Укрощение строптивых

Ренджи с трудом разлепил глаза и уткнулся взглядом в потолок. По потолку весело разбегались тонкие трещинки, напоминающие паутину. Он подумал, что в центре этой паутинки находится он сам, связанный липкими нитями, из которых уже никогда не выбраться. И самое смешное заключалось в том, что он, как глупая муха, попал в нее по собственной воле. Паутина олицетворяла его желания, в которых он запутался так, что мама дорогая! Раньше, когда он еще до конца не осознавал своих истинных чувств к Бьякуе, недоумевая и пугаясь, отчего так сильно начинало биться сердце при приближении капитана, он думал, что от страха. Страха не оправдать ожидания, доверия, звания его лейтенанта. Хотя, разве кто-то вообще может оправдать его ожидания? Ренджи всегда полагал, что идеалов не существует, по крайней мере, в реальной жизни. Они на то и идеалы, чтобы стремиться к ним, но никогда не достигнуть. Если достигнешь, тебя ждет пустота. Для достижений есть цели. Если не к чему стремиться, какой смысл существовать? А вот Бьякуя был идеальным сам по себе, трудно было допустить мысль, что ему есть к чему стремиться. И действительно, к чему? Если бы Ренджи знал капитана в детстве, то он очень бы удивился, что у них есть что-то общее, кроме знака 6 отряда. Поэтому он видел то же, что и большинство – пустоту в душе и сердце Бьякуи. Нет, конечно, были легендарная гордость, честь, благородство и иже с ними. Другая пустота. Человеческая, эмоциональная, чувственная. И как его угораздило полюбить все это? Или же… Наверное, он хотел, чтобы Бьякуя жил по-настоящему, чтобы заполнил эту пустоту. Им, Ренджи. Его жизнерадостности хватило бы на двоих, если бы только он позволил. Позволил бы Ренджи хоть раз показать, что может быть по-другому. Вместе с тем, класть всю свою жизнь на алтарь Кучики Бьякуи не хотелось. Но он положил, даже кинул, не задумываясь, как будто она ему не принадлежала. В чем сам не отдавал себе отчета. Хотя с виду и не скажешь, потому что столько раз шел против него, борясь за свою веру. Вот именно, что за веру, пытаясь показать, что есть что-то важнее благородного звания и дурацких книжных правил. Бесполезно. Все бесполезно. Прекрасная луна холодна и идеальна в своем одиночестве. Похмельные размышления были прерваны появлением адской бабочки, спланировавшей на голое плечо Абараи, которому показалось, что она даже вздрогнула от его дыхания, обогащенного парами ночного саке. Выслушав сообщение, лейтенант вскочил как ошпаренный, забыв про больную голову, непослушные конечности и дурной туман в сознании. Капитан вызывал его к себе! В воскресенье! С ума сойти, просто охренеть можно от такого счастья. Ну почему у него не все так, как у других лейтенантов? Хотя… нет, это прекрасно, что все не так. С грустью оглядев свое жилище, пострадавшее от вчерашней потасовки, он двинулся умываться и приводить себя в какой-нибудь вид, хотя бы отдаленно напоминающий лейтенанта. Наскоро заглотив все съестное, что нашлось в доме, поскольку после пьянки истощенный организм требовал возместить непоправимый ущерб, он попрыгал в сторону офиса. Перед дверью кабинета он отдышался, напомнил себе не подходить близко к Бьякуе и смело шагнул в неизвестность. — Доброе утро, тайчо! Вызывали? – вопрос был явно излишним, но как-то само вырвалось. — Доброе, лейтенант Абараи, — Кучики скептически поднял бровь, оглядев подчиненного мимолетным взором с ног до головы, в котором читалось, что он прекрасно понимает, насколько для Ренджи оно было добрым. Ренджи опустил взгляд и виновато теребил завязки на поясе. Ну да, с похмелья он, и что? Кто знал, что он понадобится капитану в воскресенье с утра? Да и вообще, это его личное дело, как он проводит выходные. Даже если бы он проснулся с трещавшей головой в последнем борделе Руконгая, и от него несло дешевыми духами и сексом вперемешку с саке, это было бы его личное дело. Хотя про бордели Абараи забыл уже давно. Мда… Все мысли с фатальным постоянством скатывались к одному. — Какие будут распоряжения? – хладнокровно спросил он, посмотрев прямо в глаза капитану. Бьякуя моргнул. События той ночи не выходили из аристократической головы ни на минуту. Настолько невозможным казалось то, что это все было сном Ренджи. Прости меня, Бьякуя. За что? Так велико было желание подойти, встряхнуть Абараи, чтобы весь хмель улетучился из его головы. И спросить напрямую, что значили эти слова. Я так люблю тебя, прости. Тогда он точно не был пьян, вообще ни капли. И поцелуй явно предназначался ему, но как такое может быть? Он же с Ичиго. Если бы только решиться, взять и просто спросить. Нет, лучше подойти, распустить этот дурацкий хвост, вцепиться в огненные пряди и поцеловать. Почувствовать, что тот поцелуй был для него, ощутить, как потрескавшиеся губы царапают нежную кожу, как горячий язык змеей обивается вокруг его. О, черт побери! В животе снова предательски разлилось тепло, сердце застучало в бешеном ритме, разгоняя адреналин. Ну почему он не может ничего с собой поделать в присутствии Ренджи. Каждый раз дает себе слово и каждый раз его нарушает. Не думать, не смотреть, не чувствовать. Теперь к этому списку прибавилось «не вспоминать». — Тайчо, вам нехорошо? Может воды? Или чаю? Тебя! Бьякуя отвернулся и закусил губу. Не смотреть, не думать. Он вздрогнул, когда Ренджи оказался рядом и попытался заглянуть в побледневшее лицо. Лейтенант забыл данное себе обещание не подходить близко к капитану. И теперь Кучики в полной мере мог наслаждаться амбре, исходящим от Абараи. Что его, к счастью, и отрезвило. — Абараи-фукутайчо, — он сдержался, чтобы не сморщить нос, — со мной все в порядке, чего о вас, к сожалению, не скажешь. — Простите, тайчо, — Ренджи ретировался на безопасное расстояние, — может, все-таки, чаю? — Будь любезен, только не разбей ничего. Брови Абараи поползли к переносице. Прекрасно, просто замечательно. Я о нем волнуюсь, а он о каком-то дурацком фарфоре! Ренджи вышел за дверь с таким грохотом, что Бьякуя испугался, как бы ни обрушился потолок. — Ну почему я не мог влюбиться в кого-нибудь другого, а? – размышлял он, заваривая чай, — В нормальную девушку, и не в Рукию, разумеется. Рукия была эмм…. Не ошибкой молодости, скорее, первой любовью. Ее хотелось оберегать и защищать, хотя она сама, кого хочешь, защитит. Кто же знал, что все так обернется? Что она окажется сестрой Хисаны, что ее примут в клан, и что Абараи потом угораздит влюбиться именно в Бьякую. Но его тоже хотелось защищать. От самого себя в первую очередь. От той пустоты, которая поглотила его сердце. Смешно! Кучики стали его судьбой, его жизнью, его любовью. Но кто он по сравнению с ними? Разве он может их защитить? Ренджи застыл, помешивая чай, упираясь взглядом в стену. Паутина стягивала все сильнее, и где-то на ее краю притаился огромный мерзкий паук. Имя которому – отчаяние. Но он не даст себя поглотить. Пока еще может надеяться, не важно на что. Надежду нельзя отобрать. Ее можно отпустить, как поступил Бьякуя. Но он ее не отпустит, будет барахтаться до последнего вздоха, пока он сможет держать в руках меч, пока на него смотрят стальные глаза. — Ренджи! Сколько можно… Ренджи? Рука стиснула ложечку так, что та погнулась, и он с удивлением посмотрел на нее. Обернулся к капитану. Бьякуя переводил взгляд с лица лейтенанта на ложку и обратно. Но ничего не сказал. Просто подошел, отобрал ложку и разогнул обратно. Как с ребенком. Он обращается со мной, как с ребенком. — Ты чем-то расстроен? — Нет, тайчо, — отчеканил он, отвернувшись к подносу, — ваш чай готов. — Прекрасно, неси в кабинет. У нас есть дела. Бьякуя хотел еще раз все проверить перед экспедицией в отдаленный район за западным Руконгаем. По рассказам немногих жителей, бывавших там, и данным разведки 2 отряда, в том районе творилось что-то странное. Представители отряда Куротцичи обнаружили многочисленные следы пустых, от простых до васта-лордов. Ямамото отрядил экспедицию для уничтожения холлоу, Кучики был назначен командиром. Кроме него в отряд входили Абараи, Хисаги, Иккаку, Юмичика, Куросаки, какой-то офицер 12 отряда, Ханатаро и Джагерджак. Со-тайчо даже посчитал возможным привлечь к операции арранкара. Ренджи как-то попросил его взять с ними Рукию, но он так посмотрел на лейтенанта, что тот понял, только через его труп. Впрочем, в том, что это была идея самой Рукии, он не сомневался. Через три часа все было проверено, подписаны последние бумаги, всем участникам направлены адские бабочки с приказом явится завтра утром к воротам 6 отряда. За все это время лейтенант не сказал почти ни слова. Сначала Бьякуя подумал, что из-за похмелья, но нет, уже через полчаса работы, Ренджи выглядел так же, как всегда за работой в будни. Просто молчал. На все вопросы отвечал однозначно: «Да, тайчо. Есть, тайчо. Понял, тайчо.» — но без обычного энтузиазма, как на автомате. — Я закончил, капитан, вот, взгляните, этого достаточно? – Ренджи подошел, задержав дыхание, положил исписанные листки бумаги на стол и быстро отошел обратно. Бьякуя пробежал глазами череду неровных иероглифов, похоже, лейтенант и за тысячу лет не научится каллиграфии. Хотя, что бы было, если бы Абараи стал таким, каким раньше хотел его видеть капитан? Серьезным, пунктуальным, с хорошими манерами, знаниями всех правил хорошего тона, цитирующим поэтов и свод законов на зубок, медитативно вырисовывающим иероглифы и составляющим икебаны? Восхищающимся цветением сакуры, ходившим плавной походкой, не повышающим голоса, не скалящимся как дикая кошка… Воссоздав такой образ в своем воображении, Кучики с содроганием подумал, что это – был бы уже не его лейтенант, не его Ренджи. К тому же, так интересно было наблюдать за постоянно меняющимся лицом Абараи, за его смущением или гневом, безудержной радостью и мальчишеским упрямством. Бьякуя подумал, что Ренджи все делает за двоих – смеется и грустит, сердится и обижается, наблюдая все эти чувства в нем, капитан переживал их как свои собственные. Вернее, научился со временем. И теперь все чаще подавлял в себе порывы улыбнуться или скорчить глупую гримасу вместе с лейтенантом. Предмет его размышлений вот уже минут пять стоял посреди кабинета и не подавал никаких признаков жизни. Ренджи смотрел на капитана и недоумевал, что он там такого увидел в его писанине, что за все это время даже ни разу не моргнул. — Ренджи. — Да, тайчо? — Что послужило причиной драки? — Ну… ничего, – он ожидал любого вопроса, но не этого. Когда это капитана интересовали мотивы его поступков, а не их последствия? — То есть ты полез в драку просто так? – уточнил Бьякуя. Как объяснить, что он пережил за последние несколько дней в двух словах? Больше капитан слушать не будет. Как сказать, что неожиданное появление Джагерджака в его комнате с приказом от самого Кучики стало последней каплей? Раздражение искало выход, а арранкар был очень удачной мишенью. Постоянно подыскивать подходящие слова в разговоре с Бьякуей уже тоже порядком достало, и плевать, что его не учили культуре речи, свои мысли он умеет высказывать достаточно ясно. Плевать. Он скажет. — Кучики-тайчо, — начал Ренджи ровным голосом, насупив брови и вытянувшись по стойке смирно, — я понимаю, что своим поступком я выставил в неприглядном свете себя, как лейтенанта, бросил тень на отряд и доставил неприятности лично вам. Но если бы я мог вернуть то утро назад, могу уверенно сказать, что поступил бы точно так же. Потому что, несмотря на то, что мы шинигами, наши сущности человеческие души, и мы можем испытывать чувства, которые порой от нас не зависят. А за последние дни во мне скопились негативные эмоции, которые вчера вырвались из-под моего контроля. Я сожалею, если это скажется на отряде, но абсолютно не жалею о содеянном. Такой длинной и проникновенной речи Абараи не произносил никогда в жизни, он, правда, и сам не мог точно сказать, с чего бы это на него снизошло такое вдохновение, и где он успел нахвататься таких слов, потому что стоял пораженный собственным красноречием не меньше Бьякуи. А то, что Бьякуя был поражен, было видно невооруженным взглядом. Нет, он был просто в шоке. Во время этой пламенной тирады брови Великого айсберга всея Готея неумолимо ползли вверх, глаза распахивались все шире, а после – он несколько раз открывал рот, но так ничего и не сказав, закрывал его обратно. Мечта лейтенанта сбылась прямо на его глазах, правда сам он тоже находился в тихом ахуе и не мог до конца прочувствовать всю торжественность момента. В кабинете надолго повисла удивленная тишина. — Можешь идти, Ренджи, — первым опомнился Бьякуя, усилием воли вернув себе обычное выражение лица и обретя дар речи, он уткнулся глазами в тот же листок. — Что? — Ты свободен. Абараи с минуту стоял, обдумывая, что ему делать. То ли действительно просто уйти, хлопнув дверью так, чтобы потолок все-таки обрушился на голову капитана. Какого хрена задавать такие вопросы, а потом выгонять? Тем более в своей речи он однозначно намекнул на… Да что там! Практически прямо заявил, что Кучики — бесчувственная задница. Да к тому же сказал, что не жалеет о затеянной им драке. Вот уж чего только с дуру не ляпнешь. А и поделом ему. Зато какое выражение лица было у Бьякуи. Нет, к черту, теперь я точно знаю, что ты можешь. — Тайчо, — вкрадчиво начал Ренджи, — а зачем вы спросили? — Мне стало интересно, — спокойно ответил капитан, бессмысленно перекладывая бумажки туда-сюда. — Вам стало…что? Интересно? — Ренджи, разве сегодня не воскресенье? Разве ты не хотел побыстрее управиться с делами и отдохнуть с друзьями перед завтрашним днем? – сменил вдруг тему Бьякуя. — Не понял, тайчо? Это здесь причем? – в душе Абараи разгоралась злость. — Вместо того, чтобы сидеть в душном офисе и вести со мной разговоры, — закончил тот свою мысль. В два быстрых шага Ренджи дошел до стола Кучики и навис над ним, забыв о перегаре и прочей чепухе. — А может, мне нравится с вами разговаривать? – тихо и зло проговорил он темной макушке и кенсейкану, — особенно после того, как выяснилось, что вы интересуетесь мной. Это прозвучало настолько двусмысленно, что он был уверен, следующее, что он услышит, это «Чире, Сенбонзакура!» Но этого не произошло. Капитан поднял голову вверх и встретился глазами с зарвавшимся лейтенантом. Его лицо было в нескольких сантиметрах от лица Ренджи. Это случилось первый раз в жизни, потому что личное пространство Бьякуи всегда занимало радиус чуть ли не нескольких метров. Он с жадностью разглядывал фарфоровую кожу и маленькие морщинки в уголках глаз, и сами глаза, глубокие и выразительные, обрамленные длинными ресницами, прямой аристократический (по-другому не скажешь) нос и мягкие розовые губы, такие нежные и манящие… Он сразу вспомнил свой сон, который был слишком похож реальность, ощущения на припухших губах. Вот наклониться бы еще ниже, всего каких-то пара-тройка сантиметров, и Ренджи сможет коснуться нежного рта… сможет узнать. Бьякуя же в это время (вы не поверите!) занимался абсолютно тем же самым. Нет, конечно же, первой мыслью было встать из-за стола как минимум, и в перспективе достать катану, но лишить себя возможности еще раз увидеть лицо Ренджи так близко, только уже не спящего, он не хотел. Капитан медленно проводил взглядом, будто гладил, по загорелой коже, рассматривал жесткие, словно вырезанные ножом, черты лица. А когда дошел до глаз, то даже немного растерялся. В темных глазах танцевали огненные сполохи, и было в них что-то… Что-то, что словами не опишешь. Столько много всего, и оно полыхало и рвалось наружу. Конечно, если бы внутри самого Бьякуи бушевал такой пожар, то он бы тоже не смог его сдерживать, и как еще Ренджи удается с ним справляться? А он и не замечал, что его кипучая энергия это лишь малая толика того, что скрывается за этими глазами. Глянув на сухие губы, капитан подавил в себе мгновенное желание облизнуться, иначе… Вот если Ренджи наклонится еще ниже, то… от этой мысли у него закружилась голова. В общем, неизвестно, сколько бы еще продолжалась эта немая сцена, и чем бы это все закончилось, потому что в этот, без сомнения, самый подходящий момент, их спас стук в дверь и тихий голос: — Нии-сама, вы тут? Чудесное наваждение тут же растаяло к обоюдному сожалению, Ренджи медленно выпрямился, но по его лицу бродила довольная ухмылка. Бьякуя смог наконец-то нормально выдохнуть и отпустить крышку стола, в которую намертво вцепился еще в начале. — Входи, Рукия. — Я…о-о-о…Ренджи? — Вообще-то, я здесь работаю, Руки. — Ну, сегодня воскресенье. Ой, простите, нии-сама! – заметила девушка взгляд Бьякуи. Только бедная перепутала причины. — Я пойду, тайчо? Отдыхать с друзьми, — не удержался Ренджи. И, не дожидаясь ответа, вышел за дверь. — Эммм…, — проводила его взглядом Рукия, — что это с ним? — Понятия не имею. Ты хотела что-то сказать? – ответил Кучики тоном, холоднее обычного градусов на пятьдесят, и незаметно выкинул в корзину для мусора только что нечаянно сломавшуюся в его пальцах кисточку. — Да, тут такое дело… *** Ичиго шел по лесной тропинке. Закатные лучи лениво пробивались сквозь зеленое кружево листьев, на мгновение отражаясь на его лице. Терпкий запах трав и цветов приятно щекотал нос, он поглубже вдохнул сухой воздух, наполненный дурманящий ароматом. -И-чи-го… Он обернулся, но вокруг никого не было. Показалось. Легкий ветерок колыхал верхушки деревьев, отдаваясь тихим шелестом. По небу плыли мелкие рваные облачка, предвещая такую же хорошую погоду на завтра. — Это всего лишь ветер, — подумал парень и продолжил свой путь. Вскоре он вышел на небольшую поляну, на которой росли невиданные им раньше цветы. Они чем-то напоминали васильки, насыщенным лазурным цветом и зазубренными краями, только лепестков было намного больше и размером превосходили их раза в три. — Красивые… Что-то они мне напоминают, — подумал Ичиго и, поддаваясь внезапному порыву, сорвал один. Внезапно цветок в его руках стал вянуть. Прямо на глазах. Он с сожалением следил, как скукоживаются и опадают резные лепестки, грустно…почему-то очень хотелось взять это чудо с собой. Последний раз оглядев колышущуюся синюю массу, он пошел дальше. — И-чи-го… — Эй, здесь есть кто-нибудь? Тишина. Странно, он точно слышал свое имя. Пройдя через небольшую рощу, он вышел к реке. Она была очень извилистой и с бурным течением, вода бурунами закручивалась вокруг острых камней, взрывалась колючими фонтанами. Поскользнешься, и ледяной поток понесет тебя, разбивая тело в щепки. Страшно. Но надо перейти. Куда и зачем он шел, Ичиго не знал. Просто чувствовал, что нужно. Осторожно балансируя на предательски скользких верхушках камней, он все-таки добрался до противоположного берега. Весь вымок, его трясло от ледяной воды, пару раз чуть не сорвался и думал, что это конец. Потом костей не соберешь. Спустив верхнюю часть одежды, подставил тело солнечным лучам. Хорошо. Но нужно идти дальше, пока совсем не стемнело. — И-чи-го… Он вошел под полог совсем другого леса. Ичиго даже не мог представить, сколько лет этим искореженным сухим деревьям. Пришлось обратно влезть в мокрые рукава, иначе все тело покрылось бы царапинами. Корявые сучья и ветви так и норовили впиться в тело, цеплялись за одежду, колючие шипы возникали перед глазами слишком близко, норовя проткнуть. Острая ветка больно хлестнула по лицу, он почувствовал, что по щеке бежит теплая струйка. Под ногами то и дело выскакивали подлые корни, он постоянно спотыкался, хватаясь за ветки, которые тут же обламывались под его руками и царапали ладони до крови. — Когда же он уже кончится? – вопрошал Ичиго, продираясь через колючие дебри. Лес кончился так же внезапно, как и начался, но теперь перед ним возникло другое препятствие. Горы. Отвесные скалы уходили вертикально вверх, теряясь верхушками где-то в небе. Пробежав глазами по стене, он вроде бы увидел темное пятно за какими-то зарослями и направился туда. В скале зиял проход, куда он вел? Что там, пещера или тоннель? Но другого выхода не было. Назад нельзя, скоро стемнеет, а ему обязательно надо дойти до темноты, иначе… А что иначе? Этого он тоже не знал. — И-чи-го… Тихое эхо прокатилось по стенам и вернулось обратно. Было темно, хоть глаз коли. Приходилось пробираться вслепую, держась за холодную шершавую стену рукой. Когда вход остался далеко позади, стало действительно страшно. Он не знал, что его ждало впереди, а назад для него дороги не было. Но собрав всю волю в кулак, он упорно продолжил путь. Он должен найти этот чертов выход, что бы там ни было. И он его найдет! Глаза привыкли к темноте, но здесь не было ни малейшего источника света, так что взгляд не мог задержаться ни на чем. Лишь тягучая липкая темнота, почти осязаемая, почти материальная, которую можно потрогать рукой, ощутить на вкус. Ичиго не знал, сколько он уже крадется по стене, десять минут или час? Время, казалось, остановилось полностью. Внезапно далеко впереди он увидел маленькую светлую точку, или это уже обман зрения? Плевать, все равно туда. Точка становилась все больше, превратилась в пятнышко, медленно, но росло. Хотелось побежать со всех ног, но боялся наткнуться в темноте на острые выступы неровных стен. Когда он с облегчением понял, что близок к выходу, все-таки ускорил шаги. Внезапно впереди от стены отделилась тень и встала на проходе. — И-чи-го… Эхо докатилось до него и ушло обратно. Стены так искажали звуки, что было не понятно, чей голос, знаком он ему или нет. Но остановить его не могло ничто. Он видел, что на выходе свет начал постепенно затухать, а это означает наступление ночи. — Нет-нет-нет, еще рано, еще немного, я дойду. Я должен, — бились мысли в голове Ичиго. Он начал осторожно приближаться к темному силуэту, ожидая всего – нападения в первую очередь, того, что ему будут мешать. — Кто ты? – глаза так привыкли к темноте, что он не мог рассмотреть фигуру и в десяти шагах. Тишина. Еще два шага. — Кто ты, черт побери, такой? Незнакомец по-прежнему молчал. Еще три шага. — Отойди с дороги! – в голосе явственно звучала угроза. Силуэт не сдвинулся ни на йоту. Еще три шага, уже совсем рядом. — Я ждал тебя, — спокойно сказал мужчина и сделал шаг навстречу. В наступающих сумерках Ичиго наконец рассмотрел растрепанную шевелюру цвета васильков и бирюзовые глаза. — Гриммджо…? *** Ичиго резко проснулся, когда тяжелое тело прижало его к футону, заведя руки наверх и зафиксировав запястья, не давая возможности вырваться. — Ты звал меня? – промурлыкал знакомый до боли голос прямо в ухо. — Слезь с меня, психопат, — кричать нельзя, перебудит весь дом. — Ты звал меня, — повторил арранкар, пытаясь заглянуть в глаза. — Ты окончательно спятил? С какой стати? — Я только что слышал, ты сказал Гриммджо, — не унимался он. Ками, он вспомнил свой сон! За что мне это все? Значит он еще и во сне разговаривает, превосходно! — Тебе показалось, — процедил он, пытаясь вывернуться, но куда там? Физически Джагерджак всегда был сильнее него. Если только попробовать реяцу… Тогда точно весь дом сбежится, хорошенькая будет сценка, да еще и разрушит что-нибудь. Черт, какая-то безвыходная ситуация. — Умм? А с чего ты взял? Ты же спал, нэ? Что тебе снилось, И-чи-го? – прошептал он вкрадчиво на ухо, опаляя дыханием кожу. Рыжий вздрогнул, когда Гриммджо так произнес его имя. Совсем так же, как во сне. Значит, этот голос был все же его. Да что ж за наваждение такое. И невозможно терпеть этот жар, исходящий от тела арранкара. Он уже настолько отвык от него, что сейчас ощущения были словно в самый первый раз. О котором лучше вообще в данной ситуации не вспоминать, с опозданием подумал он. Потому что услужливая память сразу набросала несколько зарисовок на тему. — Не твое дело, — грубо ответил он и все-таки посмотрел арранкару в глаза, — Что тебе надо от меня? — Может, я соскучился, — ухмыльнулся Гриммджо своей фирменной улыбкой. — Это не взаимно, поэтому ничем не могу помочь. — Да-а-а? А это что? – и наглый кошак многозначительно потерся бедром о выпуклость под простыней. — Это – ничего. Для тебя, по крайней мере, — отчеканил он каждое слово. — Проверим? – хитро проговорил Гриммджо и, перехватив руки парня в свою одну, другую сунул под простыню. — Убирайся отсюда, — прошипел Ичиго, сдерживая себя из всех сил, чтобы не поддаться искушению выгнуться дугой и толкнуться в его руку сильнее. — Ты маленький обманщик, ты знаешь об этом? – хрипло пробурчал арранкар ему в шею, проведя шершавым языком от плеча до уха, — но я тебя прощаю, потому что я очень си-и-ильно соскучился, — и он навалился всем телом, видимо для того, чтобы Ичиго в полной мере ощутил бедром, насколько сильно. В голове царила полная мешанина. Гриммджо хотелось до зубовного стука, до дрожи в конечностях, но он понимал, что сдаваться нельзя. Иначе все, конец, тупик. Или все по новой, обратно в замкнутый круг, или постараться все-таки сохранить лицо, даже ценой потерять Джагреджака навсегда. Ни один из этих вариантов Ичиго не нравился, но третьего не предвещалось. — Я буду кричать, — предупредил он, было уже наплевать на обитателей поместья. — Конечно, сладкий, кричи. Мне нравится, когда ты кричишь, — согласился Гриммджо, покрывая поцелуями его шею и плечи. Он так явно издевался, что хотелось убить его на месте, — и как ты стонешь, и как ты… — Заткнись! — Ну ладно, ладно, если тебя это смущает… Арранкар понимал, что Ичиго сейчас абсолютно беспомощен и уязвим, но то, что он еще пытался сопротивляться, возбуждало до одури. Он и так уже был на взводе — близость его тела, запах его кожи, вкус его крови, все это снова ярко вспыхнуло в памяти Гриммджо, и сводило с ума окончательно и бесповоротно. Вдруг он почувствовал какие-то изменения в поведении рыжего. Тот больше не сопротивлялся. Не рвался, не выдирался, не пытался просунуть колено между ними или оттолкнуть его. Просто расслабился и прикинулся, простите, бревном. Он приподнялся на локтях и заглянул в лицо Ичиго. И увидел то выражение, от которого сбежал сюда, в Сейретей. Обреченность. Безысходность. Покорность. Яркие глаза больше не горели расплавленным огнем, они потускнели, взгляд был устремлен куда-то в потолок, словно в никуда. Исчезла упрямая складка между бровей. Он выглядел словно… словно кукла. Безропотная, послушная кукла, с которой можно было делать все что угодно. — Ичи…, — он провел ладонью по щеке, — в груди вдруг что-то защемило, он не знал что это, но стало ужасно плохо. — Бери то, за чем пришел, и уходи, — глухо проговорил рыжий, почти не разжимая губ. — Я не хочу так, — вырвалось у Гриммджо. — А я не могу по-другому. Арранкар еще минут пять просто лежал, смотря на него в каком-то тупом оцепенении, потом медленно поднялся и вышел, не оглядываясь. А Ичиго так и смотрел в потолок, не зная что было бы лучше. Умереть в объятиях Гриммджо или умереть от одиночества теперь.