Богдан и Алёшка

– Какая чушь! – произнесла Динка, выслушав краткий отчёт Алёны о поездке на форум. Поделиться впечатлениями с подругой та решилась лишь через пару недель после возвращения. Отговаривалась то садами-огородами, то болезнью Стёпки, который затемпературил вдруг «на ровном месте». И теперь с опозданием поняла: надо было и дальше помалкивать. Не раскрывать и тех невинных подробностей, которые – уже. Ох, не думала Алёна, что Динка так на её рассказ отреагирует. – Что тебе чушь, Дина? – Всё-превсё, что вот сейчас было, Алёнистая ты моя. Я тебя зачем на этот форум посылала? Она посылала, надо же! – За вдохновением, Динушка. И с мальчиками знакомиться. Какой же из этих пунктов, скажи, не выполнен? Плоды вдохновения – листки бумаги с барышнями и флибустьерами, эскизами для «Алых парусов», – веером брошены на кровать. Мальчики убедили её открыть страничку вконтакте и затянули в бесконечную беседу. В этом чате участвовали все шестеро плюс «группа фанатов Южакова» – Снежана с Кристиной, сестра Ксюшка и третьекурсник Вася со своей девушкой Лесей. Алёна разыскала в сети и анимешницу Иринку, но в чат её приглашать не стала. Нечего там делать ребёнку, ведь эти чудовища даже в процессе обсуждения классической живописи предпочитают высказываться непечатными словесами без купюр и выкладывают подчас картинки вовсе не классического содержания. Впрочем, Иркину ровесницу Ксюшку Южакову это всё нимало не смущало. В отличие от старшего представителя сей славной фамилии, который из этой беседы за две недели удалялся уже раз пятьдесят. И возвращался под давлением общественности, посылающей полные раскаяния мессенджи в личку. – Ты издеваешься, что ли? Настенная роспись в детском лагере и стая трудных подростков. Предел мечтаний, блин! – В другой раз будешь чётче формулировать свои желания, рыба моя золотая. – Твои. – Что? – Желания – твои. Раз я золотая рыбка. – Вот именно, Динуль. Позволь мне с моими желаниями как-то самой разобраться. Не решай за меня, что мне надо, а что – нет. Впрочем… без этой фигни ты уже будешь не ты, верно? Ты же принимаешь все мои недостатки. – Статей по психологии начиталась, что ли? – Начиталась, прям через край. Мне же скоро с детьми работать. Наверное. – Начитанная ты моя, – хихикнула Динка. – Только разве подсказывать тебе мудрые решения – недостаток? – Ещё какой. Зато твой собственный. Хотя… нет. Все за меня пытаются думать. Все. И родители, и сёстры, и ты. Даже мелкий Алёшка. – Ну, значит, не такой уж он дурачок, хоть и мелкий. – Получается, я дурочка? – Я этого не говорила. Динка взяла телефон, зашла на Алёнину страницу вконтакте, открыла папку с фотографиями, названную «Алые паруса». – Алёшка – это который? С тобой рядом, пухляш в кепке? – Это Клим. Алёшка – беленький. – А-а, – протянула подруга, внимательно рассматривая увеличенное фото. – Дивный мальчик. Его бы в Серебряный век. Этакое… дитя порока. Алён, знаешь, на кого он похож? – На Генриха, – быстро сказала Алёна. Смутилась и добавила. – Или на Харатьяна в «Гардемаринах». Нет? – Ты правда дурочка. Он похож на тебя, ты точь-в-точь такая была после школы. Смотри. Динка вернулась на свою страницу и отыскала отсканированную ретро-фотку с последнего звонка. У школьного крыльца две девицы стояли в обнимку. Одна – красотка с пышной грудью под старомодной школьной формой (коричневое платье, белый фартук), с яркими полными губами и с башней из волос на голове. Вторая была в брючном костюме с белой рубашкой, худенькая, с острыми плечами, её вполне можно было принять за мальчишку, даже несмотря на подкрашенные ресницы и блондинистые волосы до плеч. – Ой, это я? Не помню такую фотку. А что с волосами? – Маринкин парик. А снимала Алина Ярцева. Мы с ней в сети нашлись как-то случайно. Знаменитая теория шести рукопожатий. Она мне и прислала фото. Смотри – копия ведь. Вы точно не родственники? – Дин, ты третий человек, который мне об этом говорит. Четвёртый даже. А вот я похожести не вижу. – Какая-то прямо мистика, – заметила Динка. – Ох, что-то слишком много мистики, – протянула Алёна, припомнив транспортный сон с участием рыжеволосого чудака. Он явно хотел её предупредить… О чём? Рассказывать про него Динке не хотелось. Об истории с Пашей она тоже решила умолчать. И ещё много о чём. Появились у Алёны секреты от Динки, прежде такого не случалось, и ей самой казалось это странным. Подумала, что надо разговор перевести на другую тему. Уцепилась за названные вскользь подругой имя-фамилию фотографа: – Алина Ярцева – кто такая, Динуль? – Ты чего? – Динка расхохоталась. Закатила глаза и, явно пародируя кого-то, томным голосом произнесла. – «Удачи все-ем. С вами была Алина Ярцева, городско-ое ра-адио». Правда, что ли, не помнишь? – Извини, нет. Понимаешь, у нас дома не было проводного радио. Приёмник был, папа всё какие-то станции ловил, иногда заграничные даже. Местную волну он не слушал. – Да? Странно. Всё время думала: раз у нас с тобой общее детство, то и воспоминания должны быть одинаковыми. А вот нет, оказывается. Ярцеву я почти каждый день слушала. Каждую среду – точно. В четыре часа. Была у неё передача для подростков – «Звук погромче». Я даже звонила ей один раз на прямой эфир, вопрос задавала. Расхрабрилась, дурочка. – Какой вопрос? – А, глупости всякие. Про нас с тобой, про нашу дружбу… или не дружбу. Не могла я тебе об этом не рассказывать. Неужели не помнишь? – Вообще нет. Ты не удивляйся, у меня память такая… местами и временами. Будто по карандашному рисунку резинкой прошлись, грубо и основательно. Пустота. Её штучки. Вклинилась в мозг, сожрала половину воспоминаний. Самых ярких, наверное. Самых сочных. Да ну! Не стоит того, чтобы заморачиваться. – Дин, так что с этой Ярцевой? Кроме того, что она шлёт тебе ностальгические фото? – У меня? с ней? – рассеянно переспросила Динка. – Это не то, что ты думаешь. – Дина, блин! – выкрикнула Алёна, ощутив вдруг укол какой-то странной обиды. Может, ревности? Ну, вот ещё… – Ничего я такого про тебя не думаю. Просто интересно. Радиопередачи ещё выходят? – Радио? Нет. Алина, она… несколько лет работала на телестудии в Славске. Сейчас в мэрии. Пресс-секретарь или что-то такое. – В Славске? – Нет, в нашей мэрии, она четыре года назад вернулась сюда. Почти как ты. – Ну уж… совсем не так. – Кста-ати! – пропела Динка. – Алина спрашивала, нет ли у меня знакомых, кто разбирается в искусстве и может писать об этом тексты. А у меня есть ты. – Ах, вот для чего весь этот разговор был затеян! – Алёна не то обрадовалась, не то разозлилась, сама не поняла. Но от нахлынувших чувств запустила в Динку Стёпкиным плюшевым медведем. – Ты хочешь втянуть меня в очередную авантюру. – Разве предыдущая была плоха? – усмехнулась Динка. Медведь прилетел обратно, Алёна не успела ни поймать игрушку, ни увернуться. Динкина авантюра номер два заключалась в следующем. Существовало неподалёку от их городка полуразрушенное «дворянское гнездо» неких Вершининых и рядом с ним красного кирпича церковь с колокольней. Семнадцатого, мать его, века! В усадьбе в середине столетия недавнего, двадцатого располагался детский сад, а теперь… да не теперь, давно уже она стояла и тихо умирала. Всё, что легко отрывалось и отковыривалось, местное население растащило для хозяйственных нужд. Деревянный остов выглядел печально уже на фото десятилетней давности. Храм смотрелся повеселей – он был действующим, его потихоньку восстанавливали на деньги прихожан-дачников, среди которых были люди небедные. Правда, на реставрацию это было не особо похоже, скорее на качественный, но грубоватый ремонт. Так чинить – лучше бросить… Где она подобное слышала, кто из знакомых старушек так говорил? Неважно. Главным было то, что когда-то в своём (девятнадцатом, да-да!) веке предпоследний хозяин усадьбы привечал в ней художников, актёров и поэтов. Засиживались они у него в гостях за бокалом вина, за разговорами о высоком искусстве. Динка назвала несколько фамилий. Алёна охнула. Она такого факта в биографиях известных личностей и не припоминала. Ох, да мало ли кто где отметился? стоит ли, рассказывая о великих, упоминать каждую деревню, где они побывали от силы пару раз? Если создали здесь шедевр, то – да. А если не вдохновило? Однако есть такие особые люди – краеведы, им пофиг, вдохновило или не вдохновило, им важен сам факт: человек ступал на эту землю и оставлял на ней следы. Лежал на траве, обнимал берёзы. Что ещё можно делать на сельском приволье? Молоко пил из большой кружки. И с молоком этим впитал красу родной земли, всю её негу и боль. Стоп! Слишком уж красиво сказано. Слишком-слишком. Можно гораздо проще. В общем, планировалась конференция. С докладами краеведов и искусствоведов в сельской школе, с обедом там же и с заездом в полуразрушенную усадьбу. Чтобы… насладиться тихой прелестью увядания – так, что ли? Хотя, какое увядание: на редкость тёплый май, всё цветёт и зеленеет. От Алёны требовалось написать об этом умную и восторженную статью для местной газеты. Не о том, что зеленеет, конечно, а о самом культурном сборище. Что оно и для чего оно. Вот так. От редактора газеты не дождалась задания, пришло зато получение от пресс-службы мэра. Да какая разница! Она попробует. Нет, никаких проб! Либо ничего не получится, либо сразу шедевр. Чтобы попросили повторить. Ещё и ещё. Она не умеет писать статьи, но этого никто не должен знать. Наоборот, надо сделать вид, что умеет, что проделывала это неоднократно. Всё шло сумбурно, бестолково, через пень-колоду. Но – шло. На первый день сборища Алёна не попала. Её туда просто не отвезли. Сказали: «Неинтересно, одни доклады. Тягомотина». Тут она и пожалела об отсутствии личного автотранспорта. Потому что доклады как раз послушала бы с удовольствием. Особенно один из них. В списке выступающих значился Богдан Валерьевич Репин. Искусствовед Репин представлялся Алёне вполне определённо – мощным, кряжистым дядькой лет пятидесяти или старше, обязательно с окладистой бородой, с хитроватым взглядом из-под кустистых бровей. Этакий суровый северный интеллигент с глубоко внутри спрятанной романтической тоской по древним временам и далёким городам. Именно таким нарисовала она для одного из корпусов лагеря старого капитана. На эскизе он сидел в кресле у камина с трубкой в зубах, в тельняшке, его могучие колени были укутаны пледом, на спинке кресла жмурилась разнеженная полосатая кошка, а на полу сидели, поджав ноги в полосатых чулках, две девчушки лет семи-восьми. Наверное, капитан (вряд ли их отец или дед, скорее, бездетный дальний родственник) рассказывал о своих морских приключениях. Или сказку, которую выдумал только что. Это не было иллюстрацией к какому-то из произведений Грина. Так, фантазия. Но ребятам рисунок понравился едва ли не больше других картинок. И ему. Алёна узнала об этом почти случайно: Клим невзначай упомянул, что Богдан Валерьевич интересовался эскизами, и она тут же засыпала мальчишку вопросами. Что он сказал? а про то, а про другое? он правда так считает или просто из вежливости? Ну и, конечно, получила в ответ, что Богдан – не тот человек, который будет что-то говорить «из вежливости». Комплименты – это не про него вообще. Рассматривая её почеркушки, кривил губы и пожимал плечами. Говорил, что к искусству это не имеет никакого отношения. И про карнавальность. А вот на картинке со старым капитаном взгляд задержал чуть подольше и пробормотал, что «тут что-то есть». – И поверь моему опыту, Алёна: очень круто, что он так сказал, – пояснил Клим. – Да я поняла уже. Прям горжусь собой, – хихикнула в телефон. Чаще всего звонил именно Клим, неизменно передавая приветы от всей компании. Южаков предпочитал переписываться в ВК, Алёшка отговаривался тем, что нет денег, Тигра вовсе не любил болтать (ни устно, ни письменно), а Кольке и Сенечке до неё просто не было дела, как и до всего вокруг. Неважно. То есть важно вообще-то. Но как раз сейчас – не. На второй день конференции Алёна, передав накормленного-напоенного довольно агукающего Стёпку маме, распихала по карманам джинсовой куртчонки ручку с блокнотом и телефон, перекинула через плечо ремень кофра, в котором ждал своего часа выданный под честное слово в редакции фотоаппарат, и помчалась навстречу своей судьбе. Вот так как-то. А что? Чем чёрт не шутит! Может, и правда большое дело её жизни – не живопись, а другое слово на весёлую букву Ж – журналистика? Как они с Алёшкой говорили на эту тему – вторая древнейшая, да? Ну, пусть. Ведь не обязательно под копирку то, что скажут? можно и свои мысли, да? А они есть. Свои. Начать с культуры, так проще. Ох, нет, так же сложно, как и всё остальное, но… познакомее, что ли. Потом можно будет плавно перейти на ремонты. На вырубку и посадку деревьев. На дороги, дураков и прочие российские прелести. О чём ещё пишут в провинциальной газете? Размечталась. Может, ничего ещё и не получится. Это ведь не комментарии в соцсетях и не школьные сочинения. Которые, конечно, были вполне приличными, но… Но. Та самая Ярцева, при упоминании которой Динка впадала чуть ли не в экстаз, оказалась полноватой тёткой в тёмных джинсах классического покроя и клетчатой рубашке. Её русые волосы были стянуты на затылке в смешной хвостик, а на довольно крупном носу сидели очки в квадратной, почти мужской оправе. С тёмными стёклами, что там за глаза – не поймёшь, потому и казалось, что смотрит неодобрительно. А уж как оно на самом деле – никто не знает. Была она довольно шустрой и подвижной, несмотря на свою округлость. Быстрым шариком перекатывалась от тёмно-синей иномарки, где томилась в ожидании высокая немолодая дама с модной стрижкой и в брусничного цвета брючном костюме – мэр городка, до автобуса, в который торопливо усаживались, как поняла Алёна, сотрудники музея, библиотекари, учителя. На пятёрку кресел в хвосте автобуса сели три юные девицы и двое пацанят – тощий очкарик с волосами до лопаток и коротко стриженый толстячок. Шестой класс или седьмой, не старше. Алёна вспомнила, как она с мальчишками ехала в таком же автобусе на форум и с форума. Ей захотелось сесть поближе к детям, чтобы услышать, о чём они болтают, над чем смеются. Однако Ярцева бесцеремонно пихнула её на одно из передних мест, рядом с огненно-рыжей библиотекаршей, сказав той, растягивая гласные: – Таню-у-уш, присмотри за дитём. Похоже Динка её изображала, да. Алёна промолчала, послушно уселась в кресло и пристегнула ремень. И нельзя сказать, что ей не было обидно. Дитё, надо же! Намного ли эта Ярцева её старше? Да вообще-то… лет на пятнадцать, не меньше. Почти та же разница в возрасте, что у неё самой с мальчишками из Славска. Вот попала, надо же… Автобус катился сперва по городскому асфальту, потом по грунтовой дороге. Рыжая Танюша присматривать за Алёной и не думала, нацепила наушники и слушала не то музыку, не то аудиокнигу, а к середине пути и вовсе задремала. Алёна изучила программу конференции от первой до последней строчки, потом взялась за ручку и блокнот и принялась мусолить вступление к будущей статье: «Долгое время говорить о возрождении самобытной российской культуры вообще было немодно. То пытались создать нечто новое, революционно-пролетарское, то на Запад оглядывались. И вот, наконец, настала пора вспомнить о той России, из которой все мы родом. И слава богу, что это случилось, потому что ещё чуть-чуть – и потеряли бы мы в виражах неумолимого времени последние золотые крупицы исторической памяти – той, что связывает поколения…». Бред бредовый! Ещё в каком-то семьдесят лохматом году, как выяснилось, московский профессор прислал на имя первого секретаря райкома партии (тогда единственной – коммунистической) письмо, в котором просил местные власти принять участие в реставрации усадьбы. Но беда была в том, что находился памятник истории и культуры вдали от приличных автодорог – только вертолётом можно было туда долететь. Специалисты долетели. Осмотрели чудом сохранившиеся бревенчатые стены и сказали, как отрезали: восстановлению не подлежит. Сейчас-то что можно было сделать? Сколотить по старым фото и карандашным зарисовкам деревянный новодел? А зачем? За-че-ем? Автобус потряхивало на ухабах, деловой настрой потихоньку выветривался, и его место занимала пустота. Пустота-а. И никаких золотых крупиц никакой исторической памяти. Алёна дёрнула плечами. Холодок пробежал по спине. Так, всё! Успокоилась, сосредоточилась. Программа-минимум: доехать до места, выйти вместе со всеми из автобуса, угнездиться где-нибудь в уголке школьного спортзала, уставленного собранными со всех классов стульями, и включить в телефоне функцию диктофона. Все слова запишутся. Понимать, думать и анализировать – потом, потом. Дома, при расшифровке записи. Ещё надо будет задать какие-то вопросы каким-то людям. Подойти к Ярцевой, она подскажет, к кому обратиться. В конце-то концов, пусть пресс-секретарь помогает неопытному корреспонденту. С сорокаминутным стажем, ага. Нет, ну в самом деле! Наверняка ведь обещала Динке подстраховывать Алёну. А сама скинула её на свою рыжую Танюшу. Таню-у-ушу! Выступления были разные. Остроносая девица в джинсовом сарафане (научная сотрудница музея) живенько, с юмором обрисовывала дворянские традиции и крестьянский быт. Лысеющий дядька с этакими поэтическими завываниями читал стихи собственного производства. Потом московский профессор с седой шевелюрой, как у Эйнштейна, вдохновенно пересказывал биографии родственников здешних Вершининых – генералов и композиторов. Наконец, вышла девочка с русой косой до попы, одна из тех школьниц, что веселились на заднем сиденье автобуса. Рассказала, как с друзьями из краеведческого кружка отыскала служившую фундаментом деревенского сарая гранитную могильную плиту. Алёна представила себе детские руки, с трудом выкапывающие из-под земли тяжеленное надгробие. По спине мурашки пробежали. Молодцы, конечно, девочки-мальчики, настоящие патриоты. Только взрослые-то где были? Не седенькая хрупкая учительница, которая сейчас с умилением взирала на девчонку, а мускулистые дядьки с мозолистыми лапищами. Неужели ни одна зараза не помогла? Эх… И всё-таки от монотонного бубнения докладчиков Алёна начала задрёмывать. Сидела на школьном стульчике, выпрямив спину, держала в руке звукозаписывающее устройство, глаза не закрывала, но в то же время видела сон наяву. Сон о том, как много лет назад (в конце семнадцатого века, наверное) большой надел земли достался предку того самого дружелюбного помещика. То ли он этот участок в карты выиграл, то ли в подарок получил неизвестно за какие заслуги. Долгое время земля существовала как пустошь. Только сын первого хозяина основал здесь поселенье крестьянское, а затем обустроил помещичий двор. И зажило селение под именем погоста Вершининского. Вскоре погост стали называть селом, и сделалось оно родовой усадьбой Вершининых. Как-то так. Босые крестьянские девушки в сарафанах шли гурьбой через двор с корзинами в руках. Странно, зачем им – до ягод и грибов ещё долго, а ландыши уже отцвели. – Пойдём… те. Сейчас будут крест освящать, про это обязательно написать надо. И сфотографировать. Алёна подскочила, перепугалась. Неужели уснула, и это было заметно всем? – Скорей, скорей! Дорожка вела вверх, подниматься по ней было тяжеловато. Храм стоял на пригорке и был виден издалека. К нему и шли. Рядом – некрополь, там и крест соорудили в память о тех, кто похоронен в этой земле. Сначала спешили, потом пошагали медленней, позволив краеведам и учителям обогнать себя. Рыжая Танюша тоже топала где-то далеко впереди. Ярцева расспросила Алёну о Стёпке. Потом принялась показывать в телефоне фото своих детей. Алёна увидела крупную брюнетку лет двадцати в венке из жёлтых одуванчиков и белокурую малышку немногим старше Стёпки. – У вас такие разные дочки, – удивилась Алёна. – По возрасту… – Да уж, – засмеялась Ярцева. – Мелкую, когда я ходила с коляской, все за внучку мою принимали. Ну, теперь знают, привыкли. А тогда очень обидно было. Внучка, надо же! – Обе милые, – сказала Алёна. – Их отец, наверное, очень рад? Или он хотел сына? – Отцы у них ра-азные, – пояснила Ярцева. – И… никто никого не хотел. Я живу одна. – Извините, – Алёна смутилась. – Ничего. Вы же не зна-али. – Я тоже одна, – зачем-то призналась она. – То есть не одна, конечно: с сыном, родителями и котом. Но вы поняли, о чём я. Алёна вдруг вспомнила, что она сюда вообще-то работать приехала. – Алина… ой, извините, как вас по отчеству? – Если с отчеством, то надо «Алевтина», как в паспорте, – сказала пресс-секретарь. – А я этого не люблю, так что пусть будет просто Алина. – Хорошо. Алина, вы мне посоветуете, у кого брать интервью? – Непременно. Так, пока идём, ловите вон ту даму в сером платье. – В шляпке? – Да. Это праправнучка здешних Вершининых. Старушка в шляпке оказалась весьма словоохотливой, натараторила ей на диктофон двадцать пять минут восторга нынешней встречей, которая прошла «с поистине вершининским гостеприимством». Понятно, что надо будет из этого выбрать две-три толковых фразы. Вот как раз про гостеприимство можно оставить. Алёна подняла глаза к небу. Утром высокое и светлое, сейчас оно потемнело. Сползались со всех сторон серые тучки. Солнце било лучом в просвет между ними. «Хлынет, – подумала Алёна. – Вот как пить дать… И, как нарочно, зонт не взяла». Праправнучка Вершинина мелкими шажками заторопилась к кресту у стен храма, рядом с которым стоял приготовившийся к обряду толстенький священник. Ярцева тоже была на вершине холма в компании мэрши в брусничном костюме и незнакомого молодого человека… или не очень молодого, но весьма моложавого… лет тридцати… ой, нет, скорее, сорока с небольшим, кажущегося тридцатилетним благодаря прекрасной осанке и спортивной (но не перекачанной) фигуре, светлым волосам без седины и покрытой лёгким загаром гладкой коже. На минуточку показалось, что она видит Генриха. Сердце заколотилось о грудную клетку, словно норовя покинуть её и выскочить на свободу. Конечно, всего лишь из-за того, что Алёна резко взбежала на этот холм, вот и всё. Нет, не Генрих, просто все высокие голубоглазые блондины похожи друг на друга. Алёшка повзрослеет – будет таким же. Если получится у него. Потому что у Алёшки, несмотря на всю его нахальную решимость вырвавшегося из клетки зверька, в глубине глаз такая отчаянная тоска, такая забитость-зажатость, что смотреть страшно. А этот… похоже, он, как и Генрих, как и Паша Дарницкий, – этакий хозяин жизни. Он никому не подчинится, а вот ему – всякий и запросто. Такой поманит – и побежишь за ним босая на край света. А не поманит, так всё равно пошагаешь в железных башмаках с каменным хлебом в заплечном мешке, как та третья сестра в сказке. Она, Алёна, – младшая, третья сестра. Никогда о себе не думала в таком вот ключе, не сравнивала себя со всеми этими сказочными Золушками, Настеньками. Не привозил ей в детстве отец из командировки ни цветочка аленького, ни пёстрого пёрышка Финиста – ясна сокола. Может быть, зря. Возможно, сейчас это было бы кстати. Любая подростковая глупая неразделённая влюблённость в анамнезе была бы кстати. Как прививка. А то слишком сладко и слишком страшно в тридцать лет в первый раз ощущать такое, когда смотрят безразличным взглядом – на тебя, насквозь и дальше, будто тебя просто нет, будто ты стеклянная. Не стеклянная – ледяная, таешь под этим взглядом и растекаешься мутной лужицей. Снегурочка, ага. Именно так. Растекаешься и застываешь снова, ибо ты уже не человек, не женщина, ты ледяное крошево, которое придавили ногой, не заметив, как хрустнуло под подошвой. Всё, нет никакой пустоты. А-а-а, где она, привычная и уютная?! Её место заняла боль. Раз и навсегда. Наверное. – Алёна, Алёна-а! – потрясла её Ярцева за плечи. – Что с вами? праправнучка заговорила до полусмерти? Она мо-ожет… Алёна, мнение вот этого человека очень важно. Познакомьтесь же! Это искусствовед из Славска. Преподаватель художественного училища. Кандидат наук. Богдан Валерьевич Репин. Что-о?! Алёну заколотило, бросило одновременно в холод и жар. Это – Репин? Вот эти два метра красоты, это голубоглазое загорелое чудо – Богдан Валерьевич? Не-ет! Он не может быть так невыносимо прекрасен. Он есть. И ничего не поделаешь, пазл сложился. Ироничный мудрец из фейсбука, препод из училища, сегодняшний красавец, от одного вида которого у Алёны подгибаются коленки и сносит крышу – одна и та же персона. Он. Богдан. Богом данный. Эх, Алёна! Да богом ли? В момент разверзлись хляби небесные, и хлынул на землю ливень. Стоявшие вокруг креста люди занырнули в храм, под крышу. Священник с кадилом в руках зашустрил в первых рядах. Все в храм, все в храм. В таких делах, как начало строительства, или школьный выпускной бал, или свадьба, или спуск на воду корабля, дождь – добрая примета. Так говорят. Кто? Да все. Кто – все? Так сказал отец Алёны, когда они с Динкой в мокрых насквозь платьях, с испорченными водой причёсками и размазанной по щекам тушью с ресниц вернулись домой с выпускного в девятом классе. Возможно, он эту примету выдумал, чтобы успокоить дочь. Но Алёна в неё поверила. И верила до сих пор. Люди стояли очень плотно, почти прижавшись друг к другу. Мужчины, женщины, подростки, старики. Все. Это было какое-то… единение, что ли. Очень по-хорошему было. И не случилось бы такого, если бы не дождь, который шумел за стенами храма.