Мы живы(е)

Тяжелое свинцовое небытие растекалось по телу, не желая отпускать. Сознание рвалось наружу, но снова и снова натыкалось на глухие стены. Ничто и нигде заполняло все вокруг. Вспомни. Вспомни. Где-то рядом в этом странном не-пространстве слышались чьи-то болезненные стоны. Снова. Кто ты? Вырваться. Бежать. Сломать эти бетонные стены, разнести на атомы. Сознание по каплям вливалось обратно в тело. Он будто вынырнул с огромной глубины. Чей-то дрожащий голос вдруг запел какую-то унылую песню на незнакомом языке. Он звучал как заезженная пластинка, снова и снова повторяя один и тот же нудный мотив. Вынести это было еще труднее, чем стоны с соседней койки. Где ты? Постепенно приходило осознание. Он попытался разлепить невыносимо тяжелые веки. Затуманенный взгляд зацепил только островки света на потолке. Он попытался встать, но что-то ему мешало. Повернув голову, он понял, что левая рука прикована наручниками к спинке кровати. Несправедливо. Это несправедливо. Воспоминания накатили безжалостным цунами. Голова едва не взорвалась от невыносимой боли. "Ты хоть понимаешь, что ты сделал, Манфред? Молись, чтоб парень выкарабкался, иначе сядешь уже за умышленное убийство. Я тебе это устрою!" Долгие сутки в "аквариуме" местного полицейского участка. Идиотские обвинения. "Я ничего не скажу без моего адвоката," – упрямо твердил он на все вопросы копов. И пусть на теле уже нет живого места, а правый глаз почти не видит. Есть кое-что гораздо больнее дубинок легавых. Плевать, что будет дальше. Просто плевать. В один из дней его вытаскивают из "аквариума" и ведут в какой-то крохотный полупустой кабинет, где его уже ждут. Скованный по рукам, он плюхается на стул. Напротив сидит совершенно незнакомая, совсем юная девушка. – Общайтесь, – бросил приведший его коп. – Если что, я за дверью. Он внимательно разглядывает собеседницу уцелевшим левым глазом. Девушка невероятно красива, белокурая, изящная, похожая на хрупкую фарфоровую куколку. – Меня зовут Хлоя, – она ласково улыбается, голубые глаза светятся радушием. – Вы не адвокат, – бросает он. – Я от доктора Камски. Он хочет помочь вам. – Не знаю никакого… – Он близкий друг вашего отца, – она на секунду запинается. – Был. Примите наши соболезнования. Доктор тоже очень скорбит. В нем тихо закипает ярость. Он изо всех сил давит в себе это чувство – слишком хорошо помнит, к чему оно привело в тот роковой день. – Мы хотим помочь. Теперь ему уже никто не поможет. – Мы вытащим вас отсюда. И какова же цена? Почему-то он не задает этот вопрос вслух. Хлоя протягивает ему какие-то бумаги. Он подписывает не глядя. Не все ли равно? В ту же ночь его увезли из участка. Все следующие дни слились в одну непроницаемую серую вязкую массу, время скрутилось в узел и замкнулось в самом себе. Он не мог понять, провел он в этой душегубке несколько дней или несколько месяцев. Я не сумасшедший. Он не знал, что задумал таинственный Камски, но находиться здесь было невыносимо. Если в участке держали в плену лишь тело, то здесь пытались поработить и его сознание. Этого он им не позволит. Дрожащий голос снова завел свою заунывную песню. Сознание с каждой секундой прояснялось, пока действие лекарств постепенно сходило на нет, и все сильнее росла в нем жажда жизни. Жажда свободы. Помни, кто ты. Он не сдастся. Ни за что. Меня. Зовут. Маркус.