Богдан и Алёшка

…Перспектива нарушена, штриховка небрежная. Складывая оформленные, как для выставки, работы в папку (велено было на слёт привезти оригиналы), Алёна видела все недочёты. И понимала, что при обсуждении её просто раскатают по асфальту в тонкий блин. Но всё же настроилась ехать. Не с той, конечно, целью, на какую намекала Динка. Ни с кем она знакомиться не собиралась, ни с какими симпатичными мальчиками. Посмотрела список участников на сайте: большинство действительно мальчики и девочки школьного возраста. Были, правда, кроме неё, ещё две солидные тридцатилетние тётки. Поразговаривать с ними о пустяках или пожаловаться на жизнь – самое то. И пустяки, и жизнь у всех тёток этого возраста одинаковые. Да, в сущности, из пустяков и складывается жизнь. А как ещё? До отъезда следовало, кстати, заняться одним пустяковым делом. Сущей ерундовиной. Попробовать устроиться на работу. Накануне Алёна побывала в центре занятости – на «бирже», как назвала это учреждение её мама. Во времена молодости маминой бабушки (то есть сразу после революции) подобные конторы именовались гордо – «биржа труда». Потом они исчезли за ненадобностью: безработица была побеждена, в стране Советов выпускники пэтэушек, техникумов и вузов вместе с дипломом получали распределение. И это была такая всесоюзная лотерея: кто на завод через дорогу от дома попадёт, а кто поедет в дальние края – во Владивосток или, возможно, в степи Казахстана. Или в почти европейскую Литву, кому как повезёт. Например, Кирилл Задорожных в своё время именно так попал в Славск – его прислали художником-оформителем на один из крупных заводов. (Как будто местных не нашлось!) И не его вина, что после перестройки новому руководству предприятия наглядная агитация стала не нужна. Как и медпункт, и ведомственный детский садик. Да и рабочие не очень-то надобны были, чего уж! Кирилл тогда, как он рассказывал Алёне, между делом (по правде говоря, между взлётами и падениями, первые рождали замечательные картины, вторые сопровождались запоями) получил высшее образование. Диплом юриста остался приятным сувениром на память о бесславно потраченных времени и деньгах (обучение было платным). Нет, конечно, года три он успешно проработал в частной юридической фирме, о чём любил упоминать в разговорах за выпивкой. При этом должности своей не называл, якобы коммерческая тайна. Служил он охранником. Юрист – охранник, экономист – кассир в магазине, это у нас называется работа по специальности. Что она хочет со своим дипломом художника-оформителя, а? На «бирже» тихая старательная девушка направила её с документами в три адреса. По первому находился дом культуры. Там художник был очень нужен! – Но – смотрите, милочка, – говорила ей полная улыбчивая женщина с русой косой, закрученной вокруг головы. – У нас ведь декорации, они тяжёлые. Принести, поставить, поднять, передвинуть. То есть художник – это ещё и грузчик. Потом, компьютер… – «Фотошоп», «корел», – воодушевлённо перебила Алёна. – Вёрстка афиш, да? Умею. Могу ещё какую-нибудь программу освоить. Если надо. Женщина с косой посмотрела на неё всё ещё не без улыбки, но, похоже, с презрением и жалостью. – Компьютер ломается. Его надо будет ремонтировать постоянно. – Справлюсь, – сказала Алёна, но уже не так уверенно. Стёпка, дремавший в «кенгурухе», видимо, начал просыпаться, беспокойно заёрзал, и она почувствовала, как тяжелеет грудь, – подступило молоко. – Вот, опять же, ребёнок, – сказала работодательница, словно только что заметила малыша. – Куда вы его денете? – С бабушкой! – выпалила Алёна. – Она, правда, работает, но там сутки через сутки, и дедушка поможет, посидит, он пенсионер. А скоро и в садик очередь подойдёт. – В садике вы у меня на больничный будете уходить каждые две недели, – женщина грустно вздохнула. – Не буду! – клятвенно заверила Алёна. – Это вы сейчас так говорите. И опять же… Про декорации я говорила? – Говорили. Не проблема. Вы на рост не смотрите, я пауэрлифтингом занималась. Правда-правда! – Несерьёзно, милочка. Давайте обходной лист, я подпишу. – В смысле? – Подпишу отказ. Ещё две-три организации обойдёте – и вернётесь в центр занятости за пособием. Поверьте, для вас это идеально. Алёна протянула ей бумагу. Стёпка зашевелил ручками-ножками, захныкал. – Просила же их, как людей, – бормотала женщина с косой, разыскивая в ящике стола печать. – Мне художник нужен – мужчина, а они присылают барышень да мамочек. Алёна вышла из кабинета молча и даже дверью не хлопнула. Наоборот, прикрыла как можно аккуратнее, чтобы не дай бог… Поднялась по лестнице, в буфете заказала стакан чаю без ничего и уселась, наконец, в удобное кресло. Вытащила Стёпку из «кенгурухи», расстегнула блузку, осовободила левую грудь. Сын присосался, сглотнул быстро и жадно, капля молока потекла и размазалась по щёчке, по шейке ребёнка. Алёна взяла со стола салфетку, промокнула. Этим же бумажным комочком вытерла слёзы, ресницы были накрашены, чёрное проступило на белом. Машинально взяла ещё салфетку, розовую, приложила скомканную к ней, как печать. Раз, два. Чёрные розы на розовом фоне. Три… Дальше было уже проще. В редакции местной газеты, куда она пришла проситься верстальщиком («Корел», «фотошоп». «Индизайн»? Освою. Если надо), объяснили, что брать никого не планируют. – Но если наш сотрудник уйдёт в отпуск, мы вам позвоним. Вызовем на замену. На месяц. Или на две недели, – пообещал худощавый, похожий на юношу, но с лёгкой сединой в волосах редактор. – Я ещё заметки могу писать и фотографировать! – в отчаянии выпалила Алёна. – Приносите. Почитаем. Посмотрим. Но обещать ничего не могу. Только вне штата, по договору. Вакансий у нас нет. – Совсем никаких? – на всякий случай переспросила Алёна. – Водитель нам нужен, – задумчиво сказал редактор. – Водитель у нас уходит. Но это так, размышления на тему. Это не для вас. – Почему? У меня есть права! – вскинулась она. – С личным автомобилем нужен водитель. Кроме того… газета в пачках, загрузил-выгрузил, они тяжёлые. Сами понимаете. Про пауэрлифтинг она и говорить не стала. Несерьёзно, милочка! В центре творчества школьников вакансии имелись, но у Алёны Васильевны Задорожных не было ни опыта работы с детьми, ни педагогической специальности в дипломе. Впрочем, этот вопрос можно было бы как-то решить, если бы… Если Алёна была не Алёной, а каким-нибудь Митрофаном. – Техническое творчество позарез нужно. Авиамоделирование, компьютеры – вот этого не хватает. Для мальчишек, – посетовала похожая на повзрослевшую «спортсменку-комсомолку» директриса. – Компьютерную графику – я могу… – начала Алёна и осеклась, словно ударившись о тяжёлый взгляд собеседницы. – Мужчины-педагоги нужны, – мечтательно проговорила «комсомолка». – В семьях – безотцовшина, хорошо, если дедушка есть; в школе – бабье царство. И у нас… Три мужичка на коллектив: турист, шахматист и сторож. Все пенсионеры. Не идут в педагогику мальчишки, зарплаты у нас маленькие. А если и появляются, то такие расчудесные, что лучше бы и не надо. – Пьющие? – с сочувствием спросила Алёна. – Это ещё наилучший вариант, – хмыкнула директриса, подробностей проблемы не раскрывая. – Знаете что, Алёна… Васильевна! Давайте я вам обходничок подпишу. Сейчас апрель, нет смысла что-то решать в конце учебного года. Вы отдохните, а в августе, если не передумаете, загляните ко мне. Поговорим с вами о компьютерной графике. Алёна вышла на улицу. Действительно, последняя декада апреля, а она в своём «пустотном» состоянии как-то даже не осознавала этого. Весна… Кажется, должны набухнуть почки на деревьях, рассыпаться по нежной зелени жёлтые веснушки мать-и-мачехи, а ветер просто обязан принести лёгкий запах… Вот блин, – костра, в котором сжигают скопившийся за зиму мусор! Хорошо ещё, не чего-нибудь похуже. Она медленно шагала по набережной Волги. Стёпка заснул в «кенгурухе», склонив головку набок, его ножки и ручки болтались, как тряпочки. Что ж, при трёх отказах два обещания («позвонить когда-нибудь» и «поговорить в августе») – неплохой результат. Обещания можно не считать, а бумажки с отказами обменять на пособие по безработице. Идеально, милочка! В Алёнином детстве набережная была аллеей из двух рядов побеленных «до пояса» лип, густо-зелёных летом, золотых осенью и графичных чёрно-серебряных зимними вечерами. В зимнюю пору с берега можно было наблюдать фигурки рыбаков на льду. Они сидели группами, неподвижно, а если и переходили от лунки к лунке или устремлялись к берегу, то шагали вперевалку, и маленькая Алёна, насмотревшись передач про Антарктику, довольно долго считала, будто на середине Волги дядьки в ватных телогрейках превращаются в пингвинов, а на берегу снова обретают человеческий облик. Летом же у старого дебаркадера швартовались теплоходы, и местные жители торопились побывать на них, чтобы в судовом буфете купить шоколад, апельсины и жевательную резинку, – всю эту роскошь в магазинах Лучни тогда не продавали. Вдоль берега стояли в линейку чугунные столбы, каждый с шаром на макушке, будто вросшие в землю якоря, и от одного к другому тянулись толстые якорные цепи. На этих цепях всегда сидели и качались дети и влюблённые. Когда Алёна вернулась в городок после десяти лет, проведённых в Славске, столбов и цепей уже не было. Не было и ближнего к берегу ряда деревьев, их спилили. Появилась зато гостиница с нездешними башенками, вдоль Волги протянулась стандартная ограда со стандартными же фонарями, а не так давно на набережной возникли два массивных и неуклюжих льва с брезгливой миной на блестящих мордах. Подрастало поколение детей, не знающих ничего об удивительных цепях набережной, их сажали на спины львов и фотографировали, будто так и надо. Время от времени Алёна видела странные сны, в которых якорные столбы никуда не исчезали, так и стояли вдоль берега, прозрачные и призрачные, с тихим скрипом покачивая прозрачными и призрачными цепями. Нет, по-разному было: когда стояли, а когда и выворачивались неторопливо из земли и оказывались настоящими корабельными якорями, живыми. Они стряхивали с чугунных лап траву, листья и налипшую вязкую глину, отшвыривали в сторону круглые белые камушки и шагали куда-то вперёд и вдаль, скованные одной цепью, как в песне группы «Наутилус Помпилиус». Деревья тоже выворачивались и шагали, пружинисто подскакивая на корнях и бережно придерживая тонкими ветками-пальцами свитые в их кронах птичьи гнёзда. Тогда Алёна осознавала, что грачи и галки вместе с их потомством не умерли, что липы не превратились в безжизненные обрубки, а столбы и цепи не попали в переплавку. Они целы, они живы, они тихо ушагали в какое-то другое, более спокойное место на берегу реки. Возможно, в параллельную реальность. И, просыпаясь, ещё минут пять Алёна в это верила. Время от времени призраки столбов с цепями она наблюдала и наяву. Ну, или в каком-то полусне, в который впадала иногда совершенно неожиданно для себя. Дремотное состояние могло прийти в любой момент, и тогда падающие из скучной серой тучи дождинки окрашивали протянутые к небесам ладони золотым и алым; из соседнего подъезда выходил на задних копытах олень в клетчатом пиджаке, гордо неся вишнёвое дерево на макушке; в забитых фанерой окнах заброшенного дома открывались порталы в другие миры, а застолье с малознакомыми людьми превращалось в безумное чаепитие у Мартовского зайца. Алёна в Стране чудес! Многие из её рисунков, которые так нравились Динке, рождались именно так. Она ничего специально из головы не выдумывала, изображала то, что видела, – чистой воды реализм. Картины с цепями на набережной у неё не было, их наблюдать начала уже в послекирилловский период, когда перестала рисовать. Вот и сейчас. Алёна шла по асфальтовой дорожке вдоль берега, умаявшийся за день Стёпка сладко дремал, плотно придавленный к её телу мягкой материей «кенгурухи». А у неё к горлу подкатывала несусветная жуть, потому что слева, в паре шагов (видела боковым зрением) покачивалась, касаясь травы, массивная цепь. На толстых звеньях сидел белоголовый мальчик лет четырёх и улыбался. Про первого своего ребёнка Алёна думала часто. Отмечала про себя: вот ему исполнился бы год… полтора… два… В магазинах заглядывала в те отделы, где торгуют товарами для малышей, засматривалась подолгу на крохотные ботиночки или шапку со смешным меховым шариком, на яркие игрушки. Придумывала колыбельные. Родился Стёпка, и какие-то из Алёниных задумок осуществились для него. Но младший сын не стал заменой старшему, она прекрасно понимала, что у неё могло быть двое малышей. И продолжала считать годы и месяцы. Сейчас старшему было бы четыре. В этот момент она могла бы вести его за руку. И вела. Он вырывался, капризничал, а она отчитывала его громким шёпотом, уговаривая не шуметь, не будить маленького Стёпу. Потом его ручонка всё-таки выскользнула из её руки, мальчик прыгнул в сторону, зашагал по бордюру, взмахивая руками: «Мам, смотри, я канатоходец!» Вчера ходили с ним в приехавший на гастроли цирк-шапито, ребёнок был в восторге от рискованных номеров. Вот он соскочил с бордюра, добрался до столбов и стал изображать циркача уже на цепи. «Осторожно, Эрик, упадёшь!» «Не-а!» И свалился в траву. Но не заплакал. «Я ведь уже большой, правда, мам? Это Стёпка всё время ревёт, так он маленький». Сел на цепь, оттолкнулся ногами от земли, закачался. «Ну, вот, сначала ботинками прошёлся, а теперь уселся жопой в белых штанах, всё в земле, да и от травы будут полосы, отстирывай их… – привычно ворчала про себя Алёна. – А, ладно. Придумаю что-нибудь». Эрик раскачался на цепи посильней, помахал ей ладошкой и улыбнулся. …Какой Эрик? Какие цепи? Алёна мотнула головой, всё пропало. Может быть, не стоило давать имя нерождённому младенцу? Тогда исчез бы, забылся, остался где-то в глубинах памяти бесплотный дух. Но имя придумалось сразу, как только она поняла, что беременна. Эрик. Универсальное имя, на все случаи. И в Германии мальчишке с ним жилось бы нормально, и в нашей стране «Эрик Иванов» звучало бы… ну да, немного экзотично, но не слишком. На Германию она особо и не рассчитывала. Готова была вернуться к маме, протянуть ей пищащий свёрток и зарыдать от облегчения. Так, в общем-то, и произошло, только уже со Стёпкой. И без рыданий. С бессмысленной пустотой внутри, с пьяными воплями обозлённого Кирюхи в памяти. Не стереть, не забыть. Подумала: если бы остался Эрик, не было бы скандалов с Кирюхой. Потому что и самого Кирюхи в её жизни тогда бы не было. И пусть. Что хорошего она от него видела? Да, без Кирюхи она бы, пожалуй, не познакомилась с такими замечательными суровыми бородатыми дядьками из Союза художников и с другими людьми, не художниками, но тоже классными, не было бы философских разговоров за полночь и позабытых со времён походов с папой песен под гитару. Если бы не Кирюхина раздолбанная «Лада», на которой колесили по окрестностям Славска в поисках подходящих мест для этюдов, Алёна никогда бы, наверное, не решилась сесть за руль и не узнала бы, что такое мощь и скорость автомобиля. Хотя, какая там у «Лады» мощь и скорость – смешно! Но всё равно именно для того, чтобы не позволять Кирюхе пьяным садиться за руль, отучилась в автошколе, получила права – и привозила его после всех загулов и вечеринок домой. Машины сейчас нет, у родителей никогда не было никаких «колёс», кроме велосипедов, на которых ездили на садовый участок, но права остались и когда-нибудь пригодятся. Может быть. Она вспомнила скептическую усмешку редактора газеты в ответ на её желание поработать водителем и вздохнула. «Это не для вас!» Ну, почему же? Работают женщины таксистами, например. В Славске ей такие попадались. Редко, правда. Можно будет попробовать. Когда-нибудь, когда-нибудь. А ещё, если бы не Кирюха, не было бы нескольких её картинок, сюжеты которых он подсказал ненавязчиво. И других, которые он спас от разрывания в клочья: Алёне казалось, что они никуда не годятся, а он предложил отложить в сторону и забыть о них на месяц, и тогда уж… В общем, были ведь и светлые моменты. И… вот ведь что! Не будь Кирюхи, не было бы и Стёпки! А как без него? Теперь уж никак. Алёна испугалась на секунду. Ей померещилось, будто Стёпка исчез. Вздрогнула, прикоснулась. Вот он, живой и тёплый, спит. Впрочем, она и раньше размышляла об этом. Стёпка – вот такой, как он есть, – вполне мог бы родиться и не от Кирилла, а от любого другого мужчины. И, возможно, даже без участия оного, если так бывает. Это был её детёныш на сто процентов. Когда она однажды везла его, совсем ещё крошечного, по этой вот набережной, к ней подошла известная в городке бабуля в шляпе с цветами, которую все считали милой, но странной, сунула острый нос в коляску и произнесла: – Ну, здравствуй, Алёнин ребёнок! Про отца не было ею сказано ни слова, хотя он шёл рядом. Эрик же, наоборот, полностью принадлежал Генриху. Может, потому и не захотел жить в её теле, когда тот ушёл от них. А Кирюхины побои вовсе не причина преждевременных родов. Ну, давай, оправдывай его, оправдывай! Никто ни в чём не виноват, кругом сплошная мистика. Алёна спустилась с набережной на деревянный мост через ручей, обычно он еле заметен, а сейчас разлился после паводка и воображает себя бурным потоком. Бурным. Бурым и серым. По берегу шныряют две утки, по цвету неотличимые от воды и прибрежной почвы. Заметны только движением. Доски моста пружинят под ногами. Деревянная лестница, поворот, потом ещё одна лестница, бетонная, с искрошившимися ступенями. Наверху – дом культуры, с которого и был начат сегодняшний марафон. Бродя по городку, Алёна замкнула круг. Сама не поняла, как это сделала. Шаги по кругу. Мысли по кругу. Вся жизнь по кругу. Одно хорошо – дом уже близко.