Богдан и Алёшка

Алёшка убрал телефон в карман, и Алёна сразу успокоилась. Почему-то, как подумала, что придётся сказать ему: искать в фейсбуке надо искусствоведа Репина, так её словно ледяной иглой прошило от макушки до пят. Их Богдан Валерьевич. Весьма уважаемый дядька. Любимый и ненавидимый препод. А тут какая-то Алёна, давно уже не Иванова, со своим дурацким обожанием. Тьфу на тебя, Алёна не-Иванова. Нет уж, пусть остаётся таинственным незнакомцем. Так интереснее. Динке не рассказывала о нём. Впрочем, упоминала как-то вскользь, но та и не поняла, о ком и о чём речь. Какие-то тексты, подумаешь. Впрочем, Алёна и сама не осознавала поначалу, что с ней происходит. Было это нечто странное, незнакомое доселе. Из размышлений об искусстве, жизни и политике, историй о картинах и городах, язвительных замечаний, вкраплений с «вспоминалками» о детстве в далёком зауральском городе, отсылок к событиям в стране и мире – из всего этого складывался образ автора. Страдающий от духовной несвободы либерал, одинокий мечтатель, эстет с ироничным, даже саркастическим порой взглядом на всё, вокруг происходящее, увлечённый путешественник. Последний романтик на планете. Этакая гремучая смесь уставшего от жизни Печорина и бродяги-философа Снусмумрика, приходящего каждую весну в Муми-дол. Насочиняла, конечно. Создала себе… идеал? ничего подобного! Придуманный или нет, этот человек вовсе не был, на Алёнин придирчивый взгляд, таким милым и славным, как ей бы хотелось. Взять те же комментарии под статьями. Точнее, под ссылками на них в социальной сети. На благожелательные он отвечал смайликами, Вопросы не оставлял без внимания, разъяснял подробно и всегда с какой-то насмешкой, словно чувствовал своё превосходство над читателем. Если же комментатор позволял себе не согласиться с его взглядами да, не дай бог, покритиковать поострее, тон его откликов сразу менялся. Эстет-романтик превращался в яростного спорщика – злого, желчного, ранящего словом. Да что там – подчас размазывающего оппонента по стенке! Алёне казалось: будь это не словесная дуэль, а самая настоящая драка, он был бы к противнику так же беспощаден. Даже от толпы нападавших отбивался бы отчаянно и весело. Так и было. Ну, понятно, что буквами на экране. Нередко Алёна вторгалась в чужой спор и вызывала огонь на себя. Возможно, ему это было не надо, и сам справлялся. Но – ставил лайки её комментариям. Ценил, значит. Был рад поддержке неизвестной Лены Ивановой с Чебурашкой на аватарке. Сам Богдан Репин, кстати, тоже не жаждал демонстрировать всем подряд свою фотографию, в кружочке рядом с его фамилией обычно красовалась какая-нибудь античная статуя. Конечно, можно было пошарить по его страничке в поисках реальных фото и какой-нибудь личной информации. Можно было послать запрос на добавление в «друзья». Алёна этого не сделала. Вот если бы он сам решил её добавить! А так… зачем навязываться? В общем, рассуждала в том же ключе, что и сегодня (вчера, вчера!), присматриваясь к Павлу Дарницкому. Не захотела признаваться не то что Алёшке – самой себе: да, показался привлекательным. На Кирюху похож, а Кирюха, пока не располнел, был красавец. Грешным делом, предполагала, что он обратит на неё внимание. Всё-таки единственное какое-никакое существо женского пола в пацанской компании. Ага, как же! Дожидайся, Алёна Васильевна. Паша заинтересовался, Алёшкой, а ещё больше – тихим и беззащитным Сенечкой. Как он там, кстати? И все остальные? Тихо-спокойно у них, или… Быстрей бы дойти и узнать, что происходит. А пацан, как назло, идёт медленно. – Алёшка, устал? Давай я воду понесу. – Понеси… Только, когда войдём в лагерь, я её заберу обратно. Избавившись от бутылок, он потянулся, пошевелил плечами, задрав свитер, потёр поясницу. – Спина болит, Алёшка? Хочешь, массаж сделаю? – Тигра сделает. Только дойти бы. – Почти пришли. Вот ворота. Не надо было ходить так далеко, конечно. – Зато воды принесли. И поговорили, – посмотрел на машины у ворот, поморщился. – Если бы я пошёл с Пашей, я бы, наверное, просто сдох. И это было бы лучше для всех, честно. – Не смей! Я понимаю, что ты не всерьёз, но всё равно… Слушай-ка, ты так говоришь о нём… Ты не в первый раз его сегодня увидел, вы знакомы? – Немного. По работе, скажем так. Как получилось, что я его сразу не узнал, ума не приложу. Из-за бороды, наверное, она здорово лицо меняет. И вообще, не ожидал его здесь встретить. Не знал, что он рисует, – задумался, помолчал немного и добавил. – Хорошо, что Тигра его тоже не узнал, не понял, что это один из тех, кто его тогда… Иначе убил бы без вопросов. – Даже так? – изумилась Алёна. – Ты же видела, как он на Ястреба наезжал. Он у меня такой, знаешь ли, кавказский юноша с поломанной психикой. А ты думала: не курит, не пьёт, молчит, книжки читает, вечно глаза на мокром месте – значит, скромный мамин мальчик, вроде Сенечки? Нет, если его реально достанут, он на людей бросается. С ножом. Серьёзно. Несколько минут назад Алёна почти так же думала о Богдане Репине. Романтик, интеллигент, но в битве безжалостен. В словесной баталии, да. В настоящей драке, наверное, тоже. Одинаковые вкусы, Алёшка правильно подметил. Только внешность здесь ни при чём. Внешность – она какая угодно может быть. – Теперь я поняла, – начала Алёна и растерянно прервала фразу, не сообразив, как завершить мысль. – Что ты поняла? – засмеялся Алёшка. – Кто из нас сверху? Ну, Тигра, да. А как иначе? – Гос-споди. Алёшка! Да я же совсем не об этом. – А о чём? – рассеянно спросил он, но ответа не дождался. – Бутылки дай сюда, теперь моя очередь. Ты не поверишь, – вдруг сказал он громким шёпотом с этаким таинственными подвываниями. – Иногда мы меняемся. Когда настаёт полнолу-уние… – Да ну тебя! – фыркнула Алёна. – А чего? Про полнолуние – это правда. Ух! Наконец-то мы дома. Дома, не дома, но на крыльцо спального корпуса они поднялись и прошли по коридору в комнату ребят. – Мы вам водички принесли! – с порога крикнул Алёшка. – А где все? Алёна удивилась. Действительно… Ни девчонок с чайником, ни Сенечки с гитарой, ни Южакова. Тигра лежал на кровати у стены, с головой закрывшись одеялом. Похоже, спал. Клим сидел за столом один на один с початой бутылкой водки. Последней, из собственных запасов. Макал кусок хлеба в остатки масла на дне банки из-под рыбных консервов, тем и закусывал. – Костров, присоединяйся, – выговорил чуть ли не по слогам он, разливая водку по двум пластиковым стаканчикам. – Алён, там чай, мы тебе оставили. Остывшая бурая жидкость в стакане была мало похожа на чай, но с конфетой – ничего так. – Клим, что случилось? – поинтересовался Алёшка, проглотив налитое и зажевав хлебом с майонезом. – Этот… напал на Сенечку. – Паша? – Да. В туалете. – А ты где был?! – Там же. На полу. В отключке. Он меня головой о раковину приложил. Алёна посмотрела на шишку на лбу Клима со страхом и уважением. – И что теперь? – Вроде бы не успел… ничего. Ястреб наш выскочил откуда-то, как чёрт из коробки, и устроил ему весёлую жизнь. Пообещал сделать с ним то, что тот планировал с Сенечкой, только с помощью рукоятки вантуза. Причём, всё прямым текстом с использованием ненормативной лексики. Но в итоге просто набил ему морду, ничего интересного. – Ну, почему же… я бы посмотрел. Видео, кстати, никто снять не догадался? – Мне было, как ты сам понимаешь, не до того. Кто-то из третьекурсников там тёрся с телефоном, возможно, увидим в сети. Репортаж с места события. А хочешь – сходи посмотри своими глазами. Кафель в брызгах крови, раковина вдребезги. – Ох… это о твою голову? – ужаснулась Алёна. – Нет, с моей головы всё только началось. Дальше уже без неё обошлось, сами справились, они у нас умелые. – А кто победил? – поинтересовался Алёшка. – Никто. Пришёл Пал-Иосич и всех разогнал. Все устыдились и разбрелись по нумерам. Ну, и я разбрёлся. Финита ля комедия. – А Колька… как он вообще. – Жив, только морда у него… лучше не видеть. Сейчас ему Сенечка мокрое полотенце к носу прикладывает. – Сенечка? То есть Ястребу можно стих не учить? – Блин, Костров! Ты же у нас трезвый совсем. Это я у нас – в говно. Так почему ты несёшь какую-то чушь? – Не несу я чушь. Я воду несу. Принёс уже. Климушка, давай не будем водку допивать. – Почему не будем? Будем. Вот сейчас покурим – и будем. Клим, пошатываясь, двинулся к окну, за которым розовело от близкого рассвета небо. Алёна поняла, что она здесь лишняя. Да и времени уже… скоро на пленэр бежать, а она ещё и не ложилась. – Ребят, спокойной ночи, – она махнула рукой и вышла, прикрыв за собой дверь. По коридору в сторону душевой двигался взъерошенный Сенечка Синицын со скомканной тряпкой в руках. Алёна кивнула ему, улыбнулась приветливо и ободряюще. Постояла, ожидая, пока пойдёт обратно, убедилась, что больше ничто ему не грозит, и тогда уже зашла в свою комнату, упала на кровать, не раздеваясь, поверх покрывала. Смирнова и Ольховская лежали в кроватях, но не спали. Переговаривались между собой. – Явилась, – пробормотала одна из них, Алёна не поняла, которая. Зато отлично сообразила, что говорят именно о ней, в третьем лице. – Покою нет, – сказала вторая. – Весь вечер бегала туда-сюда, туда-сюда. – А потом ещё эти… драку устроили, не уснёшь. – Вот-вот. Только утихли, теперь эта вернулась кроватью скрипеть. Да не скрипит! Лежит тихо, как мышка, они сами ворочаются вовсю и болтают громким шёпотом, думают, что Алёна их не слышит. Или не думают? Нарочно говорят о ней так, будто она не человек, а кошка или предмет какой-то. Высказали бы уж впрямую свои претензии. Зачем так-то? – Как она с ними общается вообще? С гомиками. Как ей не противно, – сказала то ли Смирнова, то ли Ольховская. – Да уж, – ответила ей на это то ли Ольховская, то ли Смирнова. – Заразу какую-нибудь ещё от них подцепит и нам притащит. Зачем возвращалась вообще? Шла бы туда, где всю ночь болталась. Алёна поняла, что сейчас взорвётся. От возмущения, гнева. От обиды – не за себя, а за ребят. Подумала, что сейчас выскажет соседкам всё, что о них думает. Не стесняясь в выражениях. Промолчала. Встала. Взяла сумку, вынуть из которой свои тапки-расчёски так и не удосужилась, вышла за дверь. В спину ей бросили: – Опять куда-то попёрлась. Алёна постояла с сумкой посреди коридора, помедлила, а потом решительно шагнула в комнату ребят. Все, конечно, спали уже. Нет, не все. Клим приподнялся, взглянул на неё изумлённо. – Ты чего? из дома выгнали? – Не, я сама ушла, – весело сказала она. – Можно, я тут у вас… на стуле посижу? – Не выдумывай, на стуле. Сейчас тебе кровать освободим, эти деятели на одной поспят. Эй, Костров! Алёшка, похоже, спал крепко. Клим сдёрнул с него одеяло, поднял парня, держа его за плечи и под коленки. Алёшка тихо застонал и обхватил Клима за шею. – Блин! – выругался тот. – Зараза. Потом будет утверждать, что это он во сне, нечаянно. Сделал два шага и выгрузил Алёшку под бок к Тигре. Вернулся к себе, залез под одеяло. Алёна сняла кроссовки, скинула куртку и тоже легла. Ненадолго. Через четыре часа надо было уже выходить на пленэр. …Трава была мокрая от росы. Складных стульев на всех не хватило, и парни и девчонки с этюдниками или с фанерными планшетами на коленках пристроились кто где – на ступеньках клуба (где ловился вай-фай), на досках и чурбаках. Алёна и Южаков сидели на бревне, с которого открывался дивный вид на одинокую сосну на фоне ясного неба с вытянувшимися в цепи облаками. Писали акварелью. У Алёны всё плыло, сливалось и перемешивалось, а Шурик работал в технике, похожей, скорее, на гуашь, крыл небольшими мазками, многослойно, но не теряя при этом прозрачности фона. На светлом небе тёмно, остро, почти выпукло проступали сосновые лапы. – Школа Андрияки? – спросила Алёна. – Я был на его мастер-классе, – кивнул Шурик. – Но это другая техника, у меня по-своему. – Раньше считала, что такое только для натюрмортов подходит, никак не для этюдов, – призналась Алёна. – Оказалось – нет, у тебя вон как классно. А у меня утекло. – Да? Я думал, это ты специально. Такая загадочность получилась. Будто калейдоскоп за пару секунд до того, как сложился узор. – Красиво сказал, – похвалила Алёна. – А я про такое даже не думала. Само получилось. – Ой! Юрьевна идёт. К нам, – Шурик заметно занервничал. Почувствовал себя школьником под строгим взором требовательного педагога. Преподавателей из училища (того же Пал-Иосича) не боялся, а тут… Видимо, сказывалась недобрая память детства. Юлия Юрьевна, впрочем, к акварели студента Южакова отнеслась в целом одобрительно. Сделала несколько замечаний, все по существу. Шурик кивал, соглашался, рвался исправить немедленно. Алёне же сказала строго: – Небрежно, барышня. Свежо, талантливо, не спорю, но небрежно. Куда вы торопитесь? Акварель суеты не любит. Советую вам дождаться, когда подсохнет, и проработать детали. Можно пастелью. Как так – нет? Попросите… ну, хотя бы у Насти Корзун. Сошлитесь на меня, скажите: Юлия Юрьевна велела. Алёна по примеру Южакова кивнула несколько раз. – Вы своей манерой «мах-мах по сырому, вскочили и побежали» знаете мне кого напоминаете? – вдруг спросила Юлия Юрьевна и сама же себе ответила. – Кострова Алёшу. Знакомы с ним? Впрочем, что я спрашиваю, вы же, наверное, его сестра. Нет? Внешнее сходство просматривается. – Разве? – удивилась Алёна. – Я вам как портретист говорю. Вы тёмненькая, он блондин – и вся разница. А остальное один в один: овал лица, разрез глаз, нос, губы. Точно не родственники? Ну, ладно. Где он, кстати? Шура Южаков, где вообще вся ваша знаменитая банда? – обратилась она к Шурику. – Никиту и Настю вижу, но как раз с ними вы вроде как в ссоре сейчас, верно? – Не совсем, но… пожалуй, так, – согласился Южаков. – А остальные? проспали? – Проспали, Юлия Юрьевна. – И Синицын проспал? Не верю, – сказала она с Климкиной интонацией. – Арсений у нас птаха ранняя, во всех походах мы с ним на утренней заре посуду мыли. – Человеку свойственно меняться, Юлия Юрьевна, – вздохнул Южаков. – Послушай, Шура, – сказала она. Ласково, но с нажимом, очень так по-учительски. – Разъясни мне, пожалуйста, суть конфликта между студентом Ястребом и депутатом городского совета Дарницким. Он ещё и депутат? М-да… Точно, Клим ведь говорил что-то такое. Алёна замерла с кисточкой в руке. Что дальше? – И каким боком тут замешан Синицын? – задала ещё один вопрос Юлия Юрьевна, не дождавшись Шуркиного ответа. – Дарницкий первый полез, – попытался разъяснить всё по-порядку Южаков. – Сначала Клим сказал ему… – Шур, давай договоримся: студент Бровкин даже рядом не стоял. Он и так на учёте, ему лишние проблемы не нужны. Тем более, Бровкина нет на видео. – Видео? – опешил Южаков. А Алёна чего-то подобного ожидала. – Да, в это трудно поверить, – сказала Юлия Юрьевна, – но видео ходит по интернету, набирает тысячи лайков. Немалые тысячи. – А что там? – Драка, сударь. Безобразная драка в узнаваемых интерьерах санузла детского лагеря «Алые паруса». С участием студента второго курса художественного училища, несовершеннолетнего Николая Ястреба и… человека, похожего на депутата Павла Дарницкого. Ну, и несовершеннолетний студент Арсений Синицын на заднем… хм… плане. Поспешно приводящий в порядок свою одежду. Вот я и хочу знать – что этому предшествовало? – Дарницкий приставал к Синицыну, Ястреб вступился, – кратко объяснил Шурик. – Приставал – в каком контексте? – уточнила Юлия Юрьевна. – Это важно. Южаков смутился. – В контексте сексуальных домогательств, – вмешалась Алёна. – Извините, я тоже случайно в курсе. – Так-так, – пробормотала Юлия Юрьевна. – Я это предполагала. Разумеется, у господина депутата иная версия. А скажите мне, кто принёс алкоголь на это ваше сборище? – Дарницкий! – в один голос выпалили Алёна и Южаков. – У нас компот был, – сказала Алёна. – С яблоками. Спросите у бабушек в столовой. – И чай, – добавил Южаков. – Спросите у Снежаны и Кристины. Разумеется. А бутылка Клима в этой саге не участвует. Как и сам Клим. – И ещё, – сказала Алёна. – Может быть, это важно. Может быть, нет. Но Дарницкий подливал водку в стакан с компотом Синицыну, пока тот отворачивался. И такое видео тоже есть. Если надо… – Алёна дотронулась двумя пальцами до кармана, где был телефон. – Спасибо, барышня! – искренне обрадовалась Юлия Юрьевна. – Как вас, кстати, звать-величать? – Алёна. – Спасибо, Алёна, за содействие. Возможно, спасибо даже за будущий ремонт в художественной школе. Загадывать заранее не будем, но чем чёрт не шутит… Не удаляйте видео, ладно? – Ладно. И никому не говорить, да? – Ни единой живой душе. Даже вашему родственнику Кострову. Ему – особенно. – Да не родственник он! А почему – особенно? Алёшка не разболтает. – Вы уверены? То есть… просто так не разболтает, конечно. А вот адресная передача информации не исключена. Про стокгольмский синдром слышали? – Про стокгольмский… боже мой! Выходит, вы всё про них знаете. И вам не приходило в голову как-то помешать, прекратить? – А как вы себе это представляете? – вздохнула Юлия Юрьевна. – Деструктивную деятельность Кострова возможно прекратить только вместе с самим Костровым… если вы ещё не поняли. Он как дождь, град, цунами. Явление природы, стихийное бедствие. – Я не о нём, Юлия Юрьевна, я… – О подпольных борделях, барышня? С этой гнилью надо бороться таким же образом, как и с любым нарывом, – вскрывать. Но с этим нельзя торопиться. Ни в медицине, ни в жизни. Расковырять гнойник на грязном теле проще простого, а на его месте два, три таких вскочит. Значит, сначала надо готовить почву: мыть, чистить, дезинфицировать. В нашем случае – двигать окна Овертона, то есть создавать общественное мнение, положительное, чтобы к ребятам из меньшинств относились, как к равным. Спокойно, с пониманием, без истерик этих. С инвалидами носимся, как с писаной торбой: доступная среда, пандус в каждую школу. А тут даже ничего такого не надо, иногда достаточно просто доброе слово сказать. В нужное время и в нужном месте. А если их и в школе, и во дворе, и дома гнобят, высмеивают, избивают, они куда за этим добрым словом потянутся? Вот именно. При отсутствии иных вариантов… – Куда угодно, где им скажут: мы с тобой одной крови, ты и я. Да? Изобьют, изнасилуют, подсадят на наркоту, но при этом будут воспринимать такими, какие они есть. А варианты? – Клубы, общественные организации. Врач, психолог, юрист из «своих». Возможность проводить эти их парады. Дурость, конечно, но если для них это важно… – Юлия Юрьевна, – перебила Алёна, – но ведь то, о чём вы говорите… Это же гей-пропаганда. Которая запрещена законом. – Идиотским, непонятно по какому принципу придуманным законом, – с надрывом выговорила она. – Точнее, как раз понятно. Такие сволочи, как наш друг Дарницкий, его, видимо, и придумывали. Система без вариантов, лабиринт с одним-единственным выходом. Туда, к ним. Чтобы прямо вот на блюдечке… с голубой каёмочкой. – Вам бы с Климом Бровкиным побеседовать, – Алёна вспомнила вчерашний разговор на ступеньках кинотеатра. – Беседовали, и не раз. Весьма разумный юноша, только… экстремист, конечно. Надо всё-таки действовать в рамках закона. – Сами говорите, что он идиотский, – фыркнула Алёна. – Не конкретно этого, а в общем и целом. А этот… добиваться его отмены надо, чтобы ребята не в восемнадцать лет, когда уже поздно, а хотя бы в шестнадцать имели доступ к информации. Медицинской, в том числе. Ну, чтобы всё это безболезненно… Всем остальным разъяснять, что не надо обижать тех, кто на других не похож. Тоже ведь пропаганда? Браки легализовать – само собой, это уже про совершеннолетних. Всё должно быть открыто, тогда никакой гнили и плесени, никакой двойной морали. – Вы, Юлия Юрьевна, хорошо про открытость говорите, – заметила Алёна, – а сами… собираетесь Дарницкого шантажировать. И про себя охнула. Кто за язык тянул? Зачем сказала? Но директриса, кажется, не обиделась. Усмехнулась: – Если деньги на ремонт школы выделят без вопросов и промедлений, конечно, никого я шантажировать не буду. Однако всё это проблематично, так что… не исключено. Ага. Не для себя. Всё детям, детям. Та же двойная мораль, вообще-то. Промолчала. Пусть, ладно. – Заболталась я с вами, – вдруг, быстро оглянувшись по сторонам, сказала директриса. В их сторону стремительно двигался Посередов. Может, поэтому? – Ваш электронный адрес у меня есть, если что – спишемся. Шура, тебя не прошу, ты сам понимаешь, что должен… – Помалкивать, Юлия Юрьевна, – кивнул Южаков. – Непременно. Как всегда. Юлия Юрьевна энергично помахала поднятой вверх рукой Посередову и засеменила ему навстречу. – Что это было? – шёпотом спросила Алёна у Южакова. – Юлия Юрьевна и правозащитная деятельность, – так же шёпотом разъяснил Шурик. – На мой взгляд, не лишённая смысла. А вот Костров в ответ на всё это обычно возмущённо фыркает: мол, лучше бы она ходила на митинги в защиту бродячих кошек. Она, кстати, ходит. – Просто Костров не хочет, чтобы его защищали, как кошку, – предположила Алёна. – Он пытается доказать, что сам выбирает, как ему жить. Что на самом деле не так. Он жертва обстоятельств. Ох, кажется, я его тайну выдала. – Всё норм, я и так набит чужими тайнами, одной больше – одной меньше. Никому не скажу, – успокоил Южаков. – Тем более, Кострову. Кстати, насчёт Юлии Юрьевны… У них давний конфликт, ещё с детства, со времён художки. Точнее, у него, Юрьевна-то к нему со всей душой, как родная бабка. Родная, кстати, его в детдом сдала, а Юрьевна оттуда вытащила. – Да? Разве не Богдан Валерьевич? – удивилась Алёна. – Они вместе. – Шур, а ты не знаешь случайно… Хотела у самой Юлии Юрьевны спросить, но неудобно как-то. Из-за чего она ринулась в эту правозащитную деятельность? Не из-за Алёшки ведь… – Нет, ещё раньше. И это не тайна. Из-за того же, из-за чего из Фёдоровского переехала в Славск. Там же… посёлок маленький, все на виду. Сын у неё… Он в Италии сейчас, его парень итальянец. Там – без проблем. Но не все же могут за границу уехать, и не все хотят. Так почему нельзя, чтобы и здесь – как там? – Ох, Шурка, не всё так просто. И Юлия Юрьевна сама прекрасно понимает, почему, и во что она ввязалась. Однако же пытается действовать хоть как-то. Окна эти двигает овертоновские. Может быть, так и надо? Южаков пожал плечами и занялся прорисовкой сосновых иголок. Работа кропотливая и требующая полного погружения. Не до разговоров. Алёна отправилась разыскивать Настю Корзун, чтобы попросить у неё пастель. – Бери, конечно, – Настя вручила ей коробку, – только ненадолго – Несколько штрихов сделаю и верну, – пообещала Алёна. – Подожди, – сказала Настя. – Слушай, они тебя к себе приняли, да? Бровкин, Костров… – И вся знаменитая банда, по выражению Юлии Юрьевны, – улыбнулась Алёна. – Да, получается, что приняли. Мы вчера у кинотеатра познакомились, когда ждали автобус. Я слишком рано пришла, ребята тоже. Вот и разговорились. – С ними весело, – с завистью вздохнула Настя. – Ой, Клим такой прикольный! Заглядывает вчера: «Девочки, приходите к нам чай пить! А у вас сахар есть? А заварка? А чайник? В общем, всё приносите». Снежана говорит: «Может, мимо крана идти будем, так воды набрать?» Он такой: «Да, было бы неплохо». Алёна вежливо посмеялась. И сказала: – Если и тебя приглашали, что же ты не пришла? – Никита с ними не общается, а я вдруг пойду на чаепитие? Это непорядочно. – То есть, тебя Никита не пустил? – Нет, я сама. – Насть, ты разрываешься сейчас между Никитой и друзьями. – Очень тяжело выбирать, – призналась она. – В любом случае режешь по живому. – А если не выбирать? – задумчиво сказала Алёна. – Если попробовать их помирить? Давай я поговорю с Алёшкой, ты с Никитой. Из-за какой-то выставки такую хорошую дружбу рушить – не дело это. – Не из-за выставки, – нахмурилась Настя. – Никита не хочет иметь с ними ничего общего. Чтобы люди не подумали, что он – как они, такой же. Он только с Шуриком Южаковым разговаривает. Клима игнорирует, потому что у того приводы в полицию. Остальных – из-за… ориентации. – Погоди… Алёшка и Тагир, Коля… А Сеня Синицын? – Так ведь он тоже… – Что – тоже? Господи, Настя, что ты говоришь! – Снежана и Кристина однажды заставили Сеню на анкету ответить, там такие наводящие вопросы, чтобы узнать, кто ему нравится. Ну, они думали – кто-то из девчонок. А получилось… – Что получилось? – Получилось, что Коля Ястреб. – Ох, молодёжь, с вами не соскучишься! – Алёна чуть не выронила коробку с мелками. – Птичья коалиция. Значит, они, как журавль и цапля в сказке… ходят вокруг да около, признаться друг другу не могут. – Что? – настала очередь Насти удивляться. – Так, ничего. Мои догадки просто. Психолог из меня так себе. Спасибо за пастель, побегу дорисовывать, – заторопилась Алёна. Несколько штрихов красновато-коричневым вдоль ствола – и сосна, казавшаяся призраком, становится реальной: твёрдой, тёплой, липкой от смолы. Прорисовываются шероховатость коры и острая обломанная ветка. На клетчатой от опавшей ржавой хвои земле прорастают сочной зеленью травинки. Сквозь переплетённые ветки синеет небо. Солнечные блики на всём. И шишка на переднем плане – выпуклая, рельефная, крупная, похожая на кедровую скорее, чем на сосновую. Всё. Больше не трогать, иначе есть риск испортить. Пусть остаётся… Как Пал-Иосич говорил когда-то? Магическая незавершённость. Для этюда самое то. Прыснула спреем для фиксации, собрала краски и кисти, выплеснула в траву накрашенную воду. Вернула Насте пастель – та сама пришла за ней и присела на бревно поговорить с Южаковым о каких-то учебных делах. Алёна подписала работу, оставила: – Сдадите за меня, ладно? Пустота накатывала, смазывая эмоции. Размывались тревоги минувшей ночи, но вместе с ними бледнели и радостные моменты. Бессмысленно. Ничего не надо. Зачем всё? Домой?.. И домой не хотелось. Только если… компьютер, интернет, фейсбук. Одним глазком глянуть, не появилась ли в одной из групп, посвящённых современному искусству, новая статья Репина. Но для этого никуда ведь не надо ехать, можно и с телефона. Вот кто-нибудь объяснил бы, как поймать этот злосчастный вай-фай…