Богдан и Алёшка

Штамп в паспорте и тапочки. Даже не стоптанные по-человечески. Кирилл постоянно сбрасывал их с ног где-то посередине комнаты или в коридоре и продолжал ходить по квартире в носках. Детская привычка. Говорил: мама его постоянно за это ругала. Алёна не ругала. Шипела в сторону, со сжатыми губами, раздражённо пинала попавшую под горячую ногу домашнюю обувь в тёмную глубину подкроватья, где прятался испуганный кот по кличке Зомби. «Ненавижу, – шептала она. – Не-на-ви-жу!» Впрочем, это были просто слова. Никакой ненависти. Ничего. Пустота вокруг и пустота внутри. Пустота словно вползла с улицы молчаливым серым вечером. Кирилл хватал Алёну за руку, встряхивал за плечи, кричал в ухо что-то обидное. Она отворачивалась, молчала. Продолжала молчать, когда он собирал свои свитера и книги в дорожную сумку. Кирилл уехал на свою далёкую северную родину, где бродят грациозные олени с рогами, похожими на ветви яблони. Пустота осталась. И штамп в паспорте, и тапочки под кроватью. Ну, и звучная фамилия – Задорожных. Не то, что серенькая «Иванова». И Стёпка остался. Почему-то Стёпка не воспринимался как частица Кирилла. Он был её собственный, как будто возник в глубине её тела совершенно самостоятельно, без Кириллова деятельного участия. Захотел появиться на свет, выбрал Алёну в мамы. А Кирилла в отцы её сын не выбирал. Может, в этом и все проблемы? Дети часто винят себя в ссорах родителей. Но это большие дети, а Стёпка в свои год и два месяца ничего такого ещё, конечно, не думал. Пыхтел, агукал и пускал слюни пузырями, сидя на руках у бабушки – Алёниной мамы. Родители восприняли её возвращение как должное. Приняли новую Алёну с её непонятной пустотой, потухшим взглядом, с зарёванным мокрозадым Стёпкой в хлипкой коляске, складывающейся, как зонтик, и с вопящим Зомбиком в лиловой переноске. Бабушка прижала к себе внука, деду достался кот, и они потащили всё это богатство к себе в комнаты: мыть, кормить, воспитывать. Любить и радоваться. Дети старших дочерей повзрослели, но ещё не настолько, чтобы осчастливить бабку и деда правнуками. Да и жили не рядом, в своё время Алёнины сёстры в поисках счастья отправились из провинциальной Лучни – одна в областной Славск, другая в столицу, да там и остались, обзаведясь работой, мужьями и многочисленными отпрысками. Про многочисленность не шутка: Наташа родила троих пацанов, Настя – двух девочек и ещё двух сестричек взяла из детдома под опеку. Случалось, все вместе приезжали в городок на летние каникулы, и тогда у Ивановых в их пятикомнатной квартире («склеенной» из соседствующих «двушки» и «трёшки») становилось тесно и весело. Вдвоём же в просторном помещении родителям было неуютно, и мама не раз заводила речь о том, что хорошо бы Алёне с семьёй перебраться к ним, а в однокомнатную квартиру пустить жильцов, деньги лишними бы не были. Та всё медлила, поскольку знала, что зять с его «творческими» запоями оказался бы малоприятным «подарочком» для пожилой четы Ивановых. Но, расставшись с Кириллом, решилась на переезд и дала в местную газету объявление о сдаче жилплощади. Жильцы нашлись быстро – молодая супружеская пара с пятилетней дочкой. Платили вовремя, были аккуратными и даже поклеили новые обои. Деньги действительно пришлись кстати, поскольку декретные выплаты у официально нигде не работавшей Алёны оказались копеечными, Кирилл переводов не присылал (хотя и обещал), старые картинки, заброшенные ещё несколько лет назад в художественные галереи Славска, всё не продавались, а новые и не рисовались, не до того. Отговаривалась: мол, вдыхать запах масляных красок кормящей маме вредно. Однако не бралась даже за акварель и любимые цветные карандаши. – Просто, видимо, отвыкла, пока жила с Кириллом, – оправдывалась Алёна перед подругой Динкой. – Это же он у нас гениальный художник и матёрый человечище. А я у нас – такая специальная женщина для отмывки квартиры после его посиделок с приятелями. И для готовки похмельных супчиков. Какое уж тут – рисовать! Да и незачем, баловство всё это. Динка качала головой неодобрительно. Ей бородатый здоровяк, рисовальщик модных «абстрактушек» Кирилл Задорожных вовсе не казался таким уж талантливым. Алёнкины загадочные картинки с множественными отражениями в зеркалах и ведущими на седьмое небо лестницами нравились ей куда больше, чем его громоздящиеся друг на друга кубы и черепахи. Обожала Динка и её летающих кошек, купающихся единорогов, танцующих парой девиц с рыбьими головами и теряющих от хохота лапти забавных домовят. Всё, что Алёна настоящим искусством не считала. Но рисовала до замужества в огромных количествах. Потому что нравилось. Родители от Алёны особых успехов в семейной, женской жизни и не ждали. Родившаяся в ту пору, когда старшие дочери уже заневестились, эта кроха стала для них заменой давно намечтавшегося, но так и не воплотившегося мальчика. Словно откликнувшись на их чаяния, она и росла пацанкой, со всеми прелестями такого рода существования: разбитыми коленками, синяком под глазом, полученным в драке, прожжённой у костра курткой. Раз и навсегда, в ясельном ещё возрасте с рёвом отказавшись от «принцессиного» платья, она год за годом не избавлялась от казавшихся странными для хрупкой барышни привычек. Куклы старших сестёр за ненадобностью были отправлены на антресоли, Алёна требовала, чтобы ей дарили оружие. Во дворе с мальчишками фехтовала на пластмассовых шпагах. Пыталась обучить этому искусству и толстенькую неуклюжую подружку Динку, но та не любила сражений, в мушкетёрских играх предпочитая быть королевой. Алёнка же даже не Миледи хотела стать – вот ещё! Всегда – только д`Артаньяном! Отец нередко брал младшую дочь с собой в турпоходы и на рыбалку, где его бородатые товарищи по вольной бродяжьей жизни учили смешную и смышлёную коротко стриженную девчонку ставить палатку, разжигать костёр, грести вёслами и горланить под гитару пиратские песни. Они же и прозвали её Алёшкой, на мальчишеское имя она охотно откликалась. К тринадцатому году жизни дочери мама, правда, забеспокоилась. Помнила, что Наталья и Настёна в седьмом классе начинали уже красить реснички, носить каблуки и крутить подолами перед парнями-старшеклассниками. Ругала она дочерей за это, однако понимала: так должно быть, невесты растут. Младшая же, словно остановившись в развитии, продолжала бегать в джинсах с дырками на коленках и приносить в школьном дневнике замечания о подложенных одноклассницам в портфель дохлых мышах да о разбитых снежком стёклах. Только вместо «На острове Таити» или «В Кейптаунском порту» напевала теперь под гитару песни модного у молодёжи бессмертного Цоя. «Мм-м, восьмиклассница а-аа…» Иногда Алёна закрывалась в своей комнате с превратившейся нежданно-негаданно из пухлой малышки в фигуристую красотку из журналов Динкой. О чём-то они там шептались, сидя на диване в обнимку, сдвинув головы то над Алёнкиными рисунками, то над какой-либо книжкой. Начитавшись в журналах для родителей статей по половому воспитанию, мать как-то с тревогой призналась соседке: – Похоже, лесбияночка у меня растёт. – Ну, что ты хочешь, позднее ведь дитё, – разъяснила со знанием дела умудрённая опытом дама. – Не трогай ты её, не воспитывай – испортишь только. Они такими рождаются. Соседка, как выяснилось впоследствии, была неправа, мальчиками Алёна заинтересовалась, но позже – уже поступив в Славское художественное училище. Точнее, это мальчики заинтересовались Алёной. А она лишь находила какое-то болезненное удовольствие в торопливом и незатейливом сексе то с одним, то с другим из случайных приятелей, едко высмеивая при этом тех, кто пытался за ней ухаживать «по-красивому». Все эти цветы, свечи, прогулки за руку и нежные поцелуйчики приводили её в бешенство. Зачем это? Слёзы и сопли, слюнявая романтика! Окончив училище, Алёна ни в какой вуз поступать не стала. На несколько долгих лет окунулась в богемную жизнь Славска, снимая комнату то совместно с очередным ухажёром, то с полузнакомыми девицами и изредка захаживая к сестре Наташе на домашние обеды с борщом и пирогами. Жили весело – собирались в большие компании, где беспрерывно пили какое-то дешёвое вино, жарко спорили об искусстве, пели под гитару и снова пили… Но время от времени отрешались от этой пьяной суеты и – так же запойно, увлечённо – рисовали углём, писали маслом. Создавали шедевры. Для вечности. Для заработка же малевали открыточные пейзажи с городскими достопримечательностями и картинки с котиками, всё это хорошо продавалось на бойких местах, где вереницей ходят туристы. Рисовали портреты прохожих – там же. Денег хватало на плату квартирной хозяйке, на новые (раз года в три) джинсы да на хлеб с самой дешёвой колбасой и пачки вермишели быстрого приготовления («бэпэшки»). Остатки с гордостью пропивали. Случалось, в галереях продавалось что-то посерьёзней. Появлялся, например, богатый иностранец, ценитель современной русской живописи, и скупал оптом картины кого-нибудь из молодых. Такие деньги пропивали с особенным размахом. Был подобный опыт международных отношений и у Алёны, только высокому белокурому немцу с ехидно-обаятельной улыбкой и до белёсой прозрачности светлыми глазами, похоже, не столько картины понравились, сколько сама художница. Генрих показался ей непохожим на типичного бюргера, пиву он предпочитал кофе из маленьких чашек в уютных забегаловках, был нежаден и искренне романтичен. С ним Алёна, наконец, поняла вкус поцелуев под дождём и всю прелесть любования звёздным небом с крыши девятиэтажного здания. С ним же ощутила и сладкий ужас рискованных игр с наручниками и плёткой. Всё, о чём он просил, – то ласково, то приказным тоном, – исполняла без удивления и робости, словно под гипнозом. Пожалуй, если бы он потребовал, без слов надела бы и неудобные туфли на высоком каблуке, и розовое платье. Но Генриху этого было не надо, русская девушка нравилась ему именно такой, как есть, – коротко стриженой, в джинсах и клетчатой рубашке или в шортах и майке – похожей (в свои двадцать семь!) на шестнадцатилетнего мальчика. Особенно со спины. Генриху нужно было возвращаться домой. Влюблённая Алёна засобиралась на ПМЖ в Германию. Размечталась, ага. Кроме Генриха, был ещё и Кирилл – человек на двадцать два года старше Алёны. Лучший на тот момент друг и самый прекрасный в мире художник, толстый бородатый Кирюха в моряцкой тельняшке, похожий одновременно на лидера питерских «митьков» Шагина, на косматого геолога из песни «Агаты Кристи» и на всех папиных походных товарищей сразу. Всё закончилось короткой и безжалостной кровавой дракой в коридоре коммунальной квартиры, где из каждой двери торчала голова какой-нибудь любопытствующей тётки или бабушки. Генрих ушёл с разбитой физиономией и больше в Алёниной жизни не появлялся. А она сама так и осталась в Кирюхиной комнате, откуда уже через пару недель её увезла в больницу вызванная сердобольной бабушкой-соседкой «скорая». Мальчик, родившийся на шестом месяце, прожил всего два часа. Писать заявление в полицию, на чём настаивал увидевший лиловые гематомы на её теле врач, Алёна не стала. Нет, нет, она вешала шторы и упала с подоконника. Сама. Да, шесть раз. Зарегистрировали брак в районном загсе без всяких свадеб. Никаких белых платьев, букетов, лимузинов – боже упаси! Никаких банкетов на полсотни родственников. Даже сестре Алёна не сказала и Динке не позвонила. Родителей поставила в известность уже потом, когда приехали они с Кирюхой в Лучню и заселились в квартиру, оставленную младшей племяннице в наследство одинокой престарелой двоюродной тётушкой. Прошло два года, и родился Стёпка. Ещё через год с небольшим Кирилл уехал – просто уехал, разводиться он и не собирался. А тогда, в Славске, отпраздновали бракосочетание графином ледяной водки с немудрёной закуской в компании Кирюхиного институтского друга Димы и Диминой жены Лены. Потом продолжили (благо лето, тепло) на скамейке в парке с малознакомыми личностями бомжеватой наружности. Кирилл напился до безобразия, орал на всех, попрекал Алёну ребёнком от немца и прочими грехами. Алёна тоже напилась и на его выпады не реагировала. Никак. Пустота в тот момент уже, видимо, начиналась. Потом она стала разрастаться, как опухоль, всё больше и больше. И сделалась беспредельной. От пустоты спасти пыталась Динка. Напрашивалась на прогулку: Алёна везёт Стёпку в коляске, подруга удерживает на поводке рыжего кудлатого пса Кузю самой загадочной в мире породы. Выдавала в безумных количествах какие-то идеи. То предлагала познакомить Алёну с каким-то симпатичным юношей: – Ну, и что, подумаешь – замужем! Что там осталось от твоего «замужа» – пшик один. То рекомендовала обратиться в детский садик, куда поставили Стёпку на очередь, с творческим предложением: – Скажи, что разрисуешь им стены Чебурашками и Винни-Пухами, они ж обрадуются! Одна из таких идей поначалу даже показалась Алёне интересной. У Динки был маленький бизнес – она выпекала на заказ торты и украшала их фигурками из мастики. – Ну, подумай сама, что я могу слепить? – вздыхала она. – Клубнику там, цветы. Я же одну несчастную художку окончила, а ты – ещё и целое художественное училище. Ясен пень, у тебя фантазии больше! Напридумываешь эльфов, гномов, сказочный лес. Ты только эскизы в цвете рисуй, а лепить я сама буду. Стоить такой торт будет дороже, разница – твоя. Алёна подумала-подумала… И поняла, что Динка сочинила эти эскизы специально, чтобы чем-то занять затосковавшую подругу. Картинки с какими хочешь персонажами можно ведь найти в интернете. Так зачем Алёниных рисунков ждать, которые неизвестно ещё, получатся ли да понравятся ли взыскательному клиенту? И отказалась. Сейчас Динка пришла к ней, пила чай с сырными крекерами и скользила пальцами по экрану телефона, пытаясь отыскать для неё что-то интересное и важное во Всемирной паутине. – Вот, смотри. Союз художников проводит какой-то форум молодёжный. До тридцати лет. Тебе подходит. – Какое подходит? Мне уже тридцать один почти. – Хм, почти. Давай посылать тогда быстрей, пока не исполнился. – Да что посылать-то? – Картинки же! – Динка! – грустно сказала Алёна. – Ты забыла? Я сто лет ничего нового не рисую. – Ну, уж и сто! Давай старые пошлём, они хорошие. – Ой, прямо! Ерунда всякая. – Ничего подобного. Давай мне Степашку, а сама полезай на антресоли и доставай те, где Алиса с Чешириком, лестница в небо, ещё дети какие-то со шпагами и барабанами. Не помню, иллюстрации к Крапивину, что ли? Или это просто про то, как мы в мушкетёров играли. Помнишь? Всё тащи! Сейчас выберем, я сфоткаю на телефон и отправлю сразу на «мыло». Пригласят, съездишь на два дня, развеешься, пообщаешься с людьми, познакомишься с мальчиками. – Придумала, блин! Какие два дня? Я кормящая мать, Степан Кириллыч каждые четыре часа, как по расписанию, молока требует. – Обойдётся твой Кириллыч. Ишь, требовательный какой, весь в папашу. Да нас пора от титьки отучать, мы уже вон какие зубастые, человеческую еду только так трескаем. Степаш, хочешь печеньку? – засюсюкала Динка, беря малыша на руки. – Э-эй, Динища! Не давай ему крекер свой, это химия. Возьми вот эти лучше, – Алёна протянула ей детское печенье в коробке с танцующими бегемотами. – Будто это не химия! Ты бы Алён, испекла что-нибудь своё, фирменное. – Вдохновения, Дин, нету. – Вдохнове-ения… – протянула подруга. – Влюбиться тебе надо, сестрица Алёнушка. Вот тогда и картины, и печеньки с пирожками, как из рога изобилия посыплются. Да ещё и вот ту штуку доплетёшь за один момент, – Динка кивнула на брошенный в стадии полуготовности коврик из пёстрых лоскутков. – Ты соображаешь, что говоришь, Динистая? – фыркнула Алёна. – Я сроду не влюблялась. Не умею. И учиться уже поздно. – Так и не влюблялась? Да ну тебя, Алёнишна! А в Кирюху своего ненаглядного? – Ненаглядного, скажешь тоже! Нет. Это… так, просто. – А как же этот… немец твой? Герман? – Генрих. – Он самый. Что – тоже так просто? Не верю. – М-мм… не, не так, – Алёна задумчиво улыбнулась. – Но – тоже просто. Представь себе, на уровне инстинктов. – Да ну тебя! – обиженно произнесла Динка. – Инстинкты у неё. Пещерный человек. Пяти-кантроп. – Четырёх-с-половиной-кантроп, – вспомнила Алёна школьную шутку и расхохоталась. Пока болтали и пересмеивались, времени даром не теряли. Алёна принесла рисунки, забрала у Динки сына, а та быстро отщёлкала десяток работ, составила от имени выпускницы Славского художественного училища Задорожных Ал. письмо в Союз художников и отправила по указанному электронному адресу. – Всё, Алён! Ушла твоя заявка. – Чего? Куда ушла? – испугалась Алёна. – Верни назад быстро, я не хочу! – Поздно. Жди ответа теперь. – Никуда я не поеду! – завопила она. – Поезжай, Алёнушка, я со Степашкой посижу, – сказала прибежавшая на шум из кухни мама. – Все против меня! А-аа, ладно! Может, ещё и не пройду, может, им не понравится. – Да ты что! Такая красота – и не понравится? – всплеснула руками мама, глядя не на картинки с путаницей зазеркальных миров, а на саму раскрасневшуюся Алёну. Картинки понравились. Через две недели Алёна Задорожных получила приглашение принять участие в слёте молодых художников, который будет проходить в детском лагере «Алые паруса»…