намджуна, скользящую по его бедру после финальных титров, и немного отодвигается. Ему нужно еще кое-что сказать.  — Намджун, — он берет его руку в свою и поглаживает пальцы, — в мире есть множество вещей, которые мне не подвластны. Я не могу остановить наводнения, спасти всех голодающих, как бы мне этого ни хотелось, но не все так печально. Есть вещи, которые я поменять могу. Не спрашивай ни о чем, просто пойми, что я делаю все, что в моих силах. Знаешь, есть одна легенда, а может быть, притча, уже не помню, где ее услышал. Я расскажу ее немного на свой лад. Каждый поступок наш оставляет память в чужом сердце, оставляет свой след. Мы можем попытаться стереть его, вытащить воспоминания, но увы или к счастью, даже в этом случае не удается все вернуть к изначальному виду, — Сокджин улыбается, лезет в тумбочку, достает небольшую коробку. — Я хочу, чтобы эта вещица всегда была с тобой как напоминание обо мне. Пообещай мне никогда его не снимать.       Намджун смотрит на бархатную коробочку удивленно — он, кроме тортика, сегодня никаких подарков не подготовил — берет ее из чужих, знакомых и теплых рук и выдыхает удивленно, открывая. На белой шелковой подушке внутри лежит тонкий браслет из белого золота в виде загнутого гвоздика, шляпка которого украшена крохотными бриллиантами. Украшение на вид простое, но зато от Картье. Намджун точно знает его стоимость, так как давно сам на него заглядывался. Такая вещица стоит почти шестнадцать миллионов вон — цена неплохой машины.       Намджун улыбается, довольный и счастливый, тут же надевает браслет и тянется вперед за поцелуем. Белое золото отлично контрастирует с его смуглой кожей — Сокджин знал, что выбирает.  — Джин, я даже не знаю, что сказать. Спасибо. Мне кажется, я этого не заслужил, правда. Не только браслет, но и тебя. Как ты вообще узнал, что я хочу именно его?  — Я не знал, — Сокджин вновь двигается ближе: так и обнимать, и целовать удобнее. — Просто хотелось подарить тебе что-то особенное, а потом увидел его. И все сразу сложилось. Так бывает иногда — просто понимаешь, что вот это оно.       Сокджин почти урчит, забираясь рукой под халат, прижимается к Намджуну, словно это он получил подарок. Шепчет на ухо после того, как совсем немного прикусывает мочку.  — Но это еще не все подарки на сегодня.       Он встает с постели и возвращается обратно уже с лентами в руках.  — Ты доверишься мне?       Намджун сглатывает громко, но кивает, даже не задумываясь. Он никогда особо не пробовал в сексе ничего экстремальнее позы «69». Назовите его скучным или банальным, но, увы, не было настроя подходящего или банально желания.       А тут…       Он смотрит на эти алые ленты, на вид вполне безобидные и мягкие, как крепко и уверенно их сжимает Сокджин, и понимает, что доверяет.  — Конечно, Джин. Все для тебя. Я не подготовил на сегодня никакого подарка. Но, надеюсь, смогу как-то загладить свою вину.  — Моим подарком будешь ты.       Сокджин медленно снимает с Намджуна халат и белье, осыпает его руки и плечи поцелуями. Он делает все без лишних слов и вздохов. Особый ритуал, где важна каждая деталь, каждое движение и взгляд, где значение имеет даже поворот головы. Все сделано для того, чтобы удовольствие, получаемое после, было незабываемым. Он связывает вместе чужие запястья, касаясь и их при этом губами. Проходится по коже горячим дыханием, зная, что Намджун будет все чувствовать в несколько раз острее, чем обычно. Когда ты не способен прикоснуться сам, чужие прикосновения просто сводят с ума. Сокджин закрепляет ленты на изголовье кровати и спускается к ногам Намджуна. Тот пока еще может за всем этим наблюдать. За тем, как он плавно движется, за тем, как целует, как его алая рубашка скользит по коже. Ноги Сокджин привязывает поочередно: сначала одну, затем другую, чтобы их невозможно было сдвинуть.       А вот теперь он раздевается сам. Танцует, как пламя свечи, в полумраке комнаты. Медленно и дразняще, поглаживая свое тело, прикрывая глаза, будто каждая минута, каждая секунда плавит его. Сокджин садится между ног Намджуна, ложится на него, доставая еще одну ленту.  — Ты не сможешь меня увидеть, но сможешь почувствовать.       Сокджин завязывает Намджуну глаза и лишь после этого ласкает его губы поцелуем. Когда не можешь видеть, не можешь коснуться, организм бьет тревогу и все остальные чувства обостряются.       Намджун втягивает носом воздух — терпкий аромат дорогого парфюма, Сокджин носит только этот, окутывает, словно плотная вуаль. С закрытыми глазами все вокруг кажется слишком и чересчур.       В том числе мягкие прикосновения Сокджина, вес его крепкого, подтянутого тела. Намджуну до дрожи хочется коснуться этого великолепия, но он терпит, закусывает губу, когда ощущает чужие ладони на своей груди.  — Я полностью доверяю тебе, Сокджин, — шепчет на грани слышимости Намджун. — В своем бизнесе мне достаточно часто приходилось сталкиваться с бесконечными предательствами и ложью. Но я знаю, что ты не такой. Я верю тебе, Джин. Даже больше, чем самому себе.       Сокджин замирает. Его всего скручивает от этих слов, буквально выворачивает наружу. Он открывает рот, чтобы признаться, сказать все как есть, что по сути уже предал, но говорит совсем другое:  — Я люблю тебя, Намджун, — Сокджин прижимает пальцы к чужим губам, чтобы не было ответа, и повторяет: — Я люблю тебя.       Сокджин целует шею, чувствуя, как напрягаются мышцы от его прикосновений, чуть прикусывает и проводит языком. Он пробует, изучает, как самый искусный критик, ничего не принимает на веру. Сокджин обхватывает губами сосок, прижимает его языком, а затем осторожно дует. То же самое позже ждет и второй. Сокджин ведет по груди рукой и спускается поцелуями ниже, не забывая подарить немного нежности ключицам.       Укусы, касания губ и языка, легкое пощипывание. Сокджин пробует все, ловит реакции и радуется, как ребенок, когда Намджун вздрагивает или выдыхает томно. Намджуну не уйти от этих прикосновений и какими бы нежными они ни были, он начинает зацикливаться на них. Что делает каждое еще желаннее. Сокджин спускается ниже. Он придерживает руками бедра, поглаживает их и проводит языком по животу. Член остается без внимания, как остров в безбрежном океане. Ему достается, максимум, лишь дыхание. Сокджин прибрежной волной ласкает кожу вокруг. Целует бедра, особенно их внутреннюю сторону, так близко… Он оставляет там легкие укусы, почти неощутимые, и сразу зализывает, поглаживая ноги.       Намджуна после «люблю» вообще уносит. Они еще ни разу друг другу не говорили этих двух простых слов. Время будто замирает, приходит осознание того, что Сокджин — это тот самый человек. С которым всегда легко и спокойно, можно быть собой, дурачиться и ни о чем не думать.       Если любовь — это что-то подобное, то Намджун давно в ней погряз. Наверное, еще с самой их первой встречи в баре: неловкой, но теплой и интересной.       Намджун, конечно, не понимает, как он вообще может соображать, когда Сокджин ласкает его так искусно, дразнит явно намеренно. Не остается ничего, кроме как дышать громко и прерывисто.  — Я тоже люблю тебя. С первого дня нашего знакомства. Хочу провести с тобой вечность, даже больше. Слышишь меня, Джин? Люблю, — говорит Намджун уверенно.  — Я слышу, — Сокджин поднимается, чтобы коснуться чужих губ, оставить на них поцелуй. И вздрагивает, когда вдруг ощущает, как по его собственной щеке скатывается слеза.       Хорошо, что Намджун не видит его, хорошо, что можно шептать «прости», произносить одними губами, зная, что не услышат… что не простят. Но это потом. Сокджин ведет рукой по груди вниз, затем снова вверх, останавливает ее там, где бьется сердце. Оно не остановится сегодня, не от его руки. Сокджин смаргивает лишние эмоции, как наваждение, и сосредотачивается на другом — на плотском, на том, что давно познано в отличие от того, что творится внутри.       Сокджин спускается к члену, оставляет легкий поцелуй на головке и, проводя рукой от основания вверх, говорит:  — Попроси.       У Намджуна голова кругом идет от всего этого чудесного безумия. Тело его — натянутая струна. Он вздрагивает от каждого прикосновения, будто от электрического разряда. Едва не плачет от осознания, что нельзя коснуться Сокджина, подарить ему ласку в ответ.       А этот стервец еще и дразнится.  — Джин, пожалуйста… Я хочу тебя. Никогда я так в жизни никого не хотел. Сделай что-нибудь, умоляю, — голос Намджуна срывается.       Он не любит просить, даже ненавидит. Но с Джином все по-другому.  — Как пожелаешь, — и непонятно кто кому подчиняется.       Сокджин проводит языком от основания члена к головке, захватывает ее губами, погружая в рот. Посасывает, откровенно наслаждаясь этим и возбуждаясь. Он отрывается от столь сладких ласк и вновь спускается вниз, оставив на члене руку, двигая ей пока медленно и размеренно. Сокджин целует внутреннюю сторону бедер и ведет языком, в этот раз не останавливаясь, захватывая и мошонку. Оставляет там легкие поцелуи, не засасывая кожу. Он целует, лижет член Намджуна, пока тот не становится мокрым от его слюны, а затем расслабляет горло и берет во всю длину.  — Ох, хороший мой, самый лучший. Люблю тебя больше всего на этом свете, — задыхается Намджун стоном, густым и сладким. Низким в горло. Сокджин берет глубоко, и это сводит с ума, размывает мир вокруг и все предыдущее, что было до этого момента.       Потому что ничего не было на самом деле. Мир рождается для него заново сейчас. И Сокджин в нем — творец, солнце и луна. Намджун закидывает голову назад, кусает губы, и в голове столько всего несказанного. Крутится на языке, но такое в словах не выразишь, жестами не покажешь. Оно просто есть, витает в воздухе, проходится разрядами по телу. Чистое, неразбавленное наслаждение.       Сокджин держит его за бедра, хотя в таком положении Намджун и так не может сильно дергаться. Власть над чужим удовольствием пьянит, будоражит, разрешает зайти чуть дальше. Сокджин выпускает член изо рта и рисует на нем рукой спирали, закручивает. После чего берет снова еще глубже, касаясь кончиком языка мошонки. Ему бы хотелось не выходить из этой спальни никогда, провести здесь хотя бы месяц, чтобы ласкать, мучать, чтобы самому раскладываться на этой постели. Сокджин стонет утробно, сглатывает, отчего по члену Намджуна проходит еще одна волна удовольствия.       Намджун не может унять эту мелкую приятную дрожь, которая разливается по телу девятибалльными волнами. Словно все его нутро вытягивают эти чудесные губы и руки. Химия, магия.       У Намджуна не хватает фантазии и здравого смысла, чтобы описать происходящее волшебство. Это зашкаливающий адреналин, это острота в миллионы сковиллей, это все, чего ему так долго не хватало.       Он едва не плачет от удовольствия.       Ладони Сокджина продолжают ласкать его. И Намджун, если бы мог, пал на колени перед ним, как перед божеством. Все кажется более резким и острым. Но даже с закрытыми глазами Намджун видит эту довольную улыбку — любимую, и понимает, что она для него словно спасательный круг.  — Сокджин, как я раньше жил без тебя? Представить не могу.       Намджун на грани истерики и самого лучшего оргазма, слезы собираются влагой под закрытыми глазами, и это говорит больше, чем даже самые красивые слова.       Сокджин улыбается. Он проводит носом по бедру Намджуна, оставляет на нем поцелуй. Но практически сразу возвращается к члену, чтобы не терять ритм. Сокджин ласкает ртом, поигрывая с головкой языком и руками. Он не ускоряется, держит ровно, буквально чувствуя, что Намджун на грани. Сокджин не отвечает на чужой вопрос, зная, что он не требует ответа. Он и сам не знает, как существовал раньше, почему секс никогда не приносил столько удовольствия, хотя любовники были и опытнее. Но им всем чего-то не хватало. Сокджин не жалеет о том, что делал, того, что все они не проснулись, ему тоже не жаль. Он хладнокровно перелистывал страницу за страницей, чтобы наконец добраться до своего финала, до своего краха. Сокджин больше не примет ни один заказ. Он отдает сейчас всего себя и на других просто не останется.  — Сокджин, пожалуйста… Я сейчас кончу, — Намджун не любит умолять или просить. Но сейчас совсем другой случай.       Сокджин останавливается. Он тяжело дышит и с удовольствием пошел бы до конца, но в их игре все еще неизвестно кто и кому подчиняется. Руки скользят по животу. Сокджин садится на Намджуна сверху и гладит грудь, подбирается к шее. Он сжимает ее пальцами, чувствует пульс, то как Намджун сглатывает. Сокджин ловит всем телом мелкую дрожь. Сладкую. Она крупинками сахара рассыпается по коже. Сокджин трется о чужое тело, как кошка, сползает вниз и гладит ноги, а затем развязывает ленты, сковывающие щиколотки Намджуна. Игра еще не закончена, но правила изменились.  — Я люблю тебя, — Сокджин шепчет, как мантру, когда помогает Намджуну развернуться и встать на колени.       Он — и раб, и хозяин, властелин, склонивший голову. Сокджин не может перестать трогать, не может унять желание прикоснуться ко всему, что видит. Руками и губами, с особым трепетом, подобным тому, что овладевает, когда берешь в руки редчайшую вещицу. Сокджин выуживает из-под подушки смазку и презервативы. Он не хочет торопиться, не хочет лишних неудобств, поэтому сначала просто поглаживает, надавливает. Лишь после этого, обильно смазав пальцы, вводит один из них в Намджуна.  — Сокджин, я люблю тебя больше всего на свете… Ах.       Намджун выгибается и шипит — пальцы Сокджина хоть и доставили легкий дискомфорт на несколько секунд, но тут же превратились в сгусток наслаждения.       Звуки, даже сбитого дыхания, кажутся слишком громкими, любое прикосновение обжигает. Намджун подается назад, стонет тихо, закусывает пересохшие губы и хочет только одного, чтобы этот момент не заканчивался никогда, зациклился. Сокджин подготавливает его терпеливо, наслаждаясь реакциями, осыпая поцелуями спину. Ему нравится чувствовать губами, как Намджун вздрагивает, ловить легкую вибрацию от стонов. Сокджин проводит руками по чужой спине после того, как надевает презерватив, и прижимается членом между ягодиц. Пальцы скользят по коже, и в этом столько невысказанного, что Сокджин и сам стонет, когда наконец входит медленно на всю длину. Он сжимает бока Намджуна, упирается лбом в его спину и задыхается от неожиданно накатившего восторга, что подступил к самому горлу.       Намджун стонет тихо и хрипло через плотно сжатые губы. Давно ему не было так хорошо. Он чувствует, как влага скапливается у него на затылке, бедрах. Колени проезжаются по простыням, но руки Сокджина надежно и крепко удерживают на месте. От жары и переизбытка ощущений у Намджуна начинает кружиться голова, под глазами бегают белые пятна.  — Быстрее, пожалуйста, сильнее, хочу, чтобы весь ты остался метками на моем теле, — стонет Намджун протяжно и низко, запрокидывая голову, подставляя свою шею под поцелуи.       Сокджин ускоряется, сжимая бедра, оставляя на них следы от своих пальцев. Он впивается ногтями не сильно, но вполне ощутимо, когда на очередном витке просто не может справиться с эмоциями и все в который раз идет не по проторенному пути. Ему хотелось быть нежнее, мягче, хотелось обволакивать Намджуна теплым покрывалом и неторопливо, словно вытягивать из него оргазм, выпивать по глотку. Но сейчас Сокджин движется быстрее, резче, наблюдает за тем, как натягивается лента, привязанная к кровати, как она дергается. Он набирает темп снова и снова, пока движения вдруг не становятся рваными, сбившимися, пока вовсе не прекращаются — и нет, Сокджин не устал.       Ленты на руках Намджуна слабеют и больше не стягивают его запястья. Сокджин снимает их, оставляя лишь повязку на глазах, которую теперь можно убрать при желании. Он вновь просит перевернуться и лечь на спину. Целует шею, проходится легкими укусами по ключицам и дает, в первую очередь себе, возможность немного остыть.  — Ты можешь оставить повязку или убрать, — Сокджин прикусывает мочку уха, проводит языком по линии челюсти и поцелуями по самой границе повязки. — Можешь дотронуться до меня.       Намджун, не задумываясь, срывает повязку. Жмурится сначала — свет, даже приглушенный, кажется слишком ярким — и тянется за поцелуем, обнимая Сокджина за шею, рывками выдыхая ему прямо в рот. Он прижимается ближе, тянет на себя, словно хочет вплавить чужое тело в собственное.  — Хен, — выделяет Намджун немного с издевкой, — может, продолжишь? Или уже устал?       Сокджин слегка прикусывает его щеку, одну из этих прекрасных ямочек, которые появляются, когда Намджун улыбается.  — Я думал сначала перекусить, но раз ты настаиваешь.       Сокджин улыбается и вновь ныряет в поцелуй, страстный, яркий. Он разгорается, как пламя от маленькой искорки. Сокджин стонет в чужие губы, шепчет что-то, прежде чем оторваться от столь сладкого процесса и, пробежавшись поцелуями по груди Намджуна, вернуться к тому, на чем они закончили. Толчки глубокие, резкие. Сокджин выдыхает в такт им, зажмуривается и буквально падает вперед, чтобы двигаться, оперевшись на руки, чтобы быть как можно ближе.       Намджун с удовольствием подмахивает, улыбается, кусает чужие губы. Одну руку он кладет Сокджину на спину, обнимая. Второй он быстро начинает ласкать свой член, чувствуя, как жар начинает разгораться еще сильнее где-то внизу живота.  — Я… Уже близко, Джин. Люблю-люблю-люблю, — словно в бреду шепчет Намджун, задыхаясь, путаясь в словах. В голове совсем пусто — и это непередаваемое чувство, когда отпускаешь все проблемы, оставляя только тепло и любовь.       Сокджин не может ответить сразу. Он сжимается, останавливается, ловя всем телом сладкую судорогу. Вцепляется рукой в плечо Намджуна и делает еще несколько движений, приоткрыв рот в беззвучном стоне. Оргазм закручивается спиралью где-то внизу, лишая возможности вздохнуть. Разворачивается секундой позже, бьет по ногам, вызывая дрожь. Стон все же вырывается, протяжный, сладкий, и Сокджин топит его в чужих губах.  — Я люблю тебя, Намджун. Как же я люблю тебя. Я люблю тебя, — он улыбается так тепло, словно внутри него родилась сверхновая.  — Я хочу провести всю свою жизнь только с тобой, — задыхаясь, тихо говорит Намджун. — Я готов все бросить ради этого. Ты — самое лучшее, что со мной случалось за почти тридцать лет. Мы познакомились совсем недавно, но мне кажется, что я люблю тебя уже целую вечность.       Намджун улыбается, пытаясь прийти в себя после мощного оргазма, который до сих пор отзывается сладкой дрожью во всем теле. Сокджин прижимается к нему, словно ищет спасения в чужом тепле, очищения от всех грехов, прошлых и будущих.  — Я тоже этого хочу, Намджун. Но есть дела, которые нужно завершить, — он вновь касается чужих губ, прикрывая глаза. — Ты же сам говорил, что твои люди для тебя как семья. Ты не можешь их бросить. И у меня есть свои алые ленты, — Сокджин прижимается ухом к груди Намджуна, слушая биение сердца. — Но я бы хотел разделить с тобой вечность.  — Что за дела? — сразу напрягается Намджун. — Что нам может помешать быть вместе?  — Нам ничего не может помешать. Нет в мире ничего, что заставит меня любить тебя хоть чуточку меньше. Но, как минимум, необходимо передать часть дел, закрыть долги. Если я не буду вылезать из постели, посетителей отеля в центре Сеула сожрут тараканы. И не так давно ты сам не мог оставить бизнес даже на пару дней.  — Сейчас мне кажется, я готов его оставить… Какую-то часть, по-крайней мере. Мой лучший друг отлично ведет все дела. Я достаточно отработал, чтобы хоть немного теперь отдохнуть. Думаю, у тебя тоже найдется достойный кандидат на роль хотя бы временного заместителя, — урчит Намджун, обнимая Сокджина, легко поглаживая его по спине.  — Конечно найдется. Нужно просто оформить все это подобающим образом, — тот возится, поднимается немного выше и утыкается носом куда-то в шею. Сокджин боится поднять голову и посмотреть Намджуну в глаза, кажется, что тогда он не справится. — Давай больше не будем говорить о делах.  — Хорошо, я сам от них устал. Может, лучше в душ? — Намджун поводит бровями и целует Сокджина куда-то в щеку.  — Идем. Буду целовать тебя под дождем, — Сокджин посмеивается, пытаясь снять с себя какое-то липкое оцепенение. Душ сейчас очень даже кстати.       В ванной комнате, при желании, можно устраивать вечеринки. Небольшие, конечно, пару десятков не влезет, но двое точно могут чувствовать себя совершенно свободно. Сокджин включает воду и затаскивает Намджуна под струи воды. Это действительно помогает. Очищает мысли. Сокджин заталкивает переживания подальше — для них еще слишком рано, еще будет на это время. Сейчас он скорее предпочтет наслаждаться каждой минутой, каждым мгновением рядом с Намджуном.  — Хочу, чтобы так было всегда. Задержать эту идиллию, — выдыхает Намджун, лениво скрабируя мочалкой свою и так покрасневшую кожу. — Ты и я. Никакого стресса на работе, разборок с… конкурентами. Только мы вдвоем. В том самом пресловутом домике где-нибудь на Чеджу или на Гуаме. Я, наверное, слишком все идеализирую, да? Но с тобой по-другому не получается.       Намджуну, правда, чуточку страшно, что все это может рухнуть в один момент.       Что всю эту любовь он придумал себе, вообразил. Может, Сокджин вообще уйдет от него, когда узнает реальное положение его бизнеса. Но это все не сейчас. Он готов откладывать момент, когда реальность накроет его с головой и придется все рассказать, еще на очень долгое время. Лишь бы побыть в этом времени чуточку дольше. Влюбиться сильнее и влюбить Сокджина в себя до конца.       Чтобы ничего уже не могло им помешать.  — Мне очень нравятся такие перспективы. Можно еще завести собаку для полноты картины, — Сокджин улыбается и водит руками по чужой груди. Он делает это бездумно, больше на автомате.       После душа они вновь возвращаются в постель. Сокджин меняет простыни, поправляет подушки и складывает в шкаф свои ленты. Пара бокалов вина, чтобы расслабиться и еще немного посидеть рядом в тишине, привалившись к чужому плечу.       Под одеялом так тепло и уютно, словно там отдельный мир, в котором можно спрятаться от демонов и монстров. Эта хрупкая на первый взгляд защита может оградить от всего на свете, кроме собственных мыслей. Они лениво целуются, гладят друг друга, запуская пальцы в невысохшие еще волосы. Идиллия. Маленький рай на двоих.  — Сокджин, я никогда и ничего обычно не прошу, тем более не умоляю. Меня жизнь воспитала в очень строгих условиях: если ты где-то прогнешься, то потом прогнут тебя. Да и специфика работы не располагает. Но сегодня я хочу попросить тебя кое о чем. Не оставляй меня. Пожалуйста. Я говорю о невозможных, наверное, вещах, мы ведь ничего друг другу не обещали. Но я уже не вижу своей жизни без тебя, Джин, — Намджун говорит серьезно, но глаза у него влажные. Он не заплачет, нет. Но эмоции, наконец, свои готов показать.  — Я люблю тебя, Намджун. Я всегда буду с тобой. Навсегда, — Сокджин обнимает его за шею, прижимается и целует, вкладывая в этот поцелуй намного больше смыслов, чем тот способен в себя вместить. Сокджин не лжет. Свое сердце, свою душу он оставляет здесь. А тело… Слишком нестабильный объект, чтобы брать его в расчет.       Сокджин закрывает глаза. Он не хочет отпускать Намджуна, хотя уже жарко и совсем скоро станет невыносимо. Но Сокджин, как губка, забирает все это себе, запоминает кожей отпечатки чужих ладоней.       Навсегда.       Намджун не может не верить чужим словам — столько в них искренности и любви. Как можно в подобном сомневаться?       Он улыбается Сокджину в ответ и ничего не отвечает — больше и не нужно. Обнимает крепче, прижимает к себе, губами касаясь каждого миллиметра светло-молочной кожи, и закрывает глаза. Усталость тяжелого дня накатывает словно тяжелая волна. Намджун засыпает моментально, с улыбкой на губах и без привычной морщинки на переносице.  — Я люблю тебя, Намджун, — шепчет Сокджин, когда открывает глаза немногим позже. Чужое дыхание выровнялось, а это значит, что Намджун уже крепко спит. — Прости, любовь моя, — шепчет он, поворачивая кольцо на пальце доведенным до автоматизма движением.       В шею Намджуна входит тонкая игла, но он этого почти не чувствует, лишь морщится совсем немного. По шекам Сокджина текут слезы: именно себя он убил в этот момент и перешагнул через собственный труп. Он не будет ждать прощения за свой поступок. Предательство, как преступление, не имеет смягчающих факторов.       Что ему оставалось?       Признаться? Смотреть в любимые глаза в надежде, что простит. Сокджин сам себя простить не может, но и поступить по-другому тоже. Он всегда держит слово, всегда выполняет обязательства, чего бы это ни стоило. Да и не предполагал он никогда, что может полюбить. Это в голове не укладывалось. Не после того что было, не после тех отношений, той боли. Не после всего этого впускать кого-то. Возможно, срабатывал страх повторения или что-то еще, но Сокджин даже симпатии по-настоящему к своим пассиям никогда не испытывал и неважно, откуда были его кавалеры: заказы ли или мимолетные встречи в клубах. Они были милы, на вкус Сокджина, интересны, красиво играли в любовь, но желания повторить не вызывали. Он жил так, словно тот человек просто выключил, уходя, рубильник, потушил весь свет.       Но и это еще не все. Сокджин не хочет терзать ни свою, ни чужую душу сомнениями. Намджун простит его, останется с ним. Но сможет ли доверять в таком случае, сможет ли повернуться спиной, доверит ли вновь связать свои руки или будет ждать ножа в спину, даже не признаваясь себе в этом, ждать подвоха в словах или движениях. Смогут ли они принять прошлое друг друга?       Возможно.       Нужно время, которого нет. Чонгук не дурак и не будет ждать вечно, пока они определятся. У него есть цель. Его красная дорожка расстелена из трупов врагов. Кем станет Сокджин, предав, догадаться не сложно. Он дает Намджуну еще один шанс на жизнь, еще одну возможность избежать смерти. Это его подарок.       Сокджин проходит по комнате, трогает вещи Намджуна кончиками пальцев. Он долго смотрит в окно, прислушиваясь к чужому дыханию. Все в порядке. Этот наркотик действует медленно. Намджун лишь утром почувствует жуткое недомогание, он будет на грани, но не перешагнет ее.       Сокджин собирает свои вещи, одевается и выходит из номера, прикрыв за собой дверь. Завтра в отеле тоже никого не будет. Намджуна никто не побеспокоит, да и после дано распоряжение ничему не удивляться и помалкивать. Улица встречает Сокджина дождем, видимо, само мироздание оплакивает сейчас смерть чужой любви. Такая мелочь в масштабах вселенной. Планеты продолжают свой бег по кругу, часы не остановились, никакой глобальной катастрофы, лишь личный крах вселенной. Сокджина не держат ноги. Он не в силах совладать с собой и просто падает на колени, задирая голову и пытаясь затолкать в грудь хоть немного воздуха. Завтра он должен показаться Чонгуку, должен играть роль киллера, выполнившего свою работу. Иначе тот обо всем догадается. Сокджин обязан дать Намджуну еще один шанс, чтобы тот закрылся, спрятался, бросил все и остался жить.       Сокджин с трудом поднимается с земли и просто идет. Он не знает, сколько проходит времени до того момента, как руки и ноги совсем коченеют из-за промокшей насквозь одежды. Сокджин вызывает такси и добирается до дома. Водителю нет дела до его вида, до его слез, ни до чего. Его вселенная цела, в его вселенной две дочки и жена.       Сокджин не идет в душ, лишь скидывает в коридоре с себя мокрые тряпки. Мозг, как на повторе, прокручивает образ Намджуна: его слова и его движения. Сокджин и сам не понимает, чего он сейчас больше хочет: никогда не забывать или стереть это из своей памяти навсегда. И то и другое просто сведет его с ума одним прекрасным утром, когда в очередном проходящем незнакомце он заметит те самые черты.       Сокджин забрал ленты с собой. Он связывает ими свои руки, затягивает узлы зубами и воет в потолок, как волчица, потерявшая за ночь весь свой выводок.       Другого выхода не было — никакой лазейки, никакого пути или какого-то шанса поступить иначе. Сокджин принял это решение. Это его выбор, его гильотина. Это однажды убьет его, но Намджун будет жить.