Богдан и Алёшка

Одно хорошо – дом уже близко. Яшин дом в Фёдоровском. Небольшой по площади, зато двухэтажный, с террасой, где летом пили чай из самовара, с флюгером-корабликом на крыше, вроде тех, что были на домах в родном городе Богдана, – помнится, они прикрепляли его вместе и, смеясь, рассуждали, что теперь дом будет виден издалека. Они много что делали вместе. А дом был заметен, узнаваем и без флюгера, раскрашенный не просто ярко, а во все цвета радуги, будто его нарисовал жизнерадостный ребёнок, зажавший в руке все цветные карандаши, что были в коробке, сразу. Вера всё порывалась перекрасить его в какой-нибудь немаркий цвет, зелёный или коричневый, как у соседей. Но после смерти Тропинина согласилась с тем, что ничего не надо менять. Пусть будет так, как хотел Яков. Жилой дом как арт-объект. Хотя, кажется, Яша такими терминами не оперировал, просто красил от души. Следовало бы подреставрировать уже, кое-где краска выцвела, алая превратилась в розовую, например. Богдан, как и в прошлый свой приезд, попросил водителя остановить автобус у кладбища. Вышли, кроме него, две старушки, но те сразу повернули к деревне. Богдан по знакомой, много раз пройденной дорожке добрался до могилы Якова Тропинина. Неделю назад всюду ещё лежал снег, сейчас он остался только в низине, а здесь, на взгорке, совсем растаял. Богдан сел на скамейку напротив гранитного памятника, вгляделся в графичный – в несколько линий – портрет Яши. До боли знакомое лицо с высоким лбом, хитроватым прищуром глаз, крупным носом и небольшой бородкой. Под портретом – фамилия, имя, отчество, даты. И палитра с кистями, символ творческого труда. – Будет в Фёдоровском твой, Яша, музей, – проговорил Богдан, обращаясь то ли к памятнику, то ли к пустому пространству где-то рядом. – Помнишь, ты как-то говорил, что скоро в твой дом будут приходить люди, много людей, чтобы увидеть твои картины и мастерскую? Я не понял тогда, о чём ты, ведь ты любил одиночество, уставал от шумных компаний. И от меня уставал, что говорить! Пожалуй, только Вера умела быть рядом и не мешать тебе жить, как ты хочешь. Но в ту осень ты стремился спрятаться и от Веры. И говорил на удивление много, строил планы, но при этом… да, сейчас мне так кажется, будто чувствовал, что всё предопределено, что тебе недолго осталось. Ладно, Яш, я пойду, сегодня не стану долго засиживаться. Надо всё успеть. Все эти формальности. А потом – к Вере. Знаешь, что они с моей матерью придумали? Вот-вот. Фантазёрки. Разговаривал, будто с живым, будто ничего не изменилось. Все эти его монологи, на которые друг почти не отвечал, были привычным способом общения, Яша и в компаниях, и наедине с ним был обычно немногословен. Раньше, да. В последнюю же осень как будто плотину прорвало – Яша много и взахлёб рассказывал о детстве, жаловался на Веру, которая его не понимает, мрачно шутил, порой нёс какую-то чушь. Или не чушь? Получалось, будто и впрямь знал свою судьбу наперёд и спешил выговориться напоследок, выдать норму слов за сорок лет молчаливого существования. Вера, кстати, считала Богдана виновным в гибели Яши. Сейчас, через полтора года после трагедии, она, конечно, подуспокоилась. Но тогда, сразу… Богдан даже не мог представить себе, что эта тихая незаметная женщина способна так орать. Что где-то в глубинах воспалённого мозга серой мышки, учительницы рисования, хранился богатейший запас оскорбительных, уничтожающих слов и выражений, которые она гневно выкрикивала ему в лицо. Он даже не пытался оправдываться. Бесполезно. Действительно, он виноват. Оправдываться можно было во время первой его с Верой встречи, когда… Ну, в самом деле, это было похоже на эпизод абсурдного сна. Они с Яшей, разгорячённые, ошалевшие от поездки из Славска в Фёдоровское на рейсовом автобусе, где были рядом и не смели прикоснуться друг к другу под пристальными взглядами провинциальных добропорядочных пассажиров, добежали до его дома, но подняться в спальню, на второй этаж, не смогли, остановились на лестнице. Богдан прижал Яшу к перилам; как хрупкие на вид рейки выдержали всё это – уму непостижимо. А потом оба повалились, обессилевшие, на ступеньки. Богдан обернулся… Внизу стояла молодая женщина с раскрывшейся клеёнчатой сумкой в руке; сыпались на пол какие-то кульки, катились консервные банки; она этого не замечала. Смотрела вверх. На них. С недоумением, страхом и ненавистью. Тогда, полтора года назад, в первых числах холодного и слякотного ноября, Яша засобирался в Москву. Вопрос о персональной выставке в одном из столичных залов был уже заранее решён, транспорт для перевозки картин заказан, открытие планировалось в декабре. Что ещё? Но Тропинину не терпелось сорваться с места и махнуть в столицу немедленно. Вообще-то все оргвопросы решал Богдан, но тут что-то пошло не так, кто-то из москвичей позвонил Якову, договорился о встрече. Или это не было связано с той выставкой, могли же у человека быть в Москве какие-то другие дела, о которых он ни с Богданом, ни с женой не хотел говорить? Да. Нет! Никто не знает. Никто не узнает никогда. Отговорить – не вышло. Поехать с ним за компанию? Было бы заманчиво, но… не звал, навязываться не хотелось. Да и работать нужно было. Мучить детей дополнительными часами лекций по вопросам истории и мировой художественной культуры. Два месяца не появлялся ни в училище, ни в школе, выпросил у руководства отпуск за свой счёт с формулировкой «для работы над докторской диссертацией». Кстати, тогда честно прихватил с собой в лес распечатки сканированных материалов из архива, но папка так и пролежала на дне рюкзака, не раскрыл ни разу. Конечно, будь Богдан рядом с Яшей в электричке, трагедии бы не случилось. Вряд ли удалось бы разрулить конфликт мирным путём, такие люди обычно слов не понимают. Но, что касается хорошей драки, был у него к сорока четырём (на тот момент) годам в этом неплохой опыт. После памятного случая с Мишкой он часто нарывался на кулаки беспощадных блюстителей нравственности (или просто озверевшей шпаны, без разницы). И его били, и он бил. Научился. Пришлось. Уяснил, что вдвоём всегда можно отмахаться даже от большой компании. Такое, правда, случалось редко. Обычно подкарауливали его одного и набрасывались толпой. Либо случайный приятель, не расположенный вступать в противоборство добра со злом, тихо исчезал с места происшествия ещё до начала каких-либо боевых действий. Всякое бывало. Так что вместе с Яшей они бы отбились как-нибудь. Или он бы один отбился, оттеснив Яшу в сторону. Потому что… ну, какой из этого щуплого существа боец? Не о чем говорить. От Веры, пожалуй, больше толку было бы в драке. Хотя бы крик подняла, позвала на помощь. Впрочем, будь Вера рядом с Яшей, нападать бы на него не стали. Или стали бы? Им же всё равно, причина любая: потому что гей, потому что еврей, потому что в очках, потому что закурить не дал, ответил дерзко, посмотрел как-то не так… Вера объясняла вину Богдана по-своему: не надо было тому вообще приходить провожать Яшу. Или, по крайней мере, не стоило устраивать нежной сцены прощания. В самом деле, когда они целовались на перроне, мимо прошагала компания молодых парней, из тех, кого называют гопниками. Увидели, заржали, кто-то выкрикнул обидные слова – понятно, какие. Возможно, это были те самые нелюди, которые потом напали на Яшу в электричке. Узнали, вот и… Возможно, нет. Никто ничего не докажет. Яшу долго избивали в тамбуре, издевались над ним. Никто из пассажиров не вмешался: то ли боялись, то ли молча одобряли. На одной из станций, почти у самой Москвы, его выбросили из вагона. Вероятно, ещё живого. Когда его нашли… То, что нашли, уже не было художником Яковом Тропининым – изуродованное мёртвое тело, жертва преступления, за которое никто не понёс наказания. Богдан понимал, что, скорее всего, никогда не перестанет винить себя в произошедшем. А Вера ещё подливала масла в огонь, постоянно напоминала, упрекала. Ненавидел её в такие моменты, хотелось сомкнуть руки на её горле и сжать изо всех сил – просто чтобы замолчала. И будь что будет. Сдерживал себя. Даже не срывался на крик, разговаривал тихо и вежливо. Общаться с ней не хотел, но приходилось. Принёс деньги на похороны, Вера отказывалась поначалу категорически, всё же уговорил взять половину суммы. Через полгода Вера как вдова и единственная наследница вступила в свои права, и он помог переоформить документы на дом, получить деньги за картины, которые неожиданно стали пользоваться спросом за границей. Вряд ли богатые любители живописи в Германии и Дании вдруг прониклись уважением к таланту трагически погибшего русского художника (русского, да, – несмотря на то, что он немного еврей). Вряд ли… Скорее всего, тут лакомым кусочком была сама мутная история его гибели. И жизни. Осознавать это было мерзко. Зачем они так, какое всем этим незнакомым людям дело до их отношений? До всего того, что касалось только их двоих. Ну, немного ещё и Веры, потому что… просто потому что Вера – это Вера. А как иначе? Вера разрывалась между двумя одинаково острыми желаниями. Одно было – избавиться от всех картин, продать дом, уехать прочь из Фёдоровского. Другое – оставить всё как есть. Богдан загорелся идеей открыть в Фёдоровском музей в память о художнике Тропинине и уговаривал Веру стать хранительницей его наследия. Вера не сразу, но согласилась. Теперь требовалось убедить в необходимости такого музея местную власть. И вот он, выйдя за ворота кладбища и поменяв грязные резиновые сапоги на аккуратные ботинки (спасибо маме, постоянно заставляет брать с собой вторую обувь), зашагал в сторону центра. В большом старомодном портфеле у него (кроме завёрнутых в пакет сапог) были официальные письма из Союза художников и от директора училища. Наш земляк, талантливый пейзажист, пример юношеству (речь исключительно о творчестве, естественно), солнце земли славской и фёдоровской и всё такое. Разговор в мэрии получился на редкость удачным. Зря он переживал. Творчество и краеведение – это сейчас модно. То бишь актуально. Память о знаменитом земляке – это очень важно. И для подрастающего поколения в том числе. Тем более, помещение готовое и экспонатов целый воз. Ремонт бы небольшой сделать, но это он, Богдан Репин, сам организует с привлечением спонсоров. Всё, что нужно от отдела культуры, – это ставка директора музея. Да, для Веры Тропининой, вдовы художника. И ещё уборщица, хотя бы на полставки. Экскурсоводы? Вера Александровна сама прекрасно справится. Ну, ещё будут помогать школьники, волонтёры. Да, школьницы, несомненно. Девочки у нас более инициативные, согласен. Биография? А что не так у художника Тропинина с биографией? Отец работал в совхозе бухгалтером, мать учила детей, бабушка, которая еврейка, в Фёдоровском и не жила, можно о ней вовсе не упоминать. Ах, не об этом? Ну, да, конечно. Непременно подкорректируем. Художник Тропинин вина не пил. Спортом занимался в свободное от живописи время. В походы ходил. Правда же, ничего смешного. Вёл вполне себе здоровый образ жизни. И, несомненно, любил свою дражайшую супругу Веру Александровну. А не какого-то постороннего искусствоведа. И трагически погиб от рук международного терроризма. Ладно, грабителей. Нет, что вы, всё в порядке. Господин Репин немедленно прекращает ёрничать. Да он и не начинал. Просто… тяжело всё это. Вам не понять. Простите. В общем, несмотря на немного нервную атмосферу, результат переговоров был… не факт, что положительным, но и не отрицательным же. Он был. Это довольно важно, кстати, для результата – быть. Богдан вышел из мэрии и вдруг почувствовал себя безмерно уставшим, физически и морально. Захотелось домой. Не в автобус, а вот чтобы мгновенно переместиться, как в фантастическом рассказе. На секунду даже поверил, будто это возможно, зажмурил глаза. Открыл. Грустно усмехнулся, упрекнул себя: «Что ты, как ребёнок, честное слово!» И двинулся вперёд, неторопливо. Не к автостанции, а к Яшиному дому. Про себя называл его так, по привычке. Конечно, к бывшему дому Яши. К будущему музею. Следовало рассказать об итогах переговоров уважаемой Вере Александровне. Будущему директору музея. Шёл долго. Фёдоровское – посёлок небольшой, но весьма вытянутый вдоль Волги. Наконец, свернул в нужный переулок. Запоздало подумал, что забыл созвониться с Верой. Вдруг она не дома? От всех знакомых требовал звонков-предупреждений, не терпел сюрпризов. А сам… вот ведь человек рассеянный! Калитка была заперта изнутри. Звонок не работал. Сотовый Веры был «вне зоны». Богдан дотянулся до окна, забарабанил пальцами по стеклу. И увидел Веру в глубине комнаты. Она сидела в кресле с вязаньем в руках. Постучал сильней, стекло вздрогнуло и задребезжало, Вера подняла голову, положила свою неоконченную работу на подлокотник кресла и замахала руками: видимо, испугалась, что ещё чуть-чуть – и стекло разлетится вдребезги. Вышла из комнаты и через несколько минут появилась во дворе, открыла калитку. – Заходи. Чай будешь? – Ещё бы, Вера. Кто же в здравом уме от твоего чая отказывается? Говорил чистую правду, вовсе не комплимента ради. Прошёл на кухню, сел на табурет у стола, вытянул ноги и долго смотрел, как Вера обдаёт кипятком фарфоровый чайник с розами по бокам, как маленькой ложкой отмеривает из баночек и мешочков сушёные травы, лепестки, соцветия, ягоды. Предложил помощь и, конечно же, получил дощечку, нож и кусок сыра, который нарезал неидеальными, но довольно тонкими ломтиками и веером разложил по тарелке. Наконец, чай заварился, Вера разлила по чашкам горячую янтарную жидкость с ароматом прогретой солнцем цветущей лужайки. Богдан сделал глоток. Вера подвинула ему плошку с мёдом, но он и не потребовался: напиток был сладким. Спросил: – Как это тебе удаётся? – Просто всё в нужных пропорциях. И немного колдовства, – усмехнулась Вера. – Ты давай рассказывай, что там решилось насчёт музея. Рассказал в деталях, добавил, что надо будет сходить ещё в налоговую (сегодня, конечно, уже поздно, контора закрылась, так что в другой раз). Упомянул, что едет на днях в Германию на искусствоведческую конференцию, заодно встретится с одним галеристом и переговорит о продаже ещё нескольких Яшиных картин. Но, конечно, всё самое ценное должно остаться на родине, в этом он уверен. Особенно пейзажи с местными храмами и купеческими домами, они в музее будут главными экспонатами. История же! Вера кивала, соглашалась. Богдан за разговором не забывал один за другим жевать бутерброды с сыром – проголодался за день, а зайти в столовую около мэрии как-то не сообразил. Когда уже почти засобирался на автобус, задал вопрос о том, что его беспокоило: – Вера, что это у вас с моей мамой за дикая идея? Она начала нервно переставлять чашки на столе. Сказала: – Что ж тут такого? Мы с тобой люди не чужие. Богдан посмотрел на неё внимательно. И, казалось, впервые разглядел. До того даже не помнил, какая она – Вера. Полноватая, с тусклыми волосами, заправленными за уши. Никогда даже не знал, какого цвета у неё глаза. Оказалось – карие. И волосы чуть рыжеватые. А на носу – крупные веснушки. Надо же! У Веры – веснушки, никогда бы не подумал. – Не чужие, Вера, вот именно. Почти, можно сказать, родные. Практически брат и сестра. Так что… не надо всего вот этого. Ладно? – Ладно, – на удивление спокойно согласилась Вера. – Я просто думала, что так будет лучше. И тебе, и мне. – Мне – не будет, – отрезал он. – А тебе… ну, для чего ещё один фиктивный брак? Ты молодая, встретишь кого-нибудь. Никто тебя не заставляет всю жизнь быть директором музея. Поначалу только, а там воспитаешь себе замену – и поезжай, куда хочешь. – А если я не хочу? – тихо, но с некоторым надрывом произнесла Вера. – Молодая, говоришь. Сорок лет так-то. И десять годочков я с Яшей прожила. Фиктивный брак, да? Это тебе со стороны так казалось. У нас с Яшей, веришь ли, всё было по-настоящему. Пока ты не появился и не испортил всё. – Не знал, – искренне сказал он. – Извини. – Чего уж теперь! Поздно. Богдан посмотрел на часы. – Да, надо бежать. Автобус уйдёт. Последний. Хотя Вера имела в виду совсем другое, и он понимал это. – До утра ведь у себя не оставишь… – Оставила бы. Да знаю – без толку, – печально усмехнулась Вера. Богдан встал из-за стола, двинулся в прихожую. Обувался, распутывая шнурки ботинок, на которых каким-то странным образом затянулись узлы. Думал: не сочтёт ли Вера, что он нарочно копается, чтобы всё же опоздать на автобус и напроситься на ночлег, нервничал и из-за этого запутывал и медлил ещё больше. – Богдан! – внезапно сказала подошедшая сзади Вера. – Я всё хотела спросить. Может быть, ты хочешь взять что-то из Яшиных вещей? На память. Он подумывал об этом, но не ожидал, что Вера сама предложит. Попросить что-либо из его одежды казалось заманчивым, но слишком сентиментальным. Картины Яши у него были – те, что он дарил. Лесные пейзажи, конечно. И портрет Мишки, который Яша рисовал с его слов, почти не глядя на чёрно-белую любительскую фотографию. – Отдай мне палатку, – сказал Богдан. Вера не удивилась. Поднялась на второй этаж и принесла оттуда палатку, спальный мешок, скрученную в рулон пенку – туристский коврик и закопчённый трёхлитровый котелок. – Забирай всё. – А можно ещё вот это? – Богдан вернулся в комнату и протянул руку к висевшей на стене картинке в японском стиле с цветущей сакурой. – Это я ему подарил, – словно извиняясь, добавил он. Действительно ведь, подарил. Привёз из Вильнюса, где купил на ярмарке у девчонки с зелёными волосами. Это казалось странным и волнующим – японская картинка из Литвы. Впрочем, странным и волнующим тогда было всё, связанное с Яшей. А как иначе? – Конечно. Бери. Если бы ты не взял, я бы её когда-нибудь выкинула. Терпеть её не могу! – вдруг призналась Вера. Идти на автостанцию нагруженным, как осёл, палаткой и прочими предметами вдобавок к собственному портфелю, не хотелось. Вызвал такси. Не до станции – до Славска. Дорого, конечно, зато быстро и удобно.