Стерпеть боль

***

Уже безумие крылом Души накрыло половину, И поит огненным вином, И манит в черную долину. И поняла я, что ему Должна я уступить победу, Прислушиваясь к своему Уже как бы чужому бреду.

  Вниз. Вверх. Вниз. Диафрагма, словно техническая пластина, приводит в движение огромный механизм. Вверх. Вниз. Он чувствовал каждую мышцу, каждое движение сустава, следование крови по всем мельчайшим капиллярам, сокращение каждого желудочка и предсердия. Ощущения были обострены: Себастьян знал, что здесь, "дома", надо быть начеку. Воздух, наполненный ядовитыми миазмами, нещадно обжигал рёбра изнутри. Шаги совершались почти бесчеловечно-механически. Зачем он идёт? Что он там ждёт? Награду, покой или сон? Но это просто дорога. Ты просто идёшь. Не больно. Не страшно. Немного опасно. Просто отрезок, который надо пройти. Тебе надо дойти. Ты просто идёшь. Это просто дорога, по которой ты идёшь. Себастьян то и дело твердил про себя: — Я иду. Я пошёл. Я иду, не бегу. Я иду, как могу. Я просто иду. В конце пути что-то обязательно будет. Эта сила несёт меня больше, чем я. Я иду, молодец, правильно, так. Я иду за ответами. На том берегу. Я иду к тебе... Ему не было дела до чертей, демонов и безбожников. Он просто шёл. Шёл вдоль Ахерона, намереваясь достигнуть самого центра. Там его ждут. Река Ахерон опоясывает все круги Ада. Вытекающие из неё ручьи к пятому кругу становятся багрово-чёрными и впадают в Стигийское болото, которое омывает стены города Дита, где начинается пропасть нижнего Ада. Ещё ниже он становится Флегетоном – кольцеобразной рекой кипящей крови. Потом в виде кровавого ручья он пересекает лес самоубийц и пустыню, где падает огненный дождь. Отсюда шумным водопадом он свергается вглубь, чтобы в центре земли превратиться в ледяное озеро Коцит. Пристанище первого падшего ангела располагалось где-то между пустыней и водопадом. Идти было сперва трудно, но вскоре мысли о встрече с Катрин прибавили демону сил. Под ногами мелькали черти, норовя выпытать у Себастьяна какую-либо информацию: — Господин Михаэлис, не затруднит ли вас объяснить цель вашего прибытия? — быстро пролепетал мерзкий чертёнок с трезубцом в руках. — Любезный, какими судьбами в Преисподней? Неужто решили вернуться? — Эй, нардист, куда несёшься в таком виде? Последняя реплика вызвала у дворецкого тихий смешок: — Да как ты смеешь, ничтожество, говорить обо мне подобные вещи?! Себастьян выцепил взглядом того самого наглеца из толпы образин и в ту же секунду очутился около него. В глазах дворецкого играли багровые огоньки, знаменуя гнев демона. Дыхание Михаэлиса стало порывистым, ладони сжались в кулаки. Малиновое пламя поглотило негодника в мгновение ока, сжирая его безобразное тельце. После красочного фаер-шоу Себастьян объявил: — Так будет с каждым, кто осмелится болтать лишнее. Совсем нюх потеряли, дряни. Управы на вас нет, но я это быстро исправлю. С гордым видом Михаэлис двинулся дальше. Оборачиваться нельзя. А в мыслях только она. Он не знал, как они вернутся, что он будет делать потом, но точно знал, что без неё он не уйдет. Эта боль, невесомая, почти неосязаемая. Боль, которая обжигает тебя изнутри. Ты бы и рад от неё избавиться, только вот лекарства от неё не придумали. Скоро его ждала переправа. Его попутчик молчалив, услужлив и морально опустошён. Харон – перевозчик душ умерших через Ахерон. Мрачный, неопрятный, грязный, лицо, обросшее клочковатой седой бородой, впалые щёки, безобразно висящий плащ, завязанный на плечах узлом. В правой руке он держит шест, левую вытягивает вперёд, дабы взимать плату за перевозку. Когда Себастьян приблизился, мгновенно встретился взглядом с неподвижно горящими глазами Харона и, кажется, всё понял. Старик узнал его. Демон молча протянул ему один соверен и шагнул в лодку. Молчание нарушил внезапно оживившийся Харон: — Ну, Гадриэль, надолго к нам? Или проездом? — усмехнулся паромщик. Обращение Харона заставило Себастьяна напрячься: его уже лет пятьсот никто так не называет. Всё это время он был как бы "безымянным" диверсантом. До этого двести лет действительно предоставлялся Гадриэлем. Дворецкий не растерялся и ответил: — Знаете, а я ведь с недавних пор взял другое имя: теперь я Себастьян Михаэлис, — заметив лукавую усмешку на лице старика, демон продолжил холодно. — Вам скучать не придётся, я скоро вернусь на землю, меня здесь больше ничего не держит... Почти, — Себастьян запнулся перед последним словом, будто уверяя себя в том, что всё ещё свободен от какого-либо влияния из вне. Старик был довольно опытен и мудр, однако это не мешало ему быть грубым и прямолинейным: — Если ты хочешь провернуть очередную афёру, то у тебя ничего не выйдет, я попросту не переправлю тебя на другой берег, хитрый ты поганец! Старость совсем не уважаешь, — Харон запнулся, но решил продолжить. — Да ты вообще никого не уважаешь, ни о ком не думаешь, — заметив некое подобие недовольства вперемешку со стыдом, паромщик смягчился, — знаешь, как мне тяжело переступать через установленные Господом запреты. Гадриэль, пойми, ты не сможешь вытащить кого-либо или что-либо отсюда. Себастьян решил не отступать, а попробовать договориться: — Послушайте, она не заслуживает этого, ей здесь не место, она страдает... — Михаэлис запнулся: ком в горле не дал ему договорить, он изо всех сил пытался оправдать Катрин. — Ах вот оно что! Всему виной смертная женщина. Это печально, я надеялся на то, что тебя не постигнет эта участь, очень жаль. Очень, — на этом моменте старик опустил голову, печально вздохнув. — Кто эта счастливица? — Катрин, её зовут Катрин, — как-то по-детски несмело пробормотал дворецкий. — Вы знаете? Знаете, какая она чудесная? Какие у неё глаза, руки, плечи... Не хотелось, чтобы это досталось кому-то другому, кроме меня самого. Это было моим, а потом его отобрали. Я был ей нужен, я охранял, защищал её как мог. А в конце концов не доглядел, — заключил демон, растерянно смотря вдаль. — Мой мальчик, значит, такова воля Божья. Быть может, она поплатилась за грехи своих родителей или предков. — Вам самому не смешно от этого? С какой это стати она должна платить за промахи её родственников? Если Господь думал, что таким образом люди будут задумываться о будущем своих детей и внуков, вследствие чего совершать меньше проступков перед Ним и перед собственной совестью, то он глубоко ошибался. Люди жуткие эгоисты, их не будет волновать то, какой жизнью будет жить их следующее поколение. Их скорее волнует то, как достойнее всего жизнь свою прожить да след хоть какой после себя оставить. Всё во славу самого себя. Люцифер не зря бунтовать вздумал на Небесах. — Молодой ты ещё, Гадриэль, пыл усмири, иначе беды не миновать. О ней подумай. Какое это потрясение будет, как она мирскую оболочку заново будет обретать? Ты знаешь, каково это, сам был в похожей ситуации, пожалей её. Только что про эгоизм разглагольствовал, а сам... Себастьяна не устроил ответ Харона, поэтому решил попытаться ещё раз убедить его в обратном: — Катрин ведь скучает, тоскует по миру. Настолько чётко натура проглядывается, она временами просто светилась изнутри. Это столько чувств и эмоций, такой поток мыслей. Разных мыслей. Но поразительно честных и искренних. Она ждёт, мне надо хотя бы объясниться с ней. Катрин до сих пор думает, что я являюсь убийцей. Я уверен, что она всё вынесет, мне повстречалась сильная духом девушка, я ей помогу пережить этот момент. Харон внимательно дослушал собеседника, после чего прищурился и окинул взглядом водную гладь. Он размышлял, какой поступок является благоразумным и справедливым. Его мысли прервала внезапно возникшая рука на бортике лодки. Кажется, они лицом к лицу встретятся с загадочным безбилетником.