Богдан и Алёшка

Будь, что будет! Не останавливаться ни на минуту, ни на секунду: нести всякую чушь, глупо и несмешно острить, хамить преподавателям, издеваться над сверстниками – всё, что угодно, лишь бы не молчать. От одиночества, от молчания они и приходят – тоскливые мысли. А от мыслей… Нет, четыре года назад, когда способен был ещё проливать слёзы, было легче. Хотя и стыдился до ужаса, что увидят зарёванным. «Алевтина Владимировна, а Костров опять плакал во дворе за сараем». «Лёша, ну ты же большой парень, а ревёшь, как девчонка. Ну-ка, прекращай!» Как будто можно перестать или начать плакать по собственному желанию. У девчонок, возможно, так и бывает, но он-то – не… В детдом приходила тётка – не старая ещё, но в платке, как бабулька, в длинной юбке. Долго рассказывала про бога, про всякие православные праздники. Появлялась несколько раз, и вот в один из разов говорила не про церковь и молитвы, а про семью. Мол, семья в жизни – самое главное; друзья-приятели-знакомые вас бросят и предадут, а вот родственники – нет. Родная кровь, ага. Щас! Это она детдомовским пацанам и девчонкам такое в уши вливала. Тем, кого как раз бросили и предали самые родные и близкие люди. Ну, и кому верить, а? Он и спросил. А чего она? «Давайте, у кого есть, вопросы!» Все, конечно, хотели, чтобы отпустили побыстрей: ладно бы дождь, а то погода самая солнечная, никому неохота сидеть в душном зале. А тут придурочный Костров со своими глупыми вопросами. И тётка в платке с не менее глупыми ответами. «Надо всех прощать». Родителей, в смысле. Ага. Щас. Вот ему, Алёшке Кострову, кого прощать? Отца, которого он ни разу не видел? Мать, сбежавшую в Москву в поисках лучшей жизни? Бабку, которая растила его, пока был маленький и послушный, а подросшего, начавшего дерзить, прогуливать школу, убегать из дома и воровать в магазинах всякую ерунду, за руку отвела на комиссию несовершеннолетних, а потом и в детдом сдала? Правда, бабку он простил. Бабушку. Она хорошая, только тяжело ей с ним. И вправду хотела, как лучше, детский дом ей представлялся чем-то вроде коммуны, описанной в книжках «Педагогическая поэма» и «Флаги на башнях», где мальчиков учат не врать и не брать чужого, где после школы они работают в мастерской и играют в спектаклях. Наивная! Спектакли и концерты были, правда, и выступать ему нравилось. Иногда случалось – даже в девчачьих ролях. Какая девчонка согласится изобразить Бабу-Ягу, или злую мачеху, или капризную принцессу? Чтобы над ней все смеялись? Вот ещё, станет она… А тут безотказный Алёшка Костров с опытом занятий в танцевальной студии, изящно двигающийся по сцене на во-от таких каблучищах или кокетливо подбирающий подол длинной юбки. И мастерски умеющий (в двенадцать-то лет!) нанести почти профессиональный макияж – и себе, и всей девичьей части театральной труппы. Где только научился, зараза! А нигде. Талант просто. Девчонок гримировал перед выступлениями; за причёсками они к нему в очередь становились – умел из тощенькой косички сделать пышную башню. Красочные афиши рисовал к каждому концерту – это само собой, не зря в художке учился. В художку, кстати, не переставал ходить, четыре раза в неделю после уроков. Бабушка оплачивала обучение, а Алевтина Владимировна не была против, отпускала. Даже выдала проездной, чтобы не болтался по городу, а ездил на занятия и обратно на троллейбусе. Всё равно болтался. Возвращался в детдом неохотно. Но возвращался всё же: и по вечерам, и после проведённых у бабушки воскресений. Тоскливо было. Если бы школа осталась прежней, ходил бы туда с радостью, чтобы увидеться с Климом Бровкиным и Колей Ястребом. Нет, старых друзей встречал только в художке. А в новой школе одноклассники рвали его тетрадки, ставили подножки (прямо на уроке, когда шёл к доске отвечать), на переменах затаскивали в туалет и били или обливали водой. За что? Да просто так. Потому что новенький; потому что учительница по истории похвалила за доклад про средневековое искусство; потому что похож на девчонку, хоть и острижен по-детдомовски коротко. Приходилось доказывать, что не «девчонка». Подкарауливал обидчиков по одному после уроков, сбивал с ног, валил в грязь, в опавшие листья, колотил нещадно. Кто-то нажаловался директрисе, она разбираться не стала, кто на самом деле виноват, вызвала Алевтину Владимировну, а та пригрозила: ещё одна драка – никакой художки. И не стало драк. Впрочем, уже в ноябре шестиклассника Кострова били реже. Может, надоело им. Может, побаивались, поняли, что не стоит связываться с «психом». Да, вместо «девчонки» называли теперь «психом». Но пакостили не меньше, только делали это ещё изощрённее, чем раньше. Детдомовский старший товарищ Гена Ласочкин (имел он два прозвища, Крокодил и Геноцид), учившийся в той же школе в девятом классе, попробовал разъяснить малявкам, что Лёху Кострова обижать не следует. Но получилось ещё хуже. После такого заступничества к привычным прозвищам прибавились новые, более обидные, злые и неприличные. Потому что… ну, в этой школе учились и другие мальчишки из детдома. А жилые комнаты у них были организованы не по казарменному, а по блочному типу, как у студентов в общежитии. На две спальни (по четыре человека в каждой) приходились общая гостиная, санузел и даже кухня с электрочайником и микроволновкой. Младших и старших поселили вместе, это называлось «семья». Новомодное такое веяние, эксперимент. Девчонки жили таким же образом в другой половине здания. Считалось, что взрослые парни и девицы будут заботиться о маленьких, как о братишках и сестрёнках. Если были кровные родственники (такое в детдомах не редкость), их и селили вместе. Остальных – кому как повезёт. Алёшке «повезло» получить в соседи Гену Ласочкина. Тот взял под своё покровительство новенького. В обиду не давал, делился конфетами, которые выдавали к ужину, пускал без очереди к компьютеру в гостиной «поиграться». Однако сразу дал понять, что все «блага цивилизации» – не просто так. Зазывал Алёшку к себе под одеяло каждую ночь. Когда тот идти отказывался, то угрожал или уговаривал, менял тактику в зависимости от настроения. Случалось, и уже уснувшего перетаскивал к себе или сам лез к нему в кровать. Мял, тискал, щипал, щекотал; дурашливо кусал за шею, изображая вампира. Нашёптывал на ухо свои фантазии: чему он его научит, что заставит делать. И научил ведь, и заставил. Не сразу, но всё же. Считалось, что происходящее от окружающих держится в секрете. Но как сохранишь тайну от тех, кто в той же комнате, может быть, и не дрыхнет, а подсматривает и подслушивает? И рты не заткнёшь тем, кто хочет информацией поделиться. В общем, слухи о Генке и новеньком уже с первых дней сентября поползли по школе. Мало кто верил поначалу, в школьных коридорах шестой и девятый классы практически не пересекались, но когда Гена-крокодил по доброте душевной пришёл за Алёшку заступаться… зря он это сделал. Медвежья услуга вышла. А ещё Алёшка выболтал Генке то, о чём и лучшему другу Климу на тот момент сказать не решался. Поделился с ним сокровенным, тем, что хранил в памяти с прошлой зимы. Думал – поймёт. Гена понял, но по-своему, грязно и примитивно. – Вот видишь! – сказал. – Я сразу догадался, что ты пидор. Чего же тогда каждый раз: не хочу, не буду?.. – Потому что это совсем другое, – ответил Алёшка. – Потому что его я люблю. А тебя – нет. И съёжился под одеялом, ожидая удара. Но Гена не стал ни бить его, ни прогонять со своей кровати. Стиснул покрепче руками и ногами, прошептал ласково, но с угрозой: – Глупый ты. Думал – вот скажешь мне это, а я на тебя обижусь и оставлю в покое? Да ни фига. Я тебя и без всякой любви, когда захочу, поймаю и… никуда ты не денешься. А будешь сопротивляться – будет оч-чень больно. Понял? Алёшка понял. Не сопротивлялся. Послушно нырял с головой под одеяло и, задыхаясь и пересиливая тошноту, облизывал и сосал казавшийся очень большим тогда Генкин член. Разговор тот был в последние дни ноября, а потом три декабрьских субботы Алёшка не ходил в художественную школу. Всю неделю посещал занятия, а на историю искусств – ну, не мог пойти, и всё тут. Гулял в парке или кружил по улицам, почему-то непременно приходил к мосту, сидел на деревянных ступеньках, вспоминал то, что случилось… да, почти год назад. Надо же, сколько всего произошло, как изменилась его жизнь с тех пор! – Костров, ты чего это историю искусств загибаешь? – поинтересовался Клим в понедельник на живописи: их мольберты оказались рядом, около натюрморта с кувшином в лиловых и зелёных драпировках. – Тебе какое дело? – ощетинился Алёшка. – Мне – никакого. А Богдан Валерьевич по пять раз за урок спрашивает, куда же Костров подевался. – Так уж и по пять? – Может, меньше, я не считал. Говорит: какие же вы товарищи, у человека трудная жизненная ситуация… у тебя, то есть. В общем, предатели мы все, во как! – Это как-то уж… совсем. – Да чего там, прав он. Бросили мы тебя. И вообще… какой-то он нервный стал. Орёт на всех. – Клим, да он всегда орёт, – напомнил Алёшка. – Всегда – на девчонок, а теперь вообще на весь класс. Тупые мы. Сидим, как пни с глазами, ничего не воспринимаем. Это потому что никто с места не выкрикивает и дурацкие вопросы не задаёт. – Не так уж я и выкрикивал, – смутился Алёшка. И замолчал, задумался. Это что же получается – ему не всё равно, что ли? В среду опоздал на композицию. Все места были заняты, за свободными мольбертом и табуретом потащился в соседнюю аудиторию, к первоклашкам. Потом долго разыскивал тяжёлый фанерный планшет со своей прикреплённой почти законченной работой. Наконец, нашёл, приволок, взгромоздил на мольберт. Обернулся. И увидел его – высокого, широкоплечего, светловолосого, в клетчатом пиджаке и чёрных джинсах. – Ну, привет, прогульщик! – Здрасте, Богдан Валерьевич. А чего это я прогульщик? Я не прогульщик. А где Юлия Юрьевна? – Я за неё, – усмехнувшись, ответил учитель фразой из старой комедии про студента Шурика. – Знаешь что? Пойдём-ка со мной. Не спросил, зачем. Алёшка пошёл, с волнением и радостью. А как ещё? По пути зацепил коленом Климкин табурет. Раскатились по полу банки с гуашью, разлилась накрашенная вода. Ой… – Иди уже, я сам уберу, – буркнул Клим. Девчонка с длинными волосами, не то Снежана, не то Кристина (Алёшка никак их имён не мог запомнить, и вообще какими-то одинаковыми они все ему казались), накручивая локон на палец, томным голосом спросила: – Богдан Валерьевич, а мне можно уже раскрашивать? Раскрашивать, ха! Детский сад. – Работать в цвете, Петрова. Давно пора. Приступай, – резко сказал преподаватель и вышел в коридор. Алёшка двинулся за ним. Что там за сюрприз ещё? Сюрпризом оказался включённый компьютер в кабинете истории искусств. На экране – начало теста: картина, вопрос по ней, четыре варианта ответов. – А, зачёт за полугодие, – догадался Алёшка. – Представь себе. Все сдавали в прошлую субботу, пока ваше высочество где-то болталось. А ты что подумал – я на свидание тебя приглашаю? А он так и подумал. Балда. Идиот. Вопросы в основном оказались лёгкие, он с ними справился быстро. На некоторые ответа не знал, и тогда просто выбирал цифру наобум, особо не задумываясь. Покончив с тестом, решил не спешить, взял с полки полистать журнал «Юный художник». И задремал, положив голову на страницы. Проснулся не от звука, не от прикосновения – от взгляда. Или показалось? Богдан Валерьевич сидел за соседней партой и смотрел на него очень внимательно. – Наконец-то, – сказал он. – Ты, Костров, похоже, не высыпаешься в детдоме своём. Забрать бы тебя оттуда в тихое место на недельку. Так заберите, Богдан Валерьевич! На неделю, на год, навсегда. В плен, в рабство, на необитаемый остров. Только чтоб вы и я, никого больше. Вслух не сказал, конечно. Попробуй скажи такое! – Богдан, ты скоро? – раздался голос из коридора. – Через пару минут, Яшенька, – откликнулся Богдан Валерьевич. – Ты заходи, не стесняйся. Заглянул в дверь небольшого роста человек в длинном пальто, с тёмными вьющимися волосами до плеч и узкой бородкой, с меховой шапкой в тонкой руке, украшенной перстнями. Посмотрел на Богдана Валерьевича смущённо, а тот на него – нежно и требовательно. И сразу Алёшке стало ясно, что есть с кем Богдану Валерьевичу отправиться, если что, на необитаемый остров. «Вот, значит, как это бывает – по-настоящему», – подумал он. Совсем не подходили к этим двум до изумления красивым людям, к их таким добрым и трогательным отношениям те грязные слова, которые слышал Алёшка от Гены Ласочкина. Было что-то невыносимо прекрасное в том, как эти двое смотрели друг на друга. Алёшка чуть не разревелся. Впрочем, вряд ли все эти мысли в тот миг пришли в голову двенадцатилетнему мальчишке. Скорее, додумал, дофантазировал уже потом, когда стал повзрослей, поопытней и много раз прокручивал в памяти произошедшее. Не событие даже – слова, жесты, взгляды. Тогда же сидел, съёжившись, за партой, и искренне не понимал, почему Богдан Валерьевич избегает прикосновений. Погладить по голове, дотронуться до плеча, хлопнуть легонько по спине, чтобы не сутулился, – все учителя так делают. Все, но не он. Не в этом году. Что изменилось за год, чем хуже стал он, Алёшка Костров? Недоумевал тогда. Годам к шестнадцати, наконец, сообразил: да он просто боялся! И сейчас боится. Тогда, видимо, опасался преждевременно разбудить в мальчишке нездоровую сексуальность. Откуда ему было знать, что – уже?.. Сейчас… сейчас, видимо, осознавал, что не сможет себя контролировать. Алёшка был бы не против, если бы так случилось. Потому и провоцировал его всячески. Приставал, можно сказать, почти в открытую. Почти. Подойти и признаться – не мог. Стеснялся. Сложно поверить: болтливый, наглый, развратный Алёшка Костров до дрожи в коленках стеснялся повиснуть на шее у своего преподавателя. А возможность представлялась, и не раз! Было и ещё одно обстоятельство. Прекрасно осознавал: он, Алёшка Костров, не только студент художественного училища, но ещё и хастлер – всеми презираемое существо, предлагающее свои услуги за деньги. Иногда и за банку пива, это уж как повезёт. Высококлассный мастер минета, блин! Нужен ли Богдану Валерьевичу он – такой вот? – Алёшка! Костров! Ну, Алёшка же! – Что? Что такое? С двух сторон его трясли, тянули с пригретого места Клим и новая знакомая – Алёна. – Алёшка, уснул, что ли? Приехали уже. Действительно, задумался и задремал в автобусе. Детство вспомнил. Блин! Лучше б не было такого детства. Жаль, время назад не вернуть. Выпрыгнул из автобуса, потянулся, подвигался, разминая затёкшие мышцы. Тихо охнул, схватился за поясницу. – Опять спина? – забеспокоился Тигра. – Отстань, нормально всё, – огрызнулся он. Ценил его трогательную заботу, нуждался в ней, но говорил ему об этом очень редко. Чаще фыркал: «Чего привязался? Я тебе кто – девчонка, или бабушкин внучек? Отцепись, сам справлюсь». Понимал, что Тигре невмоготу слышать такое, но ничего не мог с собой поделать. Доводил до слёз. Сам же успокаивал – одному ему доступным способом. Наверное, всё это были вещи одного порядка – срывать уроки, жестоко дразнить Южакова, изводить придирками беззащитного Тигру. Однажды стал случайным свидетелем разговора двух учительниц. Точнее, кусочка разговора. Они сидели рядом в маршрутке, рассуждали о своём и совершенно не обращали внимания на подростка, который подслушивал их беседу. – Откуда, откуда в современных детях столько немотивированной жестокости? – вопрошала одна. А вторая сказала: – Знаешь, может быть, это их своеобразный сигнал миру, окружающим людям, нам: «Любите меня, пожалуйста!» Алёшка почти ничего не понял тогда, но ненароком зафиксировал в памяти, а сейчас вот примерял на себя сказанное и думал, что, наверное, это как раз про него. Только он, Алёшка, обращается с посланием не ко всему миру, а к одному-единственному человеку. «Богдан Валерьевич, пожалуйста! Любите меня». – Что стоим? – раздался над ухом голос бессменного старосты. Со знакомыми такими нотками презрения и превосходства. – Время не тяните. Бегом, бегом – работы несём в клуб, личные вещи – в спальный корпус, а сами – в столовую. К двенадцати ноль-ноль. Разъясняю столь подробно исключительно для барышни, которая здесь в первый раз. Остальные должны бы знать уже. И шевелиться, а не стоять, как… – Как что? – ехидно спросил Алёшка. Бессменный староста не удостоил его ответом. Гордо прошествовал в сторону клуба. Его догнала маленькая белокурая Настенька, взяла за руку. – Что это было вообще? – с недоумением произнесла «барышня», пытаясь вытащить свою сумку из-под горы в спешке выброшенных из автобуса рюкзаков. – Сударыня, можно я не стану называть его имя, поскольку… – церемонно начал Алёшка. – Поскольку слов у него нет, одни эмоции, и те нецензурные, – перебил Клим. – Никита Ливанов это. Юный бюрократ и порядочная сволочь. – Поняла, – кивнула Алёна. – Рассказывали же про выставку. А порядочная сволочь – это вообще как? Звучит, как «белый желток», оксюморон какой-то. – Видишь ли, Алёна, – глубокомысленно произнёс Клим, – бывает сволочь непорядочная. Или беспорядочная. Это, к примеру, как… – А чего сразу я? – дурашливо отмахнулся от указующего перста Алёшка. – Вот-вот, – усмехнулся Клим. – Он сдуру чего-нибудь натворит, а потом головой о стенку бьётся. – Когда это я бился? – Всегда. Молчи. А Ливанов – он… ну, не бывает у него угрызений совести. Если он кому-нибудь гадит, то специально, а не по вдохновению. У него всё наперёд рассчитано. Не люблю таких, знаешь ли. – А ещё он вечно строит из себя самого главного, – вмешался тихий Сенечка Синицын. – Чего вообще командует? Здесь не училище, здесь он не староста. Правда, Клим? – Правда, Сеня, – согласился тот. – Только… действительно, пойдёмте вещи отнесём – и в столовую. Время поджимает. Клим говорил без командирского тона. Не давил, не приказывал. Может быть, именно поэтому подчиняться ему было легко и приятно. Идеальный лидер. Только в формальное «начальство» он не лез ни в школе, ни в училище. Не торопился. Как будто чувствовал, что всё у него ещё впереди. – Зачем в столовую? – спросила по пути незнакомая со здешними обычаями Алёна. – Нас будут обедом кормить? Вот прямо сразу, не успели приехать? – Обед будет в три часа, – разъяснил Алёшка. – А сейчас по стакану чая с пирожком выдадут, что тоже хорошо. – Но главное не это, – добавил Клим. – За чаем прозвучит эпохальная речь на тему: «Как здорово, что все мы здесь…». Это такая традиция. – А кто будет речь говорить? – спросил Южаков. – Богдана Валерьевича нет, а в прошлом году он… – Богдана нет? – удивился и даже вроде бы обрадовался Колька Ястреб. – Вот счастье-то привалило. Куда он подевался? – На конференцию в Германию поехал, – сказал Шурик Южаков. – Так совпало. Да, Костров? – Чего Костров? Сторож я ему, что ли? – раздражённо выкрикнул Алёшка. Отошёл в сторону. Богдан Валерьевич не в Германии, а в Славске, приехал позавчера. Это Алёшка знал точно. Но на форуме он не появится, и это тоже точнее некуда. У него была свежая информация из первых уст. Или рук. Как правильно? Неважно. Главное – информация была всегда, полная и достоверная. И стоило ему это всего две тысячи в месяц, точнее – пятьсот рублей в неделю. Сначала Алёшка сталкерил самостоятельно. Это было прошлой осенью. На второй день его раскрыли. Подошла смуглолицая пигалица и укоризненно покачала головой: – Мальчик, следить ты не умеешь, тебя очень заметно. Причём, не только мне заметно, но и бабушкам, а это уже вообще ни в какие ворота. Алёшка ошалел от такого напора и совсем по-детски спросил: – А что делать? – Смотря какой результат нужен. Если ради практики, то подумай: возможно, это не твоё. Если же нужна информация, то можешь нанять меня. И нечего ржать, – обиженно произнесла она в ответ на его тихий ироничный смешок. – Я не работаю в детективном агентстве только потому, что мне нет восемнадцати. В смысле, официально не работаю. Но это не мешает мне брать частные заказы. Так что, решайся. – Хорошо, я тебя нанимаю, – серьёзно сказал Алёшка. И не пожалел ни разу. Сабине было тринадцать лет, она пересмотрела массу остросюжетных фильмов и сериалов на русском и английском языках и прочла все детективы, найденные в шкафу у папы. Кто такой Ниро Вульф, она знала, одно это уже внушало уважение. Сабина взялась за работу серьёзно. Пожалуй, слишком серьёзно: про другие заказы, наверное, она присочинила, и Алёшка был у неё единственным клиентом, иначе не нашлось бы у девчонки столько свободного времени для него, ведь ещё и уроки учить когда-то надо. Раз в неделю назначались время и место (кафе, спортивный клуб, гостиница, библиотека), где какая-нибудь доброжелательная тётенька вручала ему флешку с фотографиями и текстом отчёта, забирая взамен конверт с чистой флешкой и деньгами. Иногда на месте оказывалась Сабина собственной персоной, требовала мороженое и выдавала кучу дополнительных подробностей. Так и на этот раз выяснилось, что «бабушку, которая мама объекта, увезли на «скорой»; приехала блондинка из Америки – его сестра; объект вернулся раньше времени из Германии и почти всё время сидит в больнице, а бабушке вроде уже лучше». – Понятно, – рассеянно кивнул Алёшка, слушая, как тараторит Сабина, не забывая черпать из вазочки пломбир с вишнёвым сиропом. Они сидели в кафе «Якорное поле» недалеко от дома Богдана Валерьевича, часто встречались именно там. Было в этой кафешке всегда темно и прохладно, вместо невнятной современной попсы звучали то «Сплин», то «Мельница» и «Обе-рек», а модели парусных кораблей, расставленные в застеклённых нишах, можно было разглядывать часами. Были тут и большие корабельные якоря с цепями, стояли на полу, и Сабина, влетая в кафе, обязательно спотыкалась о какой-нибудь из них. – И ещё один момент, – сказала юная агентесса. – Ты слушай, пожалуйста, внимательно, потому что на флешке этого нет, что я сейчас скажу. Фоток тоже нет, не получились. И не потому что темно, раньше же снимала здесь, и всё было нормально. – Здесь? – переспросил Алёшка. Просто чтобы доказать, что он – внимательно, а как же… – Да, в этом кафе. Вон за тем столиком, самым дальним. Предполагаю, тебе важно это знать, хотя и неприятно. Видишь ли, объект вчера здесь встречался с парнем. С рыжим таким, волосы кудрявые, вот по сих пор, длиннее, чем у тебя. – Та-ак, – мрачно протянул Алёшка. – А с чего ты взяла, что для меня именно это важно… да ещё и неприятно? – Наблюдаю за ним. Наблюдаю, извини, за тобой. Проанализировала, сделала выводы. Ты не говорил, зачем тебе информация, а мне было нужно знать, на чём делать акцент. На шантажиста ты не похож. Я и не стала бы помогать, если бы это не совпадало с моими моральными принципами. Я подумала… он тебе нравится, да? Алёшка кивнул. Сделал большой глоток минералки из стакана, как-то сразу резко пересохло в горле. – Откуда ты знаешь про такое? – осипшим голосом спросил он. – Ты же… маленькая ещё. Не обиделась, не разозлилась, как бывало часто, когда он, посмеиваясь, упоминал о её возрасте. Поняла, что сейчас не дразнит. Ответила спокойно и серьёзно: – Видишь ли, я яойщица. Не говорила раньше, потому что… такие, как ты, не любят таких, как мы. Ну, почти так. Не то чтобы не любил, просто не понимал школьниц, сходящих с ума по японской анимации про однополую любовь. Фильмы такого рода, на его взгляд, были жалостными, слащавыми и не имеющими ничего общего с реальной жизнью. Впрочем, он, конечно, не все видел. Но малявкам-то это зачем, тем более – девчонкам? Смотрели бы «Тоторо» лучше. Последнее, видимо, произнёс нечаянно вслух, потому что Сабина сказала: – Нельзя же всё время смотреть «Тоторо». – Ну, ладно, пусть, – смирился с её культурным выбором Алёшка. – Скажи тогда, а обо мне ты что знаешь? Подумал: сейчас как выдаст, что ей известно всё, совсем всё, и ему останется только от стыда провалиться сквозь землю, прихватив для лучшего ускорения пару чугунных якорей. Потому что многие детали его биографии – совсем не для учениц седьмого класса. – Знаю, что ты художник. И что живёшь с кавказским мальчиком… в одной комнате. Но вы же просто друзья, да? – испуганно уточнила она. – Да, мы друзья, – соврал Алёшка. Впрочем, почему соврал? Друзья и есть. – А что с тем рыжим? – перевёл разговор он. – Ох, тут такое! Знаешь, со мной в первый раз подобный обломистый облом приключился. Фотки, я уже говорила тебе, – тёмные, совсем никого не видно. Диктофон ничего не записал, одно шипение. И вообще… Я не могу сказать, что я невидимка, но раньше никто не догадывался, что я наблюдаю. Сидит ребёнок, пьёт сок, мало ли… А рыжий заметил. И прогнал. – Так прямо и прогнал? – Как раз не прямо. А гипнозом. Типа: девочка-девочка, а у тебя дома утюг не выключен. Ну, я встала и ушла. Хотя какой там утюг, я и не включала. – Нихренассе, – пробормотал Алёшка. – Слушай-ка, а ты не сочиняешь? – Зачем бы я стала выдумывать? – обиделась она. – Опасный, значит, тип, – сделал вывод Алёшка. – И как теперь? – Это ты меня спрашиваешь? – Нет, сам себя. Сабин, а ты уверена, что между ними что-то есть? Если ты ничего не видела… – Видела. Иначе не говорила бы. – Что конкретно-то? Целовались они, что ли? – Ага, – выдохнула девочка. – Понятно, – мрачно сказал Алёшка. – Без шансов, значит. Откуда он только взялся? – Алёш, я тебе ещё одну вещь скажу, – Сабина отставила в сторону вазочку с мороженым и посмотрела на собеседника очень внимательно. – Только обещай не смеяться и не говорить снова, что я сочиняю. – Ладно. – Он мне приснился, рыжий этот. И сказал… во сне сказал… Передай, говорит, Пажу Кубков… это он про тебя… что всё будет хорошо. Не сразу, но будет. И когда всё срастётся, как надо, он отойдёт в сторону и не будет мешать. – Врёт, – сказал Алёшка. – Что? – Он врёт, что в сторону. А в сны такие я верю. Случается, что они сделаны даже из более плотного вещества, чем реальность. Из них потом картины хорошие получаются. Сама же говоришь, что художник, – грустно усмехнулся он. – И рыжего я видел во сне, недавно. Тот сон был похож сначала на обычный сумбурный полукошмар: с погонями, лабиринтами. Какие-то пересекающиеся, протянутые в воздухе цепи, похожие на те, что здесь, около, якорей, только не обрывки, а длинные, каждая, как дорога почти. Потом – вспышка молнии, прыжок с высоты и дальше то, что снилось очень часто, в той или иной интерпретации, с одиннадцати лет, после той самой случайной встречи на мосту. Случайной ли? На этот раз всё было до странности реалистично, и Алёшка успел подумать: наверное, это из того рода снов, которые видят двое одновременно. Немного испугался даже. И взмолился: не исчезай и не прекращай того, что делаешь. Продолжай, продолжай, продолжай… И только когда повалился на траву, счастливый до невозможности, увидел невдалеке рыжего. Он был в белой футболке и джинсах, босой. Волосы на макушке завязаны в узел, но несколько кудрявых прядок выбились и падали на лоб. Сидел парень на детских качелях. Раскачивался тихонько вперёд-назад и нахально ухмылялся. Всё, значит, видел, гадёныш! Разумеется, не стал рассказывать Сабине всех подробностей. Хотя, наверное, она и не такое видела в своём аниме. Самое странное, что и Тигре не пересказал этот сон. Прежде с удовольствием делился с ним подобного рода историями. Тот, правда, особого интереса к ним не проявлял. Точнее, делал вид, что нелюбопытно ему. На самом-то деле всё это ого как заводило тихого Тигру! Но на этот раз – не стал, застеснялся почему-то. Может, из-за рыжего? – Костров, почему сегодня ты зависаешь каждые пять минут, как неисправный компьютер? – спросил Клим. – Зависаю, да? – удивился Алёшка. – Это я просто… почему-то вспоминается всякое. Из жизни. – Расскажи, – подлез с хитрой физиономией Колька, – из жизни твоей что-нибудь. Интересно же. – Вечером расскажу, – пообещал Алёшка, – но самого интересного не будет, потому как… – он многозначительно кивнул на мелькающую уже далеко впереди светло-серую, почти белую куртку Алёны. – На фига ты вообще её позвал? – спросил Колька, сердито сплёвывая жвачку на обочину. – Надо! – отрезал Алёшка. Он сам не знал, зачем. С девчонками ему было легко болтать о пустяках, но ни с одной из них нормальной дружбы не получалось. Казались они ему каким-то глупыми, что ли. Сабина не в счёт: во-первых, малявка совсем, как бы ни старалась говорить мудрёными фразами, чтобы казаться взрослой, а во-вторых… она всё же за деньги с ним общалась, он-то понимал, как это. Подружки из соцсетей тоже не в счёт, живут в далёких городах, где время на два, три, пять часов отличается от здешнего, поэтому даже переписываться не всегда удобно. К тому же для некоторых из них он не Алёшка Костров вовсе, а Машенька Корнева (с фотографией Климкиной двоюродной сестры, если она узнает – убьёт). То есть игра, тот же театр, в сущности. А иногда хотелось, чтобы какая-нибудь из них была рядом. Как сестра или (такое он не то что вслух произнести, подумать боялся) – как мама! Мать не помнил, бабушка рассказывала, что та уехала, когда ему ещё и года не было. Лет ей было бы сейчас побольше, чем Алёне. Ненамного, но побольше. Тридцать четыре вроде бы. Судя по оставшимся фотографиям, была она высокой длинноногой блондинкой с броским макияжем. Конечно, низенькая, с коротким ёжиком тёмных волос Алёна на неё не была похожа. Может быть, чуть-чуть: вздёрнутый нос, пухлые губы. И ещё что-то было в ней такое, что напоминало о маме. Может, запах? Какой-то неуловимый аромат духов или шампуня для волос? Нет, другое. Алёшка размышлял об этом, но как-то не решался остановиться на одной из версий. А она, скорее всего, и была верной. Запах грудного молока напомнил ему о маме. Грудью кормила его, а когда бросила, бабушке пришлось приучать кроху к жидким кашам из бутылочки. Алёна же вся, вплоть до волос и одежды, пахла материнским молоком, которым кормила своего Стёпку. Смешно, конечно. Какое молоко, парню семнадцать лет, почти восемнадцать, скоро можно своих детей заводить. Ну, понятно, что не будет их никогда, но теоретически-то… Не сказал никому, даже сам для себя мысленно не сформулировал такую догадку, однако беспокоило его это всё ужасно. Оттого и начинал то на людей бросаться, то задумываться о прошлом до полного замирания жизнедеятельности. Вот именно. – Костров! Алёшка, эй! Да что им всем надо-то? Пришли.