Богдан и Алёшка

…В детском лагере «Алые паруса»! Богдан недовольно фыркнул, читая на мониторе сообщение. Он ничего не имел против Грина, любил даже кое-что у него. «Фанданго», например. Это ведь там, кажется, герой через картину попадает в параллельный мир. (Что, кстати, случается. Он знал, с некоторыми картинами – так). Беда была в том, что опошлили, растащив «на сувениры», гриновские имена и названия. Гостиница «Ассоль», кафе «Зурбаган»… Розовые сопли. Помнится, Крапивин этим возмущался. В каком вот только произведении? Вылетело напрочь из головы. Впрочем, лагерь – это ещё ничего. Детям романтики как раз не хватает. Они сейчас рано становятся циничными. «Мы такими не были», – не в первый раз подумал он. А какими – были? Кто – мы? Город за Уралом, географически – уже Азия, да и судя по нравам и порядкам – далеко не Европа. Впрочем, в некоторых смыслах у нас и Москва не Европа, и дивный Славск с его древнерусским колоритом. И окно в неё, родимую, град Петров. Окно – но не она сама. Вы уж определитесь, ребята, распахните его, впустите свежий ветер перемен и осознайте, что всё теперь не так, как вы привыкли, или же закройте форточку – дует. Нет. Ладно. О другом думается совсем. Или всё о том же. Хватит. Город его детства. С целыми кварталами деревянного зодчества, музейных экспонатов, в которых живут и живут себе люди. Без моря, но с корабликами на старинных флюгерах. С оврагами, заросшими высокой травой, в одиночку лазить по которым было жутко, а вдвоём – жутко и радостно, как передвигаться по джунглям в поисках приключений. С заброшенными рельсовыми путями, ведущими, наверное, в какие-то незнакомые миры – так и не удалось до конца пройти и проверить, потому что всегда до темноты надо было вернуться домой, где ждала мама. С музыкальной школой, где учился лучший на свете человек – Мишка Вельтман. Тонкорукий и тонконогий, всегда подпрыгивающий при ходьбе и размахивающий руками при разговоре, он был похож на кузнечика из мультфильма, особенно со своей блестящей лаковым боком скрипкой. Богдан тогда, помнится, выучил расписание его занятий и приходил к обозначенному в нём времени, каждый раз делая вид, что – случайно. Шёл от бабушки. Ходил в аптеку. Просто гулял. Просто… Иногда нарезал круги вокруг музыкалки целый час, потому что Мишку оставляли что-то досдавать, или доучивать, или на репетицию с ансамблем. Ансамбль этот терпеть не мог – после репетиций Мишка шагал домой в компании двух толстощёких горластых девчонок. Они держали его за локти и всю дорогу громко хохотали – то ли Мишкиным шуткам, то ли от избытка хорошего настроения. Богдан тогда крался за ними по улице, прячась то за телефонную будку, то за угол дома, то за тётку с сумками, старался казаться незаметным. Практически человеком-невидимкой. Правда, иногда Богдану казалось, что Мишкины подружки разглядели и ржут как раз над ним, высоким и нескладным парнем в потрёпанной школьной форме и грязных кедах. Порой думалось, что и Мишка над ним посмеивается. Конечно, у Богдана не было модных шмоток, какие можно было в те времена привезти из загранкомандировки или купить втридорога у спекулянтов. Их с сестрой растила без отца мама-библиотекарша, на её маленькую зарплату многого нельзя было себе позволить. На самом деле Мишка вовсе не чувствовал превосходства над другими только из-за того, что папа – главный инженер большого завода – баловал сына подарками. Выходя во двор в новых джинсах «Монтана» и кроссовках «Адидас» или с маленьким японским магнитофоном в руках, он смущённо дёргал плечом: мол, я не просил, он сам – чего уж, не отказываться же теперь. И, шастая вместе с Богданом по пустырям и заброшенным домам, не жалел новых штанов и обуви, лез прямо в грязь и колючки. Богдан часто украдкой (в открытую – стеснялся) внимательно рассматривал Мишку, словно старался заучить наизусть каждую его чёрточку. Себе он это объяснял так: «Хочу нарисовать его портрет. Потом, когда совсем научусь, как следует – тогда уж…» У Мишки были живые и выразительные карие глаза, красивые длинные ресницы, и даже выдающийся нос, который был явно великоват для его узкого лица, ничуть не портил его. Предметом зависти Богдана были Мишкины волосы – тонкими аккуратными чёрными завитками они спускались на лоб и уши. У самого Богдана волосы в раннем детстве были белыми, а к восьмому классу сделались какими-то бесцветными, и их не брала никакая расчёска, лежать ровно они не желали, топорщились смешными вихрами. Раз он пытался призвать их к порядку, примазав позаимствованным у старшей сестры лаком для укладки. Но та заметила, подняла крик. Возмущалась не из-за того даже, что нахальный братец хватает её вещи без спроса, а потому что: «Мальчикам такими вещами заниматься неприлично». Какими? Нормально выглядеть – это теперь у нас неприлично? Сама же когда-то учила, что нужно быть аккуратным. И Богдан, сердито (по-Мишкиному!) дёрнув плечом, вышел из комнаты. Мишка, Мишка… До сих пор Богдан вспоминал его с какой-то странной нежностью, что ли. Они «случайно» встречались у музыкалки: то у самых дверей, то чуть в стороне, на тротуаре или на пешеходном переходе. И Мишка каждый раз удивлялся: – Богдаха, опять ты! Какими судьбами? Тот бормотал в оправдание очередную наспех придуманную версию, почему внезапно мимо проходил. Но ему думалось: Мишка знает, что он здесь неслучайно, и ждёт этих встреч. Чаще всего Мишка говорил, что ему надо домой, срочно, и тогда они шли в сторону новых многоэтажек, где Вельтманы недавно получили новую квартиру, по пути наскоро болтая о каких-то необязательных вещах: задачках по геометрии, фильмах про индейцев и ковбоев и песнях группы «Битлз». Пересказывали смешные случаи с уроков: они были одного возраста, но учились в разных школах, Мишка – в английской, а Богдан – в обыкновенной. Провожал его: если повезёт – до подъезда, если же Мишка был не в духе, то мог на полдороге и на полуслове буркнуть: «Ну, пока!» И тогда Богдан не смел догонять его, смотрел вслед, спокойно и печально. Но случались совсем волшебные дни, когда Мишка мог гулять допоздна где вздумается, и его ничего не стоило увлечь в путешествие по окраинам города. Богдан брал у Мишки из рук папку с нотами. Скрипку тот всегда носил сам – не доверял. Тёплой осенью они обошли все окраины, карабкались по отвесным склонам оврагов, любовались последними баржами на реке. Когда сидели – плечом к плечу – на прогретых солнцем рельсах, Мишка рассказал о поезде, идущем на станцию Мост. Это была первая история о множественности миров, узнанная им. Уэллс с зелёной дверью в белой стене и Кинг с Тёмной башней пришли позже, как и Грин с его «Фанданго». Уже в десятом классе заинтересовался фантастикой, зарубежной, но её в библиотеке было мало, зато на дальних полках наткнулся на томик Крапивина и с удивлением узнал в «Голубятне на жёлтой поляне» сюжет Мишкиной сказки. С удивлением – потому что до той поры считал, что Мишка сам всё это выдумал. Там же, на рельсах, Мишка впервые за историю их совместных прогулок расчехлил скрипку и долго играл что-то протяжное и печальное, отчего сладко кололо в груди и на глаза наворачивались слёзы. Но это было уже в мае. А до того они всю зиму кружили по заснеженным тёмным улицам. Замёрзнув, забегали греться в библиотеку к Богданкиной маме. Там, в тишине читального зала, подолгу листали массивные альбомы с античным искусством и осознавали, что оба стремятся поскорее и с некой брезгливостью перелистнуть страницы с пышногрудыми Венерами, зато подолгу задерживают взгляд на Давидах и Аполлонах. Богдан не выдерживал напряжения, захлопнув фолиант, выскакивал из-за стола, хватал пальто с вешалки, забыв про шапку, и вылетал на улицу. Мишка догонял его, толкал в сугроб, сам падал рядом, они барахтались в снегу и хохотали, а мимо шли прохожие. Художку в тот год он забросил: не успевал на занятия, они пересекались с Мишкиным расписанием. Но в основной школе дела шли на удивление беспроблемно, если учесть, что об уроках Богдан и не думал. Каким-то образом и он, и Мишка сдали экзамены за восьмой класс без троек, впереди брезжил девятый. Они не виделись всё лето, а первого сентября Мишка сам разыскал Богдана, подошёл к нему после школьной линейки. Оглядел его, вытянувшегося за лето, в новом «взрослом» костюме, в белой рубашке и при галстуке. – Ух, ты какой! Взял, не стесняясь, за руку. На них смотрели. Мишка почти не вырос, но как-то повзрослел, что ли. Хотя одет был совсем по-ребячьи, или по-курортному – в коротких шортах, в пёстрой рубахе. По-южному дочерна загорелый, с проволочным колечком в правом ухе. – Ну, пойдём. – Куда? – растерялся Богдан. – Ко мне. – Зачем? – Ну, у тебя и вопросы! – расхохотался он. – Найдём, чем заняться. Видео посмотрим. Например. Жутко и радостно было идти вот так, взявшись за руки, при свете дня и у всех на виду, идти туда, где ожидает их какое-то сногсшибательное сумасшествие, которое поможет им стать ещё ближе друг другу. Хотя куда ещё, и так – уже… Жутко и радостно. Было. А потом сразу стало – никак. Потому что у гаражей им заступила дорогу компания. Парни не выглядели особо здоровыми и накачанными. Обычные. Такие же, как и они, наверное, девятиклассники. Хотя, возможно, и пэтэушники. Один только казался постарше. Он и окликнул парочку лениво, вынув изо рта сигарету: – Эй, пидоры! Богдан притормозил, но Мишка потянул его за руку: – Идём, ну их. Не обращай внимания, ничего они нам не сделают. Сделали. Потом уже Богдан рассуждал: среагируй он быстрее, ударь кого-либо из них первым – и у них с Мишкой было бы преимущество. А так… Пока Богдан отмахивался от двоих, трое неторопливо, со знанием дела били упавшего на землю Мишку. Ногами. По животу, по лицу. Какой-то дядька, выгуливавший овчарку на поводке, спугнул их. Собака зарычала, кто-то из парней пробормотал: «Шухер!» – и компания исчезла за гаражами. Богдан помог Мишке подняться. На него было страшно смотреть: лицо в крови, земле и слезах. – Больно? – спросил Богдан. – А ты как думаешь? – усмехнулся он. – Да ладно. Я привык, меня часто бьют. За то, что еврей, и вообще. А, главное – руки целы. Я боялся, что руку сломают, как в четвёртом классе, я тогда долго играть не мог. Нос разбили, сволочи, распухнет теперь, как чёрт знает что. А у меня завтра концерт. Блин! – Надо холодное приложить, – посоветовал Богдан. – Можно мясо из холодильника. Идти сможешь? А то давай на руках понесу. – Вот ещё! – фыркнул Мишка и попытался дёрнуть плечом, но резкие движения, видимо, вызывали боль, и он поморщился. – Дойду. Жаль, не получилось у нас с тобой сегодня. – Ничего, – сказал Богдан. – В другой раз. Вот гады ведь, да? Если бы не мужик с собакой, они бы тебя совсем покалечили. Могли и насмерть. А ты слышал, как этот нас назвал? – Ага. А что, мы и есть… Теперь все будут против нас, – произнёс он с какой-то тайной гордостью. – Может, ещё и в тюрьму посадят. Я про такое читал. Богдан вздохнул и сказал невпопад: – Меня мать за костюм убьёт. Не убила, конечно. Пришила к пиджаку рукав так, что и незаметно. Вычистила брюки. Ужаснулась «фонарю» под глазом, и тут же выдала стакан какой-то холодной жидкости и кусок марли – мочить и прикладывать. О драке рассказал без подробностей. Шёл из школы, привязались хулиганы. Кто их знает, отчего. Может, настроение у них плохое было. Или деньги хотели отобрать. А какие у него деньги? Правильно, никаких. – В милицию ведь надо, – неуверенно сказала мама. – Не надо, мам. Очень прошу – не надо, – как-то совсем по-взрослому, грустно и убедительно сказал он. Милиции пришлось бы рассказать всё, как есть, и тогда, думалось ему, не хулиганам, а им с Мишкой пришлось бы отбывать срок. А Мишке в тюрьму нельзя. – Мам, я сам. Я их разыщу и каждому морду набью. По одному. – Не вздумай! – испугалась мама. – Не вздумаю, – пообещал Богдан. – Но тогда и ты ментам не звони. И не рассказывай никому. Хорошо? Мишка с родителями скоро уехал на ПМЖ в Израиль. Шёл 1985-й, первый год перестройки и гласности. – Богдан! – позвала из кухни мать. – Обедать иди. Заработался… Он встряхнул головой, возвращаясь в реальность. Заработался, как же! И не начинал даже. Собрался было просмотреть списки этих юных художников, его настойчиво приглашали почитать творческой молодёжи лекции по истории искусств. В том самом лагере, в «Алых парусах». Бывает же – какая-то деталь, два слова, и унесёт в размышления и воспоминания (он взглянул на время в углу монитора) часа на полтора. В лучшем случае. И ведь всё равно не поедет он на этот слёт. Придётся отказаться. Потому что на те же числа назначена конференция в Дрездене, приглашение на которую пришло месяц назад. И к которой тоже надо готовиться, чёрт! – Богдан! Пришёл в кухню, присел на табурет, погрузил ложку в сдобренное сметаной варево. – Мама, что за суп? Грибной? Откуда… – В морозилке разбирала, нашла. Из тех запасов, что вы тогда с Яшей… Ч-чёрт. Не надо. Вот это уж совсем ни к чему. Последняя их с Яшей Тропининым осень. Палатка в лесу. Яша писал акварелью этюды в жёлто-красных тонах, восхищаясь «марсианскими» деревьями. Вечером сидели у костра, тесно прижавшись друг к другу, накинув на плечи одну на двоих тёплую куртку. Никто не беспокоил. Как умудрились ещё грибов набрать и привезти домой – невероятно. Казалось, не до того было. Полтора года назад всё это происходило, в сентябре-октябре. В ноябре Яши не стало. – Света звонила, – сказала мать. Сестрица жила в Штатах, поначалу с мужем Ричардом, а теперь уже и без него – самостоятельная, в маму. Работала в букмекерской конторе, честно говоря, Богдан не особо вникал, чем там занимаются. Зарабатывала на жизнь. Делала деньги. И ладно. Племянник Сашка (по-тамошнему – Алекс) учился в колледже, мечтал стать юристом. Или не мечтал, а просто готовился, собирался, планировал – так надо сказать? Умеют ли они вообще мечтать, эти прагматичные американские мальчики? Есть понятие «американская мечта», ключевое слово – «американская». Делаешь карьеру – упорным трудом и всякими хитростями добиваешься высокой должности. Карьера приносит деньги. Деньги приносят удовольствие. Всё. Понятие «для души» в этой схеме отсутствует. Душа бывает у бродяг, поющих блюз в «предбаннике» нью-йоркского сабвея, и у безалаберных русских искусствоведов. Богдан не понимал Светку, Светка не понимала Богдана. Она считала младшего брата неудачником (лузером!), хотя по меркам Славска (да что там – и Москвы тоже) он был довольно известным, успешным и обеспеченным. Занимался тем, что нравится: преподавал, писал статьи, организовывал выставки. Ввязывался в любой проект, который был ему интересен, не думая заранее, принесёт это ему деньги или окажется очередной благотворительной затеей. Путешествовал по стране и ближнему зарубежью (изредка заглядывая в дальнее) с тем же азартом, что по запутанным улочкам города своего детства. В Славске, куда позвали рассказывать студентам (а заодно ребятишкам художественной школы) о мировой культуре, недолго ютился в общежитии, почти сразу взял в ипотеку трёхкомнатную квартиру и перевёз к себе мать. На неё же и оформил собственность, расплатившись с кредитом досрочно. Года через два после его переезда, помнится, прикатила единственный раз заокеанская гостья сестрица Светка с Алексом (тогда ещё белобрысым пацаном одиннадцати лет). Раскритиковала и высмеяла всё, что находилось в зоне видимости. Племянника от Богдана, смешно сказать, прятала, полагая, что развратный дядюшка непременно научит ребёнка каким-нибудь гадостям. Это помня о Мишке и о его мимолётных студенческих увлечениях, про Якова она не знала тогда. – Как у неё дела? – спросил Богдан. Из вежливости. Дела сестры его не очень-то интересовали. – Всё по-прежнему, – ответила мать. – Сашка познакомился с девушкой. – Ну, наконец-то! – искренне порадовался Богдан за племянника. И за Светку, которая изводила себя опасениями, что из Алекса вырастет «такое же чудовище, как мой ненормальный младший братец». – Её зовут Джессика, – сказала мать. – Нерусское какое-то имя. – Это Америка, мам. Там все нерусские. Даже наша Светка там не Светка, а Стелла, если помнишь. – Она еврейка. – Кто, Светка? – Не иронизируй. Джессика, конечно. – И что, теперь моё дурное влияние – вот в этом? В стремлении к… общению с представителями рассеянного по миру народа Израиля? Да? – Нет. Я просто так сказала. – Ничего и никогда, мама, не говорится просто так. Он поставил пустую тарелку в мойку. Приоткрыл стоящую на плите сковородку, посмотрел на котлеты. Закрыл. Налил чаю, намазал тонким слоем масло на хлеб. – Тебе надо жениться, Богдан. – Мама! Ты же знаешь… Она знала, и тем не менее где-то раз в каждые два дня разговор на эту тему возникал в той или иной форме. – Знаю. Но я не собираюсь жить вечно. А ты не должен оставаться один. Женись на Вере. Что-о? Вот ещё новости! – Мама, что ты выдумываешь! Вера меня терпеть не может. И потом… кажется, ей нравится быть вдовой Якова Тропинина. И наследницей. Особенно после того, как за границей возник спрос на его картины. До чего они там любят мёртвых российских художников, это же уму непостижимо! – Богдан, я разговаривала с Верой, она звонила вчера, когда ты… Да, когда он весь свой свободный от лекций вторник бездарно потратил на поездку в Фёдоровское. Могила Яши, коньяк и слёзы. Всё. И никаких переговоров с местной мэрией об организации дома-музея. Хотя обещал Вере, что этим займётся. Чёрт, и ведь бродила в глубине сознания заманчивая идея: жениться на Вере, убить её и остаться единственным наследником Яшиного дома в Фёдоровском и всех его картин. Чёрт, чёрт и чёрт! Он встал, взял кружку, забыв про бутерброд, и вернулся в комнату, к компьютеру. Молодёжный слёт. Участники. Список. Просто чтобы занять себя хоть чем-то. Отвлечься. От мыслей. От всего. Большинство фамилий были ему знакомы. Училище, второй курс, группа «Д» – дизайнеры. Помнил их ещё по художке, девятиклассниками, смешные были, все разные, всё время спорили, дрались даже. Да и сейчас… Мальчишки, целый класс одних мальчишек – может, поэтому и запомнился этот выпуск. Нет, кажется, были там и девочки, но до того неяркие (в творческом плане, конечно), что не зафиксировались в памяти. Распрощался с ребятами в июне, а в сентябре встретился почти в полном составе в аудитории училища – нечаянная радость. Шурик Южаков – небольшого роста, круглолицый, курчавый, легко краснеющий. Вечный объект для розыгрышей и подколов. Доверчивый и, кажется, необидчивый. Картины его похожи на ребусы, такие чудные и несерьёзные абстракции. Никита Ливанов – аккуратный юноша, такое ощущение, что он и в детсаду на горшке сидел в пиджаке и при галстуке. Староста курса. Воплощение правильности и безупречности. Родись ровесником Богдана, был бы комсоргом, а ещё на десяток лет раньше – успел бы сделать карьеру по партийной линии. Впрочем, и сейчас можно, только партия у власти уже другая. А рисует, как ни странно, вовсе не в классической манере. Впрочем, не странно. Ничуть. Настенька Корзун, единственная девочка в этой компании. Девушка Никиты. Отличница, разумеется. Техника живописи на высоте, но всё у неё как-то… безжизненно, что ли. Синицын Арсений, Сенечка – тихий задумчивый мальчик, темноволосый, с удивительно чистым лицом и ясным взглядом. Да, тихий. Но, пожалуй, он один, когда дразнят Южакова, может твёрдо сказать: «Ребята, не надо!» Пишет городские пейзажи, реалистичные, но не без грустноватой сказочности. Коля Ястреб – внешность под стать фамилии, есть в нём что-то от хищной птицы. У него странно притягательные и в то же время отталкивающие авангардистские полотна – обнажёнка в серо-синих тонах. Клим Бровкин – полноватый улыбчивый паренёк, кажется неловким и малоподвижным, но на самом деле это не так. Анархист или что-то вроде того. Вполне может удрать с занятий, чтобы попасть на акцию протеста. Кажется, даже в Москве его знают. А работы его похожи на «Окна РОСТа», и ничего удивительного. Фамилии в списке шли не по алфавиту, он двигал курсор вверх-вниз по строчкам, выискивая то, что хотел увидеть. Да, вот и они, конечно! Этих двоих Богдан воспринимал только так – в вечной связке друг с другом. Тагир Бахрамов и Алёшка Костров. Они то вместе с Бровкиным участвуют в пикетах и митингах, то сами что-нибудь выдумывают. Пришлось ему однажды вызволять их из полицейского «обезьянника», куда ребят забрали после одной из таких общественных акций протеста. Заплатил штраф – наличкой, без всяких квитанций, по сути дал взятку. Ребята порывались вернуть долг – запретил. С первого курса (возможно, со школы даже) они жили вдвоём, снимали комнату. Ушли от родителей. Как зарабатывали на еду и жильё – для большинства преподавателей это была тайна, покрытая мраком. Расклейка объявлений, попрыгушки по улицам в костюме гамбургера, рисование портретов на местном «Арбате» – всё это не могло дать и половины необходимой для нормальной жизни суммы. А они одевались ярко и модно, недавно у них появились телефоны последней модели. И на недешёвую выпивку ребята складывались, не отрываясь от компании. А там ведь были детки обеспеченных родителей. В основном. Кроме Арсения и Коли – первого растила мама-одиночка, у второго «предки» работали на заводе, где подолгу задерживали зарплату. В общем, был у этой парочки некий незаконный, а потому – секретный источник дохода. Честно говоря, Богдан завидовал смелости, с какой Тагир и Алёшка не скрывали своих отношений. Они ведь этим бравировали даже – эпатаж такой, всё напоказ. Многие преподаватели подобных вольностей не одобряли. Особенно предподавательницы, те, которые в возрасте, ещё советской закалки. Но, ничего не поделаешь, принимали как данность. Двадцать первый век на дворе, нечего держаться за патриархальные устои, к тому же творческие люди во все времена отличались чудачествами и свободой нравов, что спрашивать с молодёжи, когда и из более старшего поколения кое-кто не без греха. И косо поглядывали на яркого представителя того самого «греха» в безгрешном в целом преподавательском коллективе – известного искусствоведа Богдана Валерьевича Репина. Поглядывали, однако помалкивали. Директор считал кандидата наук (у которого и докторская диссертация была на подходе), имеющего публикации в зарубежных изданиях и носящего святую для каждого отечественного живописца фамилию, ценным приобретением для провинциального учебного заведения. А чем он там занимается дома под одеялом – его личное дело. Лишь бы к студентам не лез. Особенно к несовершеннолетним. Он и не лез. Однако в последнее время всё чаще ловил себя на том, что с интересом посматривает в сторону Тагира и Алёшки. Нравились оба. Смуглый, высокий, тоненький и гибкий Тагир – с чуть раскосыми карими глазами, носом с небольшой горбинкой и тонкими губами. В его тёмных волосах сверкают рыжиной несколько обесцвеченных прядок, как полоски. Не за это ли его приятели прозвали Тигрой? Или кличка появилась раньше, ещё в художке, и была образована от имени? Не помнил. Неважно. Алёшка – тоже высокий, но черты лица у него совсем детские, особенно когда улыбается. Иногда он корчит такую умильную физиономию, что делается похожим на пятиклассника (и, возможно, тогда у тётушек-преподавательниц возникает желание накормить его мороженым и отругать за двойки), а иногда словно превращается в девочку-подростка, очаровательную в своей неловкости и угловатости. Он говорит громко и резко, но может внезапно перейти на манящий полушёпот. Мило картавит, заменяя обычный звук «р» чем-то невообразимо гортанным. У него, у Алёшки, длинные ресницы и светло-серые широко распахнутые глаза. А ещё – светлые волосы, которые он то собирает махрушкой в хвост на затылке, то распускает по плечам, пухлые губы, крепкие белые зубы, чуть оттопыренные уши (правое проколото, в нём – серьга, серебряное колечко), длинные музыкальные пальцы и узкие, но, похоже, сильные ладони (на правой – тонкий шрам, будто вторая линия жизни). Он резок и порывист в движениях, но при этом у него изумительная осанка (говорят, в детстве занимался бальными танцами), возможно, чуть широковатые для такой изящной фигуры плечи, обтянутые узкими джинсами красивые ноги; у него татуировка – дракончик на пояснице – и небольшой аккуратный зад. Но это ничего не значит. И то, что иногда, поймав своего преподавателя за пристальным разглядыванием, Алёшка выжидающе смотрит ему в глаза и нахально проводит по чуть разжатым губам кончиком языка – тоже, в сущности, ничего не значит. Это юное прекрасное существо не для тебя, старый развратник, а для другого такого же юного и прекрасного существа – например, для Тагира. И тебе, уважаемый Богдан Валерьевич, тут ничего не светит. Потому что тебе, дряхлой развалине, уже сорок шесть лет, а этой несказанной прелести, чёрт побери, семнадцать. Семнадцать! Так что нечего и думать, нечего облизываться, как кот на сметану. Отругал себя – и сразу стало как-то легче. Можно продолжить размышлять о живописи. Кстати, студенты Бахрамов и Костров потрясающе талантливы, без шуток. Хоть сейчас в какой-нибудь музей современного искусства Тагиркины картины с тёмными силуэтами, множащимися в проваливающихся друг в друга зеркалах, и Алёшкины – кладбищенские, кровавые, натуралистичные до жути, но вызывающие почему-то не отвращение, а пронзительную печаль, оттого что все мы смертны. Следовало бы взглянуть и на работы «не своих» авторов – так называемый «самотёк», присланный по объявлению. Конечно, его коллеги отсеяли явную любительщину, какой было немало. Но всё же файлы, подписанные «Смирнова» и «Ольховская» он раскрывал с опаской. В первом оказались скучные серенькие пейзажи и похожие друг на друга портреты девушек и женщин (возможно, одной семьи). Во втором – базарные котики и лошадки (одно оправдание – довольно высокого качества, профессионально, так сказать, исполненные). В папке, обозначенной «Коваленко Ира, 15 лет» скрывались довольно неплохие анимэшные арты. Напоследок он оставил подборку «Задорожных Ал.» – и не прогадал. Работы оказались любопытными. Хотя это была ни разу не живопись – скорее, книжная иллюстрация. Или кадры из сюрреалистических, совсем не детских мультиков по мотивам Кэррола и Туве Янсон. Возможно, Киплинга. Возможно, Грина и Крапивина, о которых он вспоминал сегодня. Совпадение показалось неслучайным, а фамилия художника – знакомой. Задорожных… Слышал ведь о нём что-то. Работы вряд ли видел. Такое бы запомнил. Особенно ту, где большая зеленоватая луна над городом и мальчишки на рельсах, будто он и Мишка. Наверное, всё-таки фамилия всплывала в разговорах между преподавателями в училище или в Союзе художников. Или их даже знакомили. Смутно припомнил грузную фигуру бородача в тельняшке. Да нет, вряд ли это он. – Мам! – крикнул Богдан. Вот кто у нас активный посетитель вернисажей и внимательный читатель каталогов. – Что, Богдаша? – откликнулась мать. Уже не из кухни, а из своей комнаты. Видимо, устроилась в кресле с книгой или с вязаньем. – Ты помнишь такого художника – Задорожных? – Был такой. Вроде бы уехал куда-то на север… точно не знаю. – Мама, а как его зовут? – Кирилл. – Кирилл? Ты уверена? Не Александр, не… Почему-то «Алексей» не смог произнести, горло перехватило. А какие ещё могут быть имена на «Ал»? Альберт, Альфред… Набрал: «Задорожных художник Славск» в «Гугле». Вылезло: «Кирилл». И картины совсем не те. Не такие. – Богдан, я уверена, – сказала мать, появляясь на пороге комнаты. – Кирилл Задорожных. Он даже был у нас в гостях один раз. С той компанией бородатых чудаков. Когда ты… Ну, ты помнишь. Он помнил. Те художники, которые познакомили его с гением-пейзажистом из Фёдоровского. С Яшей Тропининым. Конечно, тогда он никого, кроме Яши, не видел. Весь мир вокруг перестал существовать. И напились они страшно… Может быть, таинственный «Задорожных Ал.» – сын или брат того бородатого Кирилла? Впрочем, есть смысл заглянуть в текстовый файл, там ведь наверняка анкетные данные участника слёта. Заглянул. Поморщился. Задорожных Алёна Васильевна тридцати лет. Тьфу ты, баба! И будто померкло всё. Иллюстрации сразу перестали казаться такими уж расчудесными. Вторичны, подобного много кочует по Интернету. И чисто технически придраться есть к чему: перспектива нарушена, штриховка небрежная.