Богдан и Алёшка

– Мне надо побыть одному, – сказал Алёшка, и это была правда. Ему, болтливому и компанейскому пацану, иногда позарез требовалось отдохнуть от общества. Хотя бы несколько минут. Целительный глоток одиночества. В детдоме, когда припирало, уходил за сарай, там сразу накатывали слёзы. А потом не стало слёз. Совсем. После того, как… А, неважно! Завидовал Тигре: тот иногда плакал, как ребёнок, наверное, ему становилось от этого легче. У него же, у Алёшки, казалось, так с тринадцати лет и застрял в горле солёный комок. Вышел на крыльцо, вдохнул захолодевшего уже к ночи воздуха с лёгкой примесью запахов сосновой смолы, сырой раскопанной земли и костра из прошлогодних листьев. Постоял немного, прислонившись к деревянной крашеной стене. Вынул сигареты, похлопал по всем карманам, пытаясь найти зажигалку. Её не было. Видимо, выронил где-то. Скорее всего, в коридоре, когда вместе с Тигрой волокли завёрнутого в одеяло Южакова. Чудак он такой, действительно, как студент Шурик из старого кино. Блин! Воздух – это хорошо, но уже зябко как-то, а вышел без куртки, в одной рубашке. И курить охота. Сейчас. Чуть-чуть постоять – и обратно: накинуть куртку, попросить у кого-нибудь из ребят спички или зажигалку. Лучше у Клима. У Ястреба не хотелось одалживаться даже такой мелочью, ну его. Раздался лёгкий щелчок, сверкнул огонёк перед глазами. – Закуривай, растяпа. Что бы ты без меня делал? Паша? Надо же! Алёшка жадно затянулся. Отдал пачку Паше, тот вынул себе сигарету, тоже закурил. Стояли рядом, молча, и Алёшка так благодарен был ему за несколько минут тишины. Знать бы заранее, что будет дальше! Он такого развития событий просто не ожидал. Уронил окурок в траву, стоял, запрокинув голову, смотрел на половинку луны, запутавшуюся в верхушках сосен. Думал, что это можно нарисовать. Ветка сосны, луна, ничего больше, пусть зритель сам догадывается, что это значит. Каждый по-своему. Растерялся, не смог вырваться, когда Паша навалился на него всем весом своего тела, буквально вдавил его в стену и страстно, с явным желанием причинить боль впился губами в его шею чуть повыше ворота рубашки. Одной рукой в это время ухватил за волосы, другой сквозь плотную ткань джинсов сдавливал и щипал его ягодицы. Оторвался на мгновение, чтобы спросить: – Ну, как? Нравится? – Слишком агрессивно, – выдохнул Алёшка. Паша довольно хохотнул, видимо, приняв сказанное за комплимент. – Ты же для этого меня позвал, а? Скажешь – нет? – Нет. Хотел тебя с девушкой познакомить. То есть, её с тобой. Я же не знал, что тебя девушки не вдохновляют. – Вдохновляют. Иногда. Но эта ваша… не в моём вкусе, слишком самостоятельная. Лёха, а ты правда меня не узнал или притворяешься? Встречались ведь. – Видимо, на лицо не смотрел, был увлечён процессом, – съязвил Алёшка. Он вспомнил теперь, кто это. – Слушай, Паш, а ведь в автобусе тебя не было. На своём транспорте прибыл? – Догадливый мальчик. Машина на стоянке у ворот. Пойдём, покатаемся? – Не. Я просто так спросил. Отпусти, а? Не хочется, честно. Давай в другой раз. Где меня найти, знаешь ведь. – Хорошо, – неожиданно легко согласился Паша и ослабил хватку. – Только… сделай доброе дело. Не бесплатно. – Что надо? – Алёшка насторожился, почуял подвох. – Мне мелкий понравился, который с гитарой. Приведи мне его. Очень хочется… о музыке с ним побеседовать. – Нет, – жёстко ответил Алёшка. – Сенечку, сука, ты не получишь. – Надо же, какие мы сердитые! Хотел ведь, как лучше. Тебе, наверное, деньги не лишние. Ладно, сам справлюсь. Вся ночь впереди. Уболтаю его как-нибудь или силой возьму. – Сволочь ты, Паша, – грустно сказал Алёшка. – Нельзя же так. Свежа была в памяти история с Тигрой. Повторения не хотелось. Совесть мучила его до сих пор. На крыльцо вышел Колька Ястреб. Спросил: – Алёш, проблемы? – Проблемы, похоже, будут у него, – предположил Алёшка, аккуратно высвобождаясь из Пашиных объятий. – Если от своей идеи не откажется. Да, Паша? Коль, он ведь, гад, Сенечку хочет. – Сенечку трогать нельзя, – согласился Ястреб. – Догадываюсь, почему, – захохотал Паша. – Для себя бережёшь. Ну, посмотрим, как получится. Резко толкнул Ястреба в плечо, развернулся и ушёл. Колька рванулся было догнать и дать сдачи, но Алёшка его остановил. – Подожди, Коль. Слушай-ка, вдруг Паша до Сенечки доберётся? Я его знаю, я вспомнил теперь. Он извращуга. Надо Сенечку охранять. – Так уже. Климка в курсе и остальные. – Откуда?.. – Алёнушка твоя Пашу сдала. Заметила, что он Сенечке коктейль делает из компота с водкой. Молчала сперва, а когда углядела, что он за тобой пошёл, вернулась и сказала Климке. Молодец, баба, всё сечёт. Где ты берёшь таких, с детективным уклоном? – Таких? – удивился Алёшка. Ах, да, Сабина же ещё. Сам как-то рассказал о ней Кольке. Без деталей и подробностей, разумеется. Просто упомянул о том, что есть у него знакомая девчонка – частный сыщик. – Они сами как-то находятся. Пойдём, Колюня, в помещение, а то я уже задрыг тут. – Иди ко мне, согрею, – ласково сказал Ястреб. Обхватил за плечи, притиснул к стене – почти так же, как только что Паша. Блин! Везёт ему сегодня. И нафиг это всё, устал, как собака. – Алёшка, – зашептал на ухо Ястреб, – будь человеком, выручи. – Да что случилось-то? – Знаешь… этот гад – он, конечно, гад. Но он прав. Сенечку и от меня защищать надо. Ну, ты понял. Стоит у меня на него. – Блядь! – выругался Алёшка. – Сука. И вот как после этого жить? Ты хоть сразу-то к нему не лезь. Погуляй с ним по набережной, шоколадку купи, почитай стихи, что ли. А до того один совет: подрочи. – Не помогает, – отозвался на последнее Колька. – Потому тебя и прошу. Отсоси мне. – Вот прямо здесь и сейчас? – Не здесь. Пойдём в комнату – в нашу, пока там нет никого. – Меня Тигра убьёт. И тебя, – напомнил Алёшка. – Пойдём. Только… знаешь, я благотворительностью не занимаюсь. – Со стипухи отдам, честно. – Со стипухи, – фыркнул Алёшка. – Миллионер, сука! Быстро пришли в комнату, она действительно была пуста. Свет включать не стали. – Которая кровать его? – шёпотом спросил Алёшка. – На неё и ложись. Еще хорошо бы какую-нибудь его вещь. Ястреб стряхнул с ног кроссовки, лёг, взял небрежно брошенный в изголовье Сенечкин свитер, уткнулся в него лицом. Так, правильно, молодец. Алёшка присел рядом, расстегнул ему молнию на джинсах, оттянул резинку трусов, высвободил набухший член, коснулся головки языком… Делал всё привычно, механически, сам почти не возбуждаясь. Работа, блин! Высший пилотаж – когда сам получаешь от этого удовольствие. Следовало что-нибудь этакое нафантазировать, но сейчас не вышло. Ладно, зато Кольке хорошо. И за Сенечку можно быть спокойным. Пока. Временно. Как говорится, волки сыты, овцы целы. – Класс. Сень… То есть, Алёшка, спасибо. Ты правда этот, как его, профессионал. – А то, – усмехнулся он. Встал, неровной походкой двинулся к окну. Дёрнул раму на себя, лёг грудью и животом на подоконник, перегнулся вниз. И, наконец, освободил пищевод и желудок от спермы, водки, еды – всего, что мешало. Всё – на землю, в траву, в маргаритки. Возможно, часть невыплаканных слёз соскользнула туда же – дышать и вообще жить стало немного легче. Только голова кружилась и снова побаливала спина. – Это значит, что тебя от меня тошнит? – спросил Ястреб. Алёшке не хотелось затевать философскую беседу. Он коротко и честно сказал: – Да. И вышел из комнаты. У раковины в «предбаннике» туалета завис надолго. Плескал в лицо холодной водой, полоскал рот и горло. Вроде бы даже ещё полегче стало. Физически. Морально – нет. Прокручивал в памяти события прошедшего дня, разговоры. Что не так? В чём ошибся? Когда именно нужно было самому себе сказать «стоп»? Получалось: всё делал правильно, но результат от этого не зависит. Открылась дверь. Вздрогнул, обернулся. Алёна. Пожалуй, её единственную сейчас рад был видеть. Перед остальными пришлось бы оправдываться, долго и бестолково доказывая, что не виноват. Клим, кстати, не исключение. Алёна не стала ни упрекать, ни задавать вопросов. Привстала на цыпочки, протянула руку и погладила его по голове. – Ещё, – попросил Алёшка. – Гладь ещё. Алёна провела правой рукой по его голове несколько раз. Расправила пальцами спутанные прядки. – Лохматый какой. Что хоть с тобой делали, бедняга? Надо тебя причесать. И косички заплести. – Заплети, – согласился Алёшка. Левой рукой она прижимала к груди литровую кружку из столовой. На дне её плескалась белая жидкость. – Что это? – Молоко. Моё. – Что ты с ним хочешь сделать? – Вылить в раковину. – Дай сюда, – потребовал Алёшка. Взял кружку двумя руками. Поднёс к лицу, вдохнул запах. Да, именно так. Домом и мамой. Детством. Медленно, маленькими глотками выпил. Молоко оказалось сладковатым на вкус, как разведённая тёплой водой сгущёнка. – Что ты делаешь? Зачем ты… Он-то думал, её невозможно ничем смутить. Такая непрошибаемая. Как же. Сцепила пальцы, пытаясь унять дрожь рук. Лицо покраснело, как у Южакова, когда его в одеяле сажали на шкаф. – Ты хоть сам понял, что ты сотворил, горюшко моё? – Конечно. Теперь ты – моя мама. Ничего не сказала, вздохнула только, прижалась к нему, головой уткнулась куда-то в подмышку. Какая же она маленькая всё-таки, ниже Сенечки. Обнял её. Подумал, что сейчас вот заплачет. Не заплакал. Просто стояли и молчали. Долго. Потом Алёна сказала: – Пойдём воздухом дышать. – Холодно, – поёжился Алёшка. – Я тебе свитер принесу, он тёплый. И принесла. Пушистый, с яркими цветными полосками. – Надевай. Ух ты, он тебе по длине как раз, даже рукава не коротки, надо же. – Хороший, – сдержанно похвалил Алёшка. – А чего он такой… радужный? Специально, что ли? – Что? Блин… даже в голову не приходило, пока ты не сказал. Это моя мама вязала, и я немного. С размером промахнулись. А тебе нормально, только широковат, но это ничего. Хочешь – забирай насовсем. – Хочу, – сказал Алёшка. – Спасибо. Люблю яркую одежду. Помню, маленький был – злился, когда бабушка покупала что-нибудь очередное серо-коричневое. Под цвет грязи. – Ох, у меня то же самое, только наоборот. Мама пыталась меня одеть в розовый кошмар в кружевах и бантиках, чтобы я выглядела, как нормальная девочка. Бр-р! По мне – серое вполне прилично смотрится. Она и сейчас была в светло-серой куртке, с серебристым платком на шее. Шли они по тропинке к воротам. А куда ещё? До этого заглянули к ребятам, убедились, что всё в порядке. Сенечка пел: «Белые обои, чёрная посуда…», Тигра по-прежнему что-то читал в телефоне, а Южаков любопытничал, заглядывая ему через плечо. Не со шкафа, конечно. Сидел на кровати, и не в одеяле, а в Климкиных запасных спортивных штанах и майке. Клим заваривал чай. Водки на столе не было, зато появились конфеты и разломанная на дольки шоколадка «Альпенгольд». На второй кровати уселись две длинноногие девицы – видимо, хозяйки сладостей и чайника. Алёшка нахально умыкнул горсть конфет (одну тут же вручил Алёне), сообщил, что они идут прогуляться, а Колька, похоже, дрыхнет, и лучше его не будить. Затем поманил Клима в коридор и тихо сказал ему: – Мелкого в одиночку не выпускай, ладно? Особенно в душ и туалет. – Понял, не дурак, – хмыкнул Бровкин. За воротами стояли несколько автомобилей. – Эх, знать бы, какая из машин Пашина! Устроил бы ему, – мечтательно протянул Алёшка. – Колёса бы проколол? – Можно и поинтересней придумать. Чтобы надолго запомнилось. Взрывчатку, например. У Клима есть. Дома, правда. – Нет уж, давай без диверсий, – попросила Алёна. – Террорист недоделанный. Поймают ещё. – Уже ловили, и не раз, – похвастался Алёшка. – Отпустили. За недостатком доказательств. Мир не без добрых людей, знаешь ли. – За что хоть? – поинтересовалась Алёна. – За творческие проекты. – Что ты такого творишь, что тобой полиция интересуется? – Иногда даже ФСБ. Ну, из последнего… Мы с Климом вывалили ведро говна на крыльцо военкомата. Это была протестная акция против коррупции. – Ухи тебе открутить надо. И Климу. Я думала, уж он-то – серьёзный человек. – Он серьёзный. Он в Союзе анархистов состоит, в московском. У них знаешь какая дисциплина! – Дисциплина. У анархистов. Как сказал бы сам Клим – не верю. – Заметила, да? Это у него с детства. Присловье такое. Станиславский, блин. – Кстати, когда я сказала про Павла, он тоже сначала так говорил. Но поверил всё-таки. И отправил Колю разбираться. – Стоп, так это Клим Ястреба послал? Я думал, он сам. – Сам, конечно. Но Тагирка тоже рвался в бой. А Клим сказал: пусть Колька идёт один, так логичней будет. – Молодец, Клим. Некоторых вещей Тигре лучше не знать. А у Кольки опять же свой интерес. – Что было-то? – уточнила она. – Драка? – А вот сейчас ты совсем не Шерлок Холмс. Не, всё решили мирным путём. Но, жаль, не навсегда. Возможно, он ещё вернётся. – Возвращался. За телефоном. Вид у него был такой возбуждённый, я и решила, что подрались. – Возбуждённый, ага. И неудовлетворённый. Сам виноват, вот и пусть мучается. – А вы с Колей – пропали и пропали. Ребята хотели идти искать вас. – Кто? – Тагирка и Сеня. Я отговорила их. – Вот за это благодарю. А то ещё нашли бы… – Что хоть у вас происходило? – Приходили к компромиссу. Чтобы и волки сыты, и овцы целы. – И пастух – прости, господи, душу грешную… – Что? – Сожрали, говорю, волки пастуха. Не бывает безболезненного компромисса, всегда приходится чем-то жертвовать. Либо кем-то. Да? – Ничего, пастухи – они люди привычные, – мрачно усмехнулся Алёшка. За разговором они вышли за территорию лагеря и брели уже по настоящему лесу. Тропа в темноте была не видна, и Алёшка даже не помнил, где она должна быть. Двигался, руководствуясь каким-то звериным инстинктом. Алёна взяла его за руку. И правда, как мама с сыном. – Нам обратно не пора? – спросила она. – Устала? – Нет, но… пить хочется. – Вообще-то я веду тебя к роднику. И он ближе, чем лагерь. – Тогда – вперёд! До источника добрались довольно быстро. Сосновый бор перешёл в смешанный лес, Алёшка углядел ориентир – берёзу с двойной вершиной – и повернул к ней. Услышал шум воды. И Алёна услышала. – Ручей журчит. Это он, да? – Да. Смотри, прямо по курсу. – Ох ты! Просто чудо. Ничего чудесного, конечно, не было. Деревянные мостки с лестницей и перилами; торчащий из земли кусок трубы; рассыпающийся звонкими брызгами небольшой водопад; довольно глубокий пруд и вытекающий из него в направлении Волги ручей. Но, наверное, подумал он, Алёна давно родников не видела или вообще никогда. Оказалось – первое, нагляделась она на них достаточно, всё детство провела в походах (вот повезло!), а сейчас включилось у неё ностальгическое ликование. Спустились на деревянную площадку, подставляли под струю ладони ковшиком, умывались, пили маленькими глотками – от ледяной воды ломило челюсти. – Мы такие эгоисты, – сказала Алёна. – Ребята проснутся, их наверняка сушняк будет мучить. Им бы водички из родника. – А что? Наберём и принесём. – В ладошки? Посуду никакую не взяли. – Во-он там, видишь? В кустах. Туристы бутылки оставили. Сполоснём и нальём. Сполоснули и налили. А что такого? Потом Алёшка полез купаться. Алёна отказалась. Пока он плескался в пруду, с двумя полторашками родниковой воды в руках поднялась по лестнице и вышла на тропинку. Медленно. Не обернулась ни разу. Жаль. Почему-то Алёшка хотел, чтобы она на него посмотрела. Вылез из воды, вместо полотенца воспользовался рубашкой и надевать её, мокрую, не стал, натянул на голое тело «радужный» свитер. Догнал Алёну, отобрал у неё бутылки. Зашагал рядом. Голова после купания стала свежей (хотя и более растрёпанной, да и мокрой к тому же), но ощущал он себя всё-таки как-то странно. Хотелось то ли горячего чая с лимоном, то ли убить кого-нибудь. И спина ныла. – Алёш, а скажи, пожалуйста, – осторожно начала Алёна. Он подумал: ну, всё. Сейчас будет один из этих дебильных вопросов, которые обычно любопытствующие девушки задают геям. «А как ты понял, что не такой, как все?»; «А кто из вас сверху?», «А что, с девушками вообще никогда, ни разу? И не тянет?»; «А как твои родственники относятся к твоей ориентации?» Впрочем, про родственников Клим, кажется, ей объяснял. Бабушка, кстати, до сих пор пребывает в счастливом неведении. Детдомовский кошмар остался за стенами воспитательного учреждения (да и что там происходило, она толком не поняла: дразнили, избивали), деньги её внучок зарабатывает, рисуя портреты, в том числе кого-то из важных персон (что отчасти правда), а с другом и однокурсником Тагиром они вместе снимают комнату, потому что так удобнее и дешевле. В общем, живёт бабуля в своём мире, в Советском Союзе, даже не в том, какой был на самом деле, а в прекрасном социалистическом раю из её любимых книжек. Как в дошкольном детстве: «А я в домике!» Задумался, не расслышал слов Алёны. Заснул, что ли, на ходу? Спрашивала она совсем не о том. – Алёш, а всё-таки зачем ты этого Пашу к нам притащил? Я не в укор тебе, мне просто любопытно – зачем? Так и сказала – «к нам», будто сто лет была в этой компании. – Ты, Алёна, только не обижайся, но я его для тебя позвал. Я же не думал, что он… А ты на него так смотрела, что я подумал… – Не думал, подумал… Ты, Алёшка, прямо как моя подруга Динка, та тоже постоянно хочет меня с кем-нибудь свести. А мне оно не надо, извини, – проговорила Алёна немного раздражённо, что ли. Нет, скорее, печально. – Смотрела я на него… На моего бывшего похож. Тот ещё гусь, знаешь ли. – А, понятно. Но всё равно… мне так кажется… у тебя и у меня должны быть одинаковые вкусы… ну, на мужчин. – С чего ты взял? У меня вообще никаких таких вкусов нет. Кто позвал, за тем и побежала. Меня очень легко уговорить на самом деле. – Блин… та же история. Это теперь называется «с низкой социальной ответственностью», да? Посмеялись. Помолчали. Алёшка снова завёл разговор. Вот присралось ему пооткровенничать! Вопросов не любил. Однажды сбежал от журналиста. Назойливый товарищ попался, из Москвы, с какого-то сайта. В общем-то его интересовали факты, истории какие-нибудь из личной жизни некоторых высокопоставленных чиновников, а вовсе не сам Алёшка с его мыслями обо всём на свете. Потому и сбежал. Неинтересно. А сейчас вот перед незнакомой девчонкой… тёткой даже вполне себе среднего возраста… разболтался зачем-то. – Видишь ли, Алён, так проще. Когда за деньги… тут, ясно, ты сам не выбираешь. Но если тебя к человеку хоть немного тянет, уже не так страшно. – Значит, всё-таки страшно? – перебила Алёна. – Противно бывает. Страшно… ну, из-за боли, но я привык. – Алёшка-Алёшка, – вздохнула Алёна. Хотела, видимо, снова погладить его по голове, но на ходу не дотянулась, провела ладонью сверху вниз по спине, по позвоночнику, между лопаток. – Зачем тебе это? Ради денег? Не мог нормальную подработку найти? – Нормальную – это бумажки с рекламой раздавать? – хмыкнул он. – Умотаешься не меньше, а платят копейки. А все остальные работы – либо днём и не в выходные, либо документ надо, что тебе восемнадцать. Прошлым летом я, знаешь, в ресторан устроился, по объявлению. Ну, и чего? Лезли все, кому не лень: то босс, то клиенты. Да ещё за разбитую посуду из зарплаты вычли. Будто я её разбивал! – А рисовать ты не пробовал? – осторожно спросила Алёна. – На продажу или на заказ. В наше время… Ой, вот не надо было это «в наше время»! Как старушка со скамейки у подъезда. – Да рисую я, рисую, – раздражённо сказал Алёшка. – Портреты: и по фото, и так, с натуры. Только… Или это я ненормальный, что так думаю? Но это похоже. – Что похоже? – Проституция, – ему с трудом далось это слово. – И рисовать на заказ. – Алёшка, но ведь почти все творческие профессии – так. Журналистика, например. Вторая древнейшая. – Любовь и творчество. Одно и то же, да? – Кто-то сегодня утром говорил, что любовь и дружба – одно и то же. Ты философ, Алёшка. – Не знаю. Нет, наверное. Просто иногда у меня думается, думается всякое. И это «иногда» случается довольно часто. А про любовь… Тебе же Клим рассказывал эту историю. Про меня и… – Рассказывал. Я ничего не поняла. – Я и сам не понимаю. Даже не знаю, любовь это или что-то другое. Дурость, как моя бабушка говорит. Или всё же любовь? Если нет, тогда… незачем жить. – Любовь, Алёшка, что же ещё. Она разная бывает. Потому что и люди все разные. – А у тебя… – А у меня не было. И детей без любви зачала. Первый… не захотел родиться. Может быть, поэтому. Второй вот покрепче оказался. Растёт. Правда, недавно что-то такое появилось. Какое-то ощущение. Но это не любовь, другое, совсем не то! – Расскажи, – потребовал Алёшка. – Да там рассказывать нечего. Я даже не знаю, как он выглядит, сколько ему лет. Читаю его тексты в интернете. Пишу комментарии. Он отвечает. Я отвечаю. Вот и всё. Жду этих его ответов, как ненормальная. Хотя там, может, всего три слова. – Это любовь, – уверенно сказал Алёшка. – Да ну… – Точно. Если ответов ждёшь… Слушай-ка! И сейчас ждёшь? – Да. И сейчас. Алёшка поставил бутылки с водой на землю, вытащил мобильный. – Здесь уже есть вай-фай. Что конкретно ищем? Алёна замахала руками, будто испугалась чего-то. – Не надо. Я жду, но… Я знаю, что сейчас никаких ответов нет. – Знаешь? Точно-точно? – Чувствую. – Ясно. Тогда идём. Алёшка убрал телефон в карман.