Богдан и Алёшка

Не сейчас… За дверью Тигра гремел ведром, плескал водой и ронял швабру – мыл пол в длинном коридоре, на этой неделе их комната была дежурной по местам общего пользования. Никто, конечно, график уборки не соблюдал, кроме них да ещё бабы Любы, похожей на одуванчик (тоненькой, с пышными седыми волосами), которая сама же его и рисовала цветными карандашами. Баба Люба иногда угощала голодных студентов пирогом с капустой, но за швабру и тряпку они хватались не поэтому, а просто… ну, не в грязи же сидеть. В комнате у ребят, правда, идеального порядка не было. Но всё же время от времени Тигра пытался запихнуть вещи на какие-то невообразимые «свои места» и выбросить пару пакетов мусора, а потом повозить по полу той же бабкиной шваброй. Остальные обитатели коммунальной квартиры предпочитали именно что сидеть в грязи. И грустный тихий пьяница Ионыч, и шумная, суетливая мамаша-одиночка Ларочка, забившая коридор коляской и двумя трёхколёсными велосипедами, ни разу даже в протирании за собой лужи, натёкшей с обуви в дождливую погоду, не были замечены. Считали, видимо, что так и надо. Притом, Ионыч мысли свои чёрные всё же держал при себе, а вот Ларочка права качала громко и обстоятельно, с битьём посуды и хлопаньем дверьми. Последним она, кстати, в данный момент и занималась: то ли замок у неё не закрывался, то ли злилась на Тигру, занявшегося уборкой в понедельник с утра пораньше. Следовало, конечно, встать с кровати и помочь ему. Воду в ведре, что ли, поменять. Ну, или хотя бы просто встать. Одеться, умыться, стянуть резинкой волосы в хвост, кинуть тетради в рюкзак. Потому что иначе был риск опоздать и ко второй паре. Но Алёшка лежал, уткнувшись лицом в подушку. – Алёшка! – заглянул в комнату Тигра. – Ты вообще учиться собираешься? – Не сейчас, – отмахнулся он. – Ты иди. И так опоздал из-за меня. – Не из-за тебя, а из-за коридора. Надо же вымыть, если в выходные забыли. Ты чего, правда не пойдёшь? Совсем? – Сегодня – точно нет. Потом – не знаю. Подумаю. – Алёшка, ты это… из-за Богдана? – догадался Тигра. – Ага. Не могу я так больше. – Чего ты перед сессией дурить начал? Сдал бы экзамены, потом и впадал в свою депрессию, – проворчал Тигра. – Нахуй экзамены. Может, я вообще свалю. – Из училища? – Из города. Из страны. Не знаю. Автостопом куда-нибудь подамся. Давно хотел. – Алёшка… а как же я? Костров долго не раздумывал: – Вернёшься к родителям. Мама твоя зачем приходила в училище? уговаривать? Вот и уговаривайся давай. – Не-е, я с тобой. Ты меня не бросишь? Бросить Тигру – в голову бы такое не пришло. Тем не менее, мечты об автостопе подкидывали вариант путешествия в одиночку. Свободен, как ветер; идёт, куда хочет; знакомится с теми, кто понравится; ночует, где придётся… ну, или у тех, с кем познакомился. Прекрасная такая жизнь. И Тигрёнку в ней места не было. Жаль. Алёшка часто вспоминал, как ещё в художке Богдан Валерьевич, отвлекаясь от темы занятия, рассказывал о своих путешествиях по Европе. Эти истории всем нравились, обычно девчонки начинали упрашивать: «Ну, пожа-а-алуйста! Расскажи-и-ите!» И пищали от восторга. Алёшка тоже чуть не пищал, чего скрывать. Воображал, как отправится когда-нибудь вместе с ним в Чехию, или Польшу, или Германию. Или в Данию? А, может быть, они случайно встретятся в каком-нибудь далёком городе: в музее, в кафе… Проведут вместе день, ночь, неделю, вечность… От таких мыслей начинало сладко щекотать внутри где-то. Не будет ничего такого. Ни сейчас, ни в его долгожданные восемнадцать, ни через год-два-три. И не в рыжем тут дело: подумаешь, рыжий. В то же время понимал, что ни разу и не «подумаешь», рыжий нереально крут. В клубе тот сидел рядом с Богданом, они даже за руки не держались, но чувствовалось между ними какое-то электрическое напряжение. Алёшка, лишь краем глаза на них взглянув, понял: он попался. Если сейчас ему скажут: «Давай-ка, Костров, третьим в эту милую компанию!» – он согласится, не раздумывая. Причём, бесплатно. А проценты Артуру, владельцу клуба, отстегнёт со своей стипендии – ага, щас. Самая жуть была в том, что Богдану он, Алёшка, был, скорее всего, не нужен. Так подумалось ему. А те нежные, задумчиво-печальные взгляды, что изредка бросал историк на него в училище… ну, мало ли кто на кого смотрит. Может, он думал в тот момент о чём-то другом. Или о ком-то. Тогда Алёшка сразу спросил у бармена: – Вик, за третьим столиком длинный и рядом с ним рыжий – знаешь их? – Понравились? – хихикнул Вик. – Рыжий – москвич, раньше клуб ему принадлежал. По-моему, Артур до сих пор ему какие-то долги выплачивает. Второго не знаю. – Я знаю зато, – нахмурился Алёшка. – Это мой препод. – Вот блин. Серьёзно? – фыркнул Вик. – Слу-ушай! У тебя с ним было что-то? – Ага. Во сне, – зачем-то признался Алёшка. О близких к реальности снах они с Виком разговаривали не раз, тот был любитель мистики-фантастики не хуже Тигры. – Ал, ты… влюбился, что ли? – догадался Вик. – Давно? – Семь лет и три месяца. – Ни хрена себе, – ошалел от такой новости приятель. – Ты раньше не рассказывал. Это тебе сколько было, десять? – Одиннадцать. И это не то, что ты думаешь. Он ко мне даже не прикоснулся ни разу. – Я с тебя охреневаю, Ал! – сказал Вик, почти машинально наливая в стакан виски одного из дешёвых сортов и ставя перед Алёшкой. – Думал, что у тебя вообще никаких чувств и эмоций нет. Что тебе всё равно, с кем, где, когда и в каких позах. – Правильно думал, Вик. Так и есть. – И как это сочетается с вот этим твоим признанием? Где ты врёшь, Ал? С какой стороны ты настоящий? – Не знаю. Алёшка выпил виски одним глотком. Обернулся снова. Третий столик был пуст. – Блин! Ушли. – Только что, – сказал Вик. – Успеешь догнать. Если тебе это надо. – Надо. Вик, я деньги за бухло потом отдам. Ладно? – Не нужно. Пусть за мой счёт будет. Что-то мне подсказывает, что ты сюда не вернёшься. Алёшка выскочил за дверь, от волнения запутался в лестницах и коридорах. Когда выбрался (почему-то через другой подъезд, даже не соседний), никого во дворе уже не было. Ну, правильно, они ведь не пешком. И не на такси, которое нужно ждать. У рыжего машина – Сабина говорила ему: оранжевая, как апельсин, её это смешило очень. И номер она записала, да он не запомнил, у него память на цифры не очень. Во всяком случае, ничего похожего на апельсиновый «рено» во дворе не было. Уехали. Обидно. Возвращаться в клуб не стал, подумал, что это выглядело бы глупо. Пошагал домой пешком. Тоже не очень умно, конечно. А что делать? Троллейбусы не ходят, на такси денег не заработал. Срезая углы, шёл полузнакомыми дворами. В одном из них пьяная компания прокричала что-то похожее на комплимент. Даже не обернулся. Наверняка приняли за девушку; если познакомятся поближе, то набьют морду, а ему это совсем ни к чему, хватило и первомайского приключения. Вспомнил – и заныла спина, как назло. А идти ещё ого сколько! Медленно поднялся по ступенькам на высокий мост через Волгу. Перегнулся через перила, глянул на тёмную спокойную воду. Там, внизу, была глубина – могучая и умиротворяющая. Она манила, притягивала. Похожее ощущение было, когда они с Тигрой после его ухода из дома лежали в обнимку на рельсах, ожидая приближения поезда. Тогда одумались всё-таки. Испугались. Не смерти – того, что выживут, но останутся калеками. Или что погибнет один, а у второго не хватит храбрости завершить начатое. Одно мучение: и умереть никак, и жить невмоготу. Читал про такое. Ощущение мерзкое. А сейчас? До утра Тигра не будет беспокоиться. Может быть, подождёт ещё пару дней, подумав, что Алёшка завис надолго с очередным клиентом – несколько раз такое случалось. Потом… в училище начнут спрашивать, бабушка занервничает. Тело найдут не сразу – может, никогда: утопленников вообще редко вылавливают. Тигра не выдержит неизвестности, позвонит или пойдёт в клуб. Артур решит, что Алёшка попросту сбежал, и заставит Тигру выплачивать (или, не дай бог, отрабатывать) какой-нибудь его несуществующий долг. Фиг докажешь, да? Нет уж, доказывать-то они как раз умеют. И не факт, что его отпустят. Фотки – родителям, может быть, даже видео. И всё. Тогда уже не будет ему пути назад. Сейчас – есть. Мама Тагира, женщина с печальным усталым лицом и седыми нитями в чёрных густых волосах в свои тридцать семь, долго о чём-то разговаривала с сыном в коридоре училища и ушла с дорожками от слёз на щеках. Тигра поделился потом: мать приходила сказать, что отец не против возвращения сына домой. С одним условием, разумеется: чтобы Алёшки рядом с ним не было. Ни в каком качестве. Тигра не согласился. Возможно, зря. Возможно, это было бы лучше для обоих. Так думал Алёшка. Тигре он этих мыслей не поведал. Не смог. И по меньшим поводам приходилось выслушивать: «Ты меня прогоняешь, ты меня бросаешь». А тут уж – совсем край. Наверное, если бы не Тигра, не острая необходимость жить вдвоём и обеспечивать себя самостоятельно, Алёшка не попал бы в кабалу к Виктору Львовичу. Сладкая кабала была, что ни говори, до поры, до времени – пока не надоел большому боссу смазливый блондинчик, пока тот не начал делиться им с приятелями. Платил босс, кстати, исправно. Каждый раз после всего Алёшка получал от Юрочки конверт с такой суммой, какую и за месяц каждодневного труда не «насосал» бы на автозаправке. Именно в мужском туалете у заправки и отыскал его Юрочка. Алёшка там оказался впервые ещё тринадцатилетним, привёл его Генкин знакомый (не из детдома) со странным прозвищем Шнырь. Сам он, правда, с этого места вскоре исчез неизвестно куда, а вот Алёшка быстро стал своим среди таких же, как и он, малолетних хастлеров. Поначалу приходил время от времени, когда нужны были деньги, а клянчить у бабушки было неудобно. Неудобнее, чем… В общем, понятно. Когда увёл Тигру от его родителей и стал жить с ним в съёмной комнатушке, понял, что деньги нужны всегда. И стал ходить на заправку по вечерам, как на работу. Юрочка был не похож на типичную заправочную клиентуру – усталых небритых шоферюг, которые и мальчиков-то выбирали по причине дешевизны их услуг (тех, кто побогаче или порасточительней, поджидали на трассе размалёванные грудастые девахи в коротких юбках). Юрочка носил элегантный деловой костюм, был подстрижен художественно неровной лесенкой – вероятно, за немалую цену. Тогда Алёшка не знал ещё, что он – Юрочка, секретарь и любовник небезызвестного Виктора Львовича. Вообще не понял, кто это такой, откуда взялся, и почему этот красавчик оглядывает мальчишку со всех сторон, сравнивая с картинкой в телефоне. Приблизился вплотную, больно сжал плечо цепкими пальцами. – Костров? – Чего надо? – огрызнулся Алёшка. – Тебя, радость моя. И не мне, а боссу. Мне-то ты нафиг сдался, сучёныш мелкий. Мелким он, кстати, уже не был тогда, вытянулся здорово за последний год. Тощим оставался по-прежнему – острые ключицы выпирали со страшной силой, запястья, обмотанные цветным шнурком, были по-девчоночьи тонкими. Но всё же кое-какой мышечный рельеф появился, не зря они с Тигрой за компанию с решившимся похудеть Климом походили в качалку – не самый шикарный, но единственный в Славске тренажёрный зал, где школьникам и студентам делали скидку на абонемент. Ну, ещё и волосы отросли до лопаток, связывал их резинкой в хвост, чтобы не мешали. Лицо же осталось прежним: с фотографии на экране телефона, который подсунул ему под нос незнакомец, смотрел обиженный на весь мир мальчишка – ушастый, большеглазый, с пухлыми губами. – Поехали! – приказал Юрочка. То есть тогда ещё не Юрочка, ещё для Алёшки никто, но уже понятно было, что слушаться эту злую няшу надо беспрекословно, иначе можно и огрести серьёзных люлей. Пошёл за ним, сел в машину. Тигре не позвонил, хотя знал, что тот будет волноваться. Отключил телефон. Наплевать, объяснит потом как-нибудь. Приехали – куда-то далеко за город, в дачный посёлок. В грузном краснолицем человеке, которого Юрочка за глаза называл боссом, Алёшка узнал один из своих детдомовских полузабытых кошмаров. И понял, что влетел по-крупному. Поначалу было, кстати, вполне терпимо и даже интересно. К Виктору Львовичу Алёшка привык, как-то привязался, что ли. Посторонних в первое время не было, разве что Юрочка. Ну, этот-то был вовсе не третий лишний. Парень постоянно крутился вокруг них, подавая, когда понадобится, то смазку и презервативы, то салфетки, то ремни и плётки или секс-игрушки. Кроме того, именно Юрочка помогал Алёшке переодеваться в женские наряды (преимущественно всех оттенков красного), а порой связывал его, или приматывал скотчем за руки и за ноги к чему-то вроде гимнастического коня из школьного спортзала, или подвешивал к потолку на хитроумной конструкции – смотря какая фантазия взбредёт на ум обожавшему подобные эксперименты боссу. Конечно, это не было настоящим БДСМ. Читал Алёшка в интернете про такое, там строгие правила и «безопасность, разумность, добровольность», здесь же… ну, просто издевательство над человеком ради собственного удовольствия. Как в детдоме, только по-взрослому. Секретарь терпел Алёшку рядом с собой, пожалуй, только подчиняясь приказу обожаемого им Виктора Львовича. Пока босс не видел, успевал соперника пнуть, ущипнуть или дёрнуть за длинные волосы. Возможно, ждал от пацана какой-то ответной реакции, но Костров, как назло, не кричал, не давал сдачи и боссу не жаловался. Воспринимал Юрочкины выходки как неизбежную добавку ко всему остальному. Однажды лишь спросил: – Что тебе от меня надо? – Ненавижу тебя, – прошипел Юрочка. – Ладно. Ненавидь, – пожал плечами Алёшка. Почему сейчас вдруг вспомнил об этом? Не потому ли, что сам оказался практически в шкуре Юрочки? Не совсем так, конечно. Вряд ли Юрочка любил Виктора Львовича так, как Алёшка – Богдана. Скорее, оберегал своё законное место по правую руку от босса, свою привилегию быть его любимой игрушкой. Ревновал до жути. Вроде и неглупый парень, но не понимал, что Алёшка на эту роль не претендует. Были бы варианты – ушёл бы, не раздумывая. Ну, почти ушёл ведь после случая с Тигрой. Вернулся, куда деваться. Держали деньги. Точнее, их отсутствие и невозможность зарабатывать по-другому. И ещё страх. Не за себя – за бабушку, за Тигру, Клима, Сабину, Сенечку… За всех, кто ему дорог. Теперь к этому списку прибавилась и Алёна. Хотя… скорей всего, он навыдумывал себе невесть чего. Не стал бы Виктор Львович из мести как-то вредить его близким. Не потому что такой он на самом деле добрый и порядочный, а просто… зачем ему? Забудет об Алёшке, как только замаячит на горизонте новая игрушка. Не найдёт, что ли, другого пацана – смазливого, ласкового и на всё готового? За такие-то деньги! Запросто. Как в том мультике: «Да мало ли таких мальчиков…» Так что если и говорил ему босс что-то такое, то всё это были пустые угрозы, осуществлять которые тот вряд ли кинется. Не кинулся же выручать Алёшку и Тигру год назад, когда их задержала полиция на митинге против московского мусора. Собственно, это был не митинг, его-то как раз и не разрешили проводить. Но про запрет организаторы (какая-то партия – не Климкина, другая) узнали в последний момент. До этого все ожидали положительного ответа из мэрии. Так что собрались уже в назначенном месте, куча народу была, не только сумасшедшие экологи или такие люди, как он сам, кому до всего дело есть, лишь бы какая-то движуха, но и нормальные граждане, которых при другом раскладе и из дома не вытянешь, а тут – ну, припёрло просто. Потому что и впрямь скотство это – везти из столицы тонны бытовых отходов на полигон около Славска. Который никакой не полигон, а обыкновенная свалка-помойка, ни фига там не перерабатывается, на жаре всё гниёт, а после каждого дождя зловонные ручьи текут в небольшую речушку, которую местные жители уже иначе, как речкой-говнотечкой и не называют. И вот мало нам своей грязи – московскую тащат, блин! Будто она особенная, золотая-бриллиантовая. Для кого-то и золотая, наверное. Кто-то же из мэрии за это деньги получил, да? И не надо ни у кого спрашивать, и так всё ясно. Юлия Юрьевна там была, между прочим, на этом недомитинге. Ну, она и есть сумасшедший эколог. Алёшка смутно помнил, как оно всё происходило тогда. Кажется, кто-то из организаторов сказал: митинг запретили, и фиг с ним, а вот одиночные пикеты – это вещь, и для этого разрешений не требуется. Просто надо взять плакаты и встать с ними вдоль дороги. От Славска до свалки. Через сколько-то определённых метров друг от друга, чтобы пикет действительно считался одиночным. И всё было бы замечательно, если бы случайно (или как раз неслучайно) дорога не оказалась той самой, по которой мчались друг за другом несколько шикарных автомобилей в сопровождении полицейских машин с визгливыми мигалками. Местная власть и столичные гости. Вот так. Конечно, в такой ситуации озлобленные люди с плакатами типа: «Уберите московское дерьмо» смотрелись, мягко говоря, неэстетично. При задержании Алёшка действовал грамотно – так, как объяснял заранее Клим: плакат бросил на траву, не брыкался и не пытался убежать. Никакого сопротивления, вы что. Послушный мальчик, мечта правоохранительных органов. Сам Клим вёл себя так же. Ну, и Тигра тоже. Молчать, правда, Алёшка не собирался. Пока шагали к машине, спокойно и вежливо выспросил у полицейского, в какой отдел их повезут. Затем попросил разрешения позвонить по телефону. Родственникам, ага. Набрал даже не Юрочкин номер, а напрямую Виктора Львовича. А что такого? Тот сам продиктовал ему цифры, просил звонить, если будут проблемы. Вот и пригодился номерок! Ага. Как же. Выслушал полтора куплета бодрой патриотической песенки, закачанной вместо гудков, дождался басовитого: «Слушаю», принялся объяснять, что случилось. После слов о мусорной акции Виктор Львович раздражённо рыкнул в трубку: – Мне некогда! Сам разбирайся, не маленький. Всё. Дальше – Алёшка знал по собственному опыту – их отвезут в отдел полиции, зададут кучу важных и неважных вопросов и отправят в «обезьянник». И надо будет молиться всем существующим и несуществующим богам, чтобы в соседях оказались тихие и интеллигентные люди с той же акции, а не назойливые бомжи и не бешеные придурки. Тем временем их родственникам будет звонить какой-нибудь старательный лейтенант. Или лейтенантша, если сразу передадут их данные в инспекцию ПДН, там в основном, кстати, неплохие тётки служат, Алёшке всегда удавалось их разжалобить. Клима, без сомнения, заберут родители. За ним самим, вероятно, приедет бабушка. А вот Тигра… Его отец вполне мог сказать: «У меня нет сына». И отправился бы Тигра до понедельника в социальный приют, откуда первокурсника (каковым он был на тот момент) выдали бы под расписку кому-нибудь из преподавателей. Это в лучшем случае. В самом-самом. Получилось по-другому совсем. Никаких томительных ожиданий до понедельника. Богдан Валерьевич примчался почти сразу вслед за отцом Клима. Дрожащими руками отсчитал какие-то деньги. Штраф или взятку? Неважно. Вытолкал обоих за дверь, загнал чуть ли не пинками на заднее сиденье такси, не желая слушать никаких: «Да мы на троллейбусе» и «Сколько мы вам должны, мы отдадим». Всю дорогу обзывал их идиотами, бессовестными малолетними экстремистами, и Алёшка тихо млел от всего этого, будто тот ему невесть каких ласковых слов наговорил. Да и Тигра, наверное, тоже. …Клим пришёл после занятий, Алёшка услышал, как друг в коридоре весело переговаривается с бабой Любой. Он толкнул оказавшуюся незапертой дверь их с Тигрой комнаты. Сразу шагнул к столу, сдвинул с середины к краям россыпь карандашей, ластиков, кисточек, банок с гуашью, скомканной бумаги; освободил небольшое пространство, на которое выставил бутылку водки. – Привет, – сказал ему Алёшка. – А где Тигра? – Привет, прогульщик! Тигра в магаз погнал. За хлебом и ещё какой-то жрачкой. Ну, правильно. Те продукты, что купила Алёна, закончились два дня назад, а деньги – ещё раньше. Стипендия должна была упасть на карточки только на следующей неделе. Колька свой должок отдаст, естественно, в тот же день. Алёшка рассчитывал подзаработать в клубе в выходные, но… вышло то, что вышло. Два дня они ели геркулесовую кашу на воде и пили чай с сухарями. – Так, стоп. А на какие шиши в магаз? Ты ему взаймы дал? Клим помотал головой: – Не-а, не я. У тебя вообще, что ли, жрать нечего? – поинтересовался он, разыскав в развале на столе две не очень грязные стопки и разлив по ним водку. – Вот, сухари. А где это чудо деньги надыбало? – Кто, Тигра? Богдан ему дал. Не знаю, сколько. Придёт – спросишь. Сказал, это для тебя. Будто бы у тебя из-за него какая-то работа сорвалась. Пей, не сиди. – Что – без тоста, просто так? – Мы же ничего не празднуем. Изгоняем из тебя депрессию. Так что можно – без. – Ага. Ладно. Алёшка проглотил обжигающую жидкость, поморщился, зажевал сладким сухарём. – Клим! – Что? – Давно хотел спросить… Как тебе спиртное продают? паспорт не спрашивают? – Мне не продают, – сказал Бровкин. – Я у бати прошу. Объясняю, зачем надо, и он либо покупает, либо нет. – То есть нужна уважительная причина, чтобы выпить? а сегодня ты что сказал? – Костров, я всегда говорю правду. И сегодня не исключение. Сказал, что у одного моего товарища несчастная любовь. Нечего ржать. – Я не ржу. Я сухарём подавился, – мрачно буркнул Алёшка. – Значит, просто вот так – и всё, без подробностей? – Батя подробностями не интересовался. Если бы спросил, я бы ответил, что это не моя тайна. Или, ты считаешь, надо было рассказать ему? – Угу. Чтобы ещё и тебя из дома вы… выс… тавили… – Меня не выставят, не надейся. Чего это тебя, Костров, с одной стопки так повело? Ты что-нибудь, кроме этих сухарей, сегодня жрал вообще? – Я жрал. Пе… ченье. Две штуки. Баба Люба угостила. – Так, стоп. Не пьём, ждём Тигру, ждём нормальную жрачку. Ой, это ты сегодня рисовал? Можно глянуть? Клим схватил и раскрыл лежавший на кровати альбом. Алёшка попытался перехватить его руку, закричал: «Нет!» Но было поздно. Клим уже листал страницы. – Ни фига себе, ты мастер… Это с натуры или как? – Тигра – с натуры, – проговорил протрезвевший с перепугу Алёшка. – Остальное… понятно же, что нет. – Ну, я думал, может, по памяти, – даже не произнеся фирменного своего: «Не верю!», Клим смущённо прикрыл альбом. – Мало ли… Тигра толком не объяснил, что в выходные было. – Не было ничего, – тихо сказал Алёшка. – Извини. Просто… Тигра бормочет странные вещи про тебя, про какой-то клуб, про Богдана. Потом он сам, деньги эти… теперь ещё и рисунки… такие. Вот я и подумал… – Что мы переспали? Нет. Всё не так. Алёшка отобрал у Клима альбом. Сам не стал перелистывать, и так помнил, что там. На первой странице беглый набросок с Тигры, угрюмого и озадаченного, опирающегося на швабру. Остальное – плоды утренних трудов, дообеденных. До-чая-с-печененных, если уж быть точным. Баба Люба со своим угощением сбила весь настрой. На нескольких карандашных рисунках был Богдан Валерьевич. В разных позах и разной степени обнажённости. Алёшка дотянулся до книжной полки, впихнул альбом между томиком Стивена Кинга и вручённым ему вместе со свидетельством об окончании художки фолиантом «Эпоха Возрождения». Внимательно посмотрел на друга. – Климушка… сделай доброе дело, пожалуйста… – Сказал – нет. Тигра придёт с продуктами, вот тогда и налью. – Блин, я не про водку! – Тоже к Тигре. Не надо меня втягивать в этот ваш разврат небесного оттенка. Сто раз просил. Мало вам, что Синицына воспитали в своём духе. – Он сам воспитался. То есть… он такой и был, раньше стеснялся просто. Клим, я не о том совсем. – А о чём? – подозрительно спросил Бровкин. – Позвони Алёне. Я сам хотел, но у меня баланс по нулям. – Сразу бы сказал, – хмыкнул Клим. Вынул сотовый из кармана, нашёл в контактах знакомое имя. – Привет, Алён! Это Клим из Славска… С эскизами? С эскизами – норм. Скоро начнём. Вот экзамены сдадим – и сразу. Обязательно. Ты лучше всех. Я не буду надоедать. Вот прям щас и не буду. Алёна, подожди! Тут пьяный Костров. Он вырывает у меня трубку. Выхватив телефон из рук Клима, Алёшка быстро заговорил: – Алёна, привет! Ничего я не пьяный, Клим выдумывает. Ну, немножко. Алёна, приезжай к нам на День города. Какая конференция? Так не в эти выходные, в следующие. Ну, пожа-а-алуйста!.. Алёшка упал навзничь на матрас, продолжая сжимать в ладони телефон. – Клим, она приедет. Кли-и-им… ты не рад? – Мне пофиг, – отмахнулся Клим. – И это сказал человек, который никогда не врёт и никому не верит. Пофиг ему. Какая чушь.