Судьба/Конец

Широ Эмия умер. Умер окончательно и бесповоротно с первого же удара каменного меча Берсеркера, и даже исцеляющие ножны, которые Илиясфиль чувствовала внутри него, оказались абсолютно бесполезны. Она удивилась — как, оказывается, легко убить человека! — и неожиданно ощутила поднимающееся откуда-то из груди душное чувство, готовое выплеснутся наружу слезами — то ли злости, то ли обиды от неудавшейся мести («Он даже ничего не успел понять!»), то ли жалости к ни в чём, в общем-то, не повинному пареньку с тёплыми карими глазами. «Дура, — тут же одёрнула себя Илиясфиль, — зачем его жалеть? Он жил эти десять лет припеваючи, окружённый любовью и заботой, которые должны были предназначаться тебе. Кирицугу... Почему? Чем этот мальчишка лучше меня? Тем, что рождён от обычной женщины, а не бедной куклы, которая будет слепо любить тебя несмотря ни на что, просто потому что в ней это заложено? „Это же не человек, так, предмет в форме человека, разве можно предать вещь?“ — думал ты, а, Кирицугу? А этот паренёк? Любил ли ты его? Или и он был нужен тебе для какой-то неведомой благой цели, о которой с таким восторгом говорила мама? Несчастная, глупая мама! Ты бы и этого, кареглазого, выбросил, как надоевшую игрушку? Ну а если — нет, если в твоей чёрной душе ещё осталось что-то человеческое, надеюсь ты видишь меня сейчас и тебе больно, очень больно. Ты умер, так и не дождавшись меня, моей мести: умер спокойно и тихо, но я надеюсь, что ад существует — он должен существовать хотя бы для одного тебя — и ты страдаешь там больше всех грешников вместе взятых, потому что нет ничего хуже предательства, особенно тех, кто слабее и глупее и ничем не может ответить...» Огромная красная луна выползла из-за туч, и её свет тонкой дорожкой пролился на реку, а затем добрался до моста, где заплясал в ещё свежих лужах крови. Что-то сверкнуло в отделённой от тела и полураздавленной руке. Илиясфиль наклонилась и аккуратно, двумя пальцами, вытащила из кровавого месива кулон с алым самоцветом. В камне едва уловимо чувствовались следы магической энергии — должно быть, его опустошили совсем недавно. «Откуда это у него? — она сунула находку в карман пальто, предварительно завернув в белоснежный носовой платок, — Кирицугу подарил? Разве он использовал магию драгоценностей?» Илиясфиль рассеянно посмотрела вокруг, словно ища чего-то, и вдруг дёрнулась, встретившись взглядом с застывшим и неестественно выпученным карим глазом — второй такой вытекал на асфальт, смешиваясь с размазанным мозгом. Она зажмурилась на мгновение и резко повернулась к безмолвно возвышающемуся у неё за спиной Слуге, выдохнув: — Домой, Берсеркер. Гигант, всё это время недвижимый, словно вытесанное из скалы изваяние, мгновенно наклонился, с удивительной аккуратностью подхватил Илиясфиль, посадил её себе на загривок и вихрем понёсся в сторону леса. Она поёжилась от колючего ветра и зарылась лицом в жёсткие волосы Берсеркера, задумавшись: Геракл, величайших из героев прошлого, сейчас лишён воли и превращён в её марионетку, не способную даже говорить. Но возможно ли отнять у героя и полубога дар мысли? Нет, нельзя — Илиясфиль чувствовала, — не может Геракл быть всего лишь бездумной куклой, пусть даже и ведёт себя, как будто так и есть. Должно быть, он чувствует себя ужасно униженным. Возможно, обрети он свободу, огромный каменный меч в тот же миг обрушился бы на Илиясфиль. Она понимала это слишком хорошо. Понимала потому что как никто другой знала, насколько сильно марионетка может ненавидеть своего кукловода.