Богдан и Алёшка

Дождь шумел за стенами храма. Внутри было сухо. И тепло. И так по-доброму. Все эти странные люди: краеведы, учительницы какие-то, московская старуха в шляпке, сельский батюшка… Богдану нравились небольшие городки и посёлки, где чудаку чудака издалека высматривать не надо, все на виду и все перезнакомились между собою едва ли не в песочницах ещё до школы, а ежели приезжал из большого города какой-нибудь артист, писатель или живописец, то и его непременно затягивали в свою чудаковскую компанию. Так было сегодня и сейчас, так было с незапамятных времён. По крайней мере, в бытность того самого падкого на знакомства со столичными знаменитостями и всякого рода чудаками помещика Вершинина, ради памяти о котором вся эта дивная тусовка здесь и собралась, – уж точно. Об этом он говорил вчера, выступая с докладом, то же самое сказал коротко стриженой и в джинсу одетой местной корреспондентке, которую буквально с помощью пинков и тычков развернула в его сторону давняя знакомая Алина Ярцева. Алька несколько лет назад работала на областном телевидении: сначала новости вела, потом ток-шоу, куда Богдана приглашали несколько раз, когда тема касалась культуры и искусства. Там и познакомились. Общались некоторое время довольно тесно, с Алькой было забавно поболтать. Точнее, трепался всё время сам, она же заинтересованно слушала, время от времени подкидывая вопросы. Журналистская привычка, видимо. Несколько раз пили с ней кофе в «Якорном поле» и даже сводили совместно в зоопарк её пухленькую темноволосую дочку, которая радостно прыгала у вольеров и, казалось, готова была обнять и затискать каждое более-менее пушистое существо, от ламы до леопарда. Потом всё как-то сошло на нет. На пару приглашений (инициатором встреч всегда была Алька) ответил отказом, сославшись на тотальную занятость. Для совместного распития кофе у него тогда уже был Яша, вот поэтому. Она вернула книги, которые брала почитать, – даже не лично, принесла в художку, когда Богдана там заведомо не было, и оставила у Юлии Юрьевны. Кто-то из знакомых журналюг насплетничал, будто Ярцева вообще-то «по девочкам», а знакомые мужчины ей нужны исключительно для продолжения рода. Не поверил. Чушь какая-то. Досужая выдумка какого-нибудь наглого самца, обиженного отказом. Или завистливой тётки, страдающей от мужского невнимания, в то время как вокруг этой провинциальной мамы-одиночки так и вьются все, кому не лень. Вскоре услышал новую информацию: Ярцева уволилась с телевидения и вернулась на свою малую родину рожать второго ребёнка. К этим сведениям также отнёсся скептически, но… вот она, Алька Ярцева, собственной персоной, прыгает резвой козочкой (что довольно смешно при её пышной фигуре) перед престарелой начальницей; демонстрирует ему и всем вокруг фото младшей дочери, белокурого ангелочка, в телефоне и недвусмысленно обнимает за плечи бестолковую корреспонденточку, с какого-то перепугу позабывшую все вопросы. Как будто не прошли семь (или восемь уже?) лет без неё, и вообще как будто не было между ними никакого кофе с леопардами. Кстати, корреспонденточка вовсю пялилась на самого Богдана. Тоже, скажем так, недвусмысленно. И даже весьма откровенно. Так, что ему вдруг сделалось не по себе. Хотя, возможно… просто померещилось. Они шагали втроём, увязая по щиколотку в жидкой грязи, в которую превратилась казавшаяся до дождя довольно твёрдой и проходимой дорога. Основная масса разновозрастных краеведов-любителей устремилась вниз с холма, как только кончился ливень, – их ожидал бесплатный обед в школьной столовой, такое разве пропустишь. Вот насчёт того, что кто-то из этой компании настойчиво рвался посмотреть запланированный на послеобеденное время концерт детской и старушечьей самодеятельности, Богдан крупно сомневался. Но придётся, придётся… Градоначальницу вместе с кем-то из её замов (по культуре или по туризму) усадили в машину с другой стороны холма и отправили в объезд по хорошему асфальту. Собственно, из-за того и задержались, что Алька пошла проводить леди босса, Богдан решил её подождать, а девица эта (Алёна, кажется) снова пристала к нему с вопросами, так и не сумев их сформулировать толком. В итоге наговорил на диктофон своих сумбурных размышлений, а та сказала спасибо раз пятнадцать, будто все остальные слова разом из памяти вылетели. Немудрено, при виде такого-то красавца. А что? Он, Богдан Репин, весьма скромен и самокритичен. Алька, распрощавшись с начальством, вернулась, тогда и двинулись они вперёд и вниз по коричневой жиже, мерзко хлюпавшей под ногами. Вдобавок дождь зарядил снова, и если большей части краеведов и краеведш было в тот момент рукой подать до спасительной школьной крыши, то перед ними лежала ещё как минимум треть пути. Алёна эта в своих тряпичных полукедах-полутапках на резиновом ходу скользила-скользила по размытой дороге, да вдруг не удержалась на ногах и шлёпнулась самым прелюбопытнейшим образом – на четвереньки. Ладонями и коленками вмазалась в грязь и проехалась по ней, эффектно оттопырив обтянутую джинсами задницу. Куртка задралась, сверкнула белая полоска голой кожи. Богдан метнулся помогать – то ли приступ альтруизма с ним случился, то ли… чёрт знает что. Нагнулся, подхватил её, приподнял. Почувствовал ладонями упругие выпуклые грудки и растерялся. Не то чтобы неприятно, но… непривычно. А она повернула к нему лицо и посмотрела помутневшими, ошалелыми глазами. Рот у неё приоткрылся, заалели щёки. Разжал руки сразу же, сделал шаг в сторону – по сути отшатнулся. – Вот чучело! – воскликнула Алька, бросаясь к Алёне с выуженной из сумки пачкой влажных салфеток. – Тебе хорошо, Богдан, ты вон в каких сапожищах. Везде сменку таскаешь, предусмотрительный ты наш. Сама она скакала по грязи на двенадцатисантиметровых шпильках, удерживая равновесие, видимо, с помощью магии, не иначе. – Мама у меня предусмотрительная, перед любой поездкой по провинции напоминает о резиновых сапогах, – объяснил Богдан. Не стал уточнять, что на этот раз про обувь для хождения по легендарным русским дорогам напомнил Олежка. Разумеется, перебрасывавшийся накануне сообщениями с его мамой. В одноклассниках, где же ещё. Подхватил под руку застывшую, как соляной столб, Алёну и потянул её за собой. Обед ждать не будет. Сели за столик втроём, четвёртое место осталось незанятым. Алька раздражала: всё время ёрзала, вертелась. То пыталась дотронуться до Алёны, передавая ей хлеб или поправляя мокрую чёлку, то впивалась сквозь стёкла очков недобрым взглядом в спину рыженькой библиотекарши, вовсю кокетничавшей с молодым сельским учителем. Довольно симпатичным, кстати, длинноногим брюнетом. Чёрт! Вот уж совсем сейчас ни к чему подобные мысли. И не потому что в глухой провинции полно нетолерантных людей, а темноволосый красавчик – явно натурал, тут Богдану точно ничего не светит. Нет, просто он уже знает, что у здания мэрии городка под названием Лучня, где остановится автобус с участниками конференции, его будет ждать в оранжевой машине его рыжее солнце. Олег. Олежка. Нахальная сволочь. Самая милая нахальная сволочь во вселенной и её окрестностях. На время мероприятий Богдан всегда отключал телефон. Переступив порог школьной столовой, вернул к жизни средство связи и обнаружил, что его ждёт десяток голосовых сообщений. Выйдя под предлогом помыть руки, прослушал их все. Понял, что соскучился. Кажется, рыжий начинал занимать в его сердце место Яши – так же, как Яша когда-то избавил его от многолетней привычной тоски по уехавшему в Израиль Мишке. И это совсем Богдану не нравилось, потому что маячил на горизонте вылет Локи в Аргентину, откуда тот неизвестно когда вернётся, да и вернётся ли вообще – неясно. Он уверенно говорит: «Мы встречаемся». Сумел обаять маму и как-то успокоить, примирить с вдовьей участью Веру. Стал для Богдана нянькой, поваром, личным водителем. И личным клоуном, если уж на то пошло, постоянно пытается поднять ему настроение. Ну, и… не только настроение, само собой. И в то же время: «Я не твоя судьба, жаль. Расстанемся скоро». Конечно, такие заявления прибавляют остроты чувствам, но… лучше бы без них. Локи этого не понимает. Или, наоборот, понимает слишком хорошо и дразнит этим Богдана, давит на больное место. А ещё постоянно накручивает его фантазиями на тему, как он затащит Алёшку в их общую с Богданом постель, смакуя мельчайшие подробности и хихикая над тем, как Богдан злится и умоляет прекратить глупую болтовню. И не скажешь, что это не заводит их обоих, – ох, не скажешь. Вот ведь сволочь рыжая! Богдан поболтал ложкой в столовском борще, разбивая кляксу сметаны на его поверхности на миллион крошечных клякс. – Борщ находится в уборщице, – сказала вдруг Алька. – Что за чепуха? – Так Дана, мелкая моя, шутит, – рассмеялась Ярцева. – Борщ в уборщице, суп в супермене, рис в Ларисе Борисовне аж два раза, это её воспитательница в садике. – Каша в кашалоте, – включился в игру Богдан. – Это классика, – усмехнулась Алёна. – Главное – не показывайте ей котлету. – Почему? – не поняла Алька. – Кот внутри еды. Если у ребёнка живое воображение… уснуть же не сможет. – Я теперь тоже не смогу, – признался Богдан. – Буду пытаться представить, как это выглядит. Алёна вытащила блокнот, шариковую ручку и быстро изобразила тарелку с вилкой, воткнутой в горку риса, и двумя округлыми битками, в каждый из которых был вписан кот. Один из усатых-полосатых дремал, не забыв насторожить ухо, второй грациозно потягивался и мотал пышным хвостом. – Ловко у вас получается, – заметил Богдан. – Лучше, чем интервью, да? – поняла она. – Неудивительно. Репортёрствую сегодня в первый раз. А рисую всю жизнь. Богдан подумал, что где-то он подобное видел. Не саму картинку, а вот эти характерные кошачьи хвосты-уши. И ещё показалась странной… или нет, просто знакомой манера рисунками в блокноте, пристроенном на приподнятом колене, восполнять несказанные фразы. Так делал когда-то Яша. И кто-то из студентов не записывал, а зарисовывал его лекции по истории… Синицын, конечно же! Алёна показалась ему немного похожей на того и другого – хрупкой фигуркой, лёгкой сутулостью, тёмными волосами, которые, подсохнув после дождя, превратились в милые завитушки. Ч-чёрт! Как так? А лицо… Вот ещё раз – чёрт! Если приглядеться внимательно, девушка весьма отчётливо напоминала Алёшку. Особенно когда она отвлеклась от рисунка и, устремив на Богдана свой затуманенный взор (вот именно!), принялась задумчиво водить колпачком ручки по нижней губе. Юноша выводил его из себя, раз за разом делая так на лекции. А когда принимался посасывать колпачок, Богдан не выдерживал и, извиняясь перед аудиторией, вылетал в коридор, чтобы, вдавившись лбом в холодную стену, отдышаться. Вот и сейчас… Давно ли стал так реагировать на девчонок? Впрочем… нет никакой реакции. Просто интересно наблюдать за этой Алёной. Возможно, неплохо было бы с ней поболтать за чашкой кофе или сводить её в театр, а потом прогуляться по набережной, обсуждая спектакль. Пообщаться – как когда-то с Алькой, как время от времени с Верой (она неплохая, если не истерит и не злится), как с незнакомками с автобусных экскурсий. Неправда, что геям не нравятся женщины. Нравятся, они забавные или по-своему мудрые… иногда. С некоторыми из них интересно дружить. Ими можно любоваться, как картиной, цветком, птицей. Только… не стоит на них. Молчание затянулось. Богдан снова взглянул на рисунок Алёны. Вроде бы глупая почеркушка, но даже по ней заметно, как уверенно автор ведёт линию, как выстраивает композицию – ничего лишнего. – Вы где-то учились? – поинтересовался он. – Окончила художественное училище в Славске. Десять лет назад. – Десять? Наверное, я у вас ещё не преподавал. – Точно нет. Вас бы я запомнила, – сказала она – похоже, без тени кокетства, искренне. – Я мог где-то видеть ваши работы? – поинтересовался Богдан. – В салоне Серёжи Соломатина, – сказала Алёна. – Только их там давно нет, галерист из Германии выкупил – Генрих Герхарт. – Знакомая личность, – хмыкнул Богдан. – Жулик ещё тот. – Соломатин или немец? – уточнила девушка. – Оба хороши. Знакомство с тем и другим было связано с продажей картин Яши. Будь наследником он сам, а не Вера, всё было бы намного проще. Может, вообще не стал бы заморачиваться с вывозом за границу. Всё в музей – и точка. Но Вере нужны были деньги. А кому они не нужны, собственно? – А ещё, – смущаясь непонятно из-за чего, добавила Алёна, – вы видели иллюстрации, которые я посылала на молодёжный форум, и гриновские эскизы для лагеря. Грин, точно! «Алые паруса». Бородатый моряк с кошкой. Вот почему рисунок показался знакомым – коты узнаваемые, авторские, её. Улыбнулся. – А как ваша фамилия, напомните. – Фамилия, ох… Те работы, что были у Соломатина, подписаны Ивановой. А на форуме я регистрировалась как Задорожных. – А, точно. Кирилл Задорожных – ваш родственник? – Муж, – просто сказала она. Полюбовалась его растерянной физиономией и успокоила, так же коротко добавив. – Бывший. И вправду полегчало, сбившееся было дыхание пришло в норму. Что это – минутный приступ ревности? Дурость какая. Почему-то неприятно было осознавать, что девочка Алёна может оказаться замужней дамой. Хотя то, что у неё есть ребёнок, ничуть не расстроило, наоборот. Вспомнил племянника Алекса, Алькину старшую дочку Таню… Они смешные, когда маленькие. Может, действительно – бросить всё, уехать с Олегом за границу, усыновить ребёнка? Что его держит в России, в Славске? Мама. Память о Яше и все эти музейные хлопоты. Алёшка. Алёшка! Как же всё-таки Алёна похожа на Кострова, чёрт… Не помнил, о чём ещё лёгком и незатейливом болтал с Алёной и Алькой за обедом, какими ироничными эпитетами награждал бабушек в кокошниках, певших на импровизированной сцене в школьном спортзале, как добрался до автобуса – снова по грязи, но теперь без приключений. Наконец, усевшись в кресло, просто уснул до тех самых пор, пока автобус не затормозил в центре городка. Сквозь сон ощущал, как щекочет его чей-то пристальный взгляд. Впрочем, возможно, это было частью сновидения, сумбурного и невнятного, сладкого и тревожного, с участием Алёшки и то ли Тагира, то ли Сенечки, то ли девушки с короткими тёмными волосами, неважно. В итоге забыл всё, занырнув в салон оранжевой машины и вплетая пальцы в растрёпанные рыжие кудри, накрыв своими губами знакомые губы, тёплые и податливые. А когда с сожалением оторвался от них, услышал: – Богдан, представь себе, целых два дня и целая одна ночь, как же это невыносимо долго – без тебя. Не выдержал после этих слов: притиснул сидящего на водительском кресле Олега к себе со всей силы, ладонью провёл с нажимом по обтянутой белой тканью рубашки спине, по выступающему позвоночнику – от шеи до ягодиц. Локи зашипел, выскользнул из его объятий. – Ч-шш, не сейчас. Не смогу скрыть от людских глаз нас вместе с машиной в центре города, хоть и небольшого. Конечно, я всемогущий, но не до такой степени, знаешь ли. Богдан тихо засмеялся, откинулся на спинку кресла, привычно пристегнув ремень, и снова уснул – до самого Славска. Лестница не была ни сном, ни воспоминанием – просто лестницей вне времени и пространства, на которую каким-то образом забросило его. Впрочем, прототип в реальности имелся – похожая бескрайняя лестница в Нижнем Новгороде – Чкаловская. Там был ещё памятник знаменитому лётчику, имя которого она носила. Вверху – памятник и кремль, внизу – Волга. Посередине эта сумасшедшая, сминающая пространство в гармошку лестница, соединяющая Верхне-Волжскую и Нижне-Волжскую набережные. Самая длинная в России. В форме знака бесконечности, и пусть кто-нибудь попробует убедить его, что это банальная восьмёрка, – как же! Он уже тогда почуял её неземную сущность. Никому не сказал, конечно. Вера бы только посмеялась, она всегда уверенно стояла на земле обеими ногами. Яша, наоборот, зачастую витал в облаках, и если бы добавилась ещё одна мистическая составляющая в его личную и так ни на что не похожую реальность, у него могла бы совсем съехать крыша. Приходилось его беречь и любые чудеса выдавать малыми дозами. Вот Олегу можно было бы сказать. Но ни с ним, ни с Сашкой, Богдан тогда не был ещё знаком по-настоящему. Бог с этим Сашкой, Олег отказывался говорить о нём, и Богдан так до конца и не понял, был это обыкновенный симпатичный парень или же наваждение, затянувшее Яшу в свои сети. В тот день, когда они попросили случайного прохожего сфотографировать их впятером на ступеньках, он не знал и кто такой Олег на самом деле. Впрочем, этого он не понимал и сейчас. Не принимать же всерьёз версию о том, что опальное скандинавское божество решило развлечения ради прожить очередную жизнь в субтильном теле рыжеволосого юноши еврейско-финского происхождения. Обнаружив себя сидящим на той самой (или просто похожей) лестнице, Богдан решил поднять зад со ступеньки и шагать. А что ещё делать? Сидеть и ждать – не вариант. Выбор можно сделать между двумя способами движения: вверх и вниз. Лестница же! Богдан шёл вверх, с отчаянием замечая, что никакого заметного продвижения не происходит, высокое небо не становится ближе. А, кроме неба, там, кажется, ничего и нет. Ни кремля, ни площади, ни памятника лётчику, ни самого города. Потому что это вовсе не та лестница, чёрт побери! Было ощущение, что он идёт по кругу. Или по восьмёрке? Двигался вперёд и вверх и вдруг осознавал, что снова в самом низу, и вот она, Волга, – плещет волнами о берег, рукой подать. Хотя… какая, к чертям, Волга! Это не Нижний Новгород и, конечно, не Славск, и не Фёдоровское, и не тот маленький город, где живут его давняя подруга Алька и новая знакомая Алёна, никогда не мог запомнить его название, что-то похожее на «луч» или «ключ», неважно. Это вообще не планета Земля, если уж на то пошло. Непохожие ни на что, незнакомые созвездия высоко над головой и глубоко под ногами, алые звёзды на тускло-зелёном небе. Возможно, всё-таки сон. Но где вы видели сны, в которых пересыхает в горле, ломит спину и резко колет в правом подреберье от тщетных усилий подняться по ступенькам… Куда? Он не знал этого. Просто шёл вперёд и вверх. И это «вперёд и вверх» превращалось в «назад и вниз» раз за разом. Устал, ноги гудели, как проклятые. Подступала головная боль, пока ещё не явная, не острая, но уже выматывающая до основания – свинцовая тяжесть в висках. Подкатывала тошнота. Захотелось остановиться, отдохнуть. Краем сознания понимал, что нельзя этого делать, но всё же притормозил, огляделся. Вокруг была (плыла, кружилась) какая-то серая мгла. Сквозь ступени прорастали знакомые по прежним сновидениям якоря и цепи. Сел, расслабился, сменил позу – теперь он почти лежал, вдавившись боком в холодный камень. Впрочем, вскоре он уже не чувствовал ничего – ни холода, ни боли, ни усталости. Улыбался, разглядывая свою руку, которая постепенно становилась прозрачной. Сквозь тонкую сероватую кожу легко просматривались на запястье голубые вены (как реки на географической карте!), упругие мышцы, тонкие лучевые кости. Понимал, что вот так же сделается прозрачным, а потом и вовсе исчезнет он весь. Не только тело – весь, полностью. Не останется ни мыслей, ни эмоций, никакой бессмертной души, в которую зачем-то верят даже те, кто не верит в бога. Всё это не пугало ничуть. Пусть не останется ничего, даже памяти, даже всех этих сделавших его известным научных статей и популярных эссе об искусстве, набирающих тысячи лайков в фейсбуке, обрастающих, как бородой, многослойными комментариями – и гневными, и восторженными. Пусть ничего не будет с самого начала. У мамы не родится сын, хватит с неё и Светки, а уж как та будет рада – всегда мечтала быть единственным ребёнком, чтобы никогда ни с кем ничем не делиться. Художка, училище? Да вообще не вопрос, найдут другого безотказного преподавателя на все предметы, мало ли способных и безработных. Всё равно собирался увольняться. Каждый год собирается бросить всё и уехать в Москву, давно зовут преподавать в один из университетов, не МГУ, но всё же… Там, кстати, была бы возможность доработать и защитить залежавшуюся диссертацию. Теперь уже не будет. Кому она нужна? Кому нужен он сам, Богдан Репин? Не только в училище – вообще в жизни… Мальчишкам? На кой он им сдался, взрослые, самостоятельные все. Думал, что поддерживает неприкаянных пацанов, а на самом деле… Не он ли испортил им жизнь? Не с него ли брали пример и выросли такими, какие они есть, Алёшка, Тагир, Коля, Сенечка… И не надо успокаивать себя фразами, которые придумали ничего не понимающие в реальной жизни дамы-психологини: «Они такими родились»; «Они были бы несчастны, если бы не…» Сейчас они счастливы, что ли?! Алёшка, которого били в школе и насиловали в детдоме, который сейчас торгует своим телом – вряд ли по собственному желанию, скорее от безысходности. Тагирка, которого выгнал из дома родной отец. Коля, которого ждёт то же самое, если узнают родители. А от сверстников-соседей он скрывается ещё пуще, чем от родных, потому что там – совсем мрак, подпитывающееся уголовной романтикой дремучее средневековье, и при малейшем намёке… Да им будет плевать, что это тот самый Колян, с которым они в четырнадцать лет пили пиво на скамейке во дворе, а в четыре в том же дворе сообща строили город будущего из песка и фанеры. Арсению, кажется, легче, чем остальным. Мать приняла новость о его нетрадиционной ориентации спокойно: все семнадцать лет ожидала, что её тихоня-сын что-нибудь подобное учудит; не девчонка, в подоле не принесёт, ничего страшного – лишь бы жив был, и здоров, и счастлив, и не один. Счастлив? Не один? Приятелей у Сенечки и в детстве не было. Не от жгучего ли одиночества он кинулся в эту бездну, не искал ли в Кольке всего лишь друга? Не о чем беспокоиться, да и некому – раз его не будет, раз его уже нет, почти… Вспышка яркого света, импульс боли, холод и жар в одно мгновение. Что ещё? зачем? Так было хорошо – исчезать. – Ты что удумал? Ну-ка прекрати. Не смей, слышишь! Сон, дурной сон. Олег разбудил его. Никакой лестницы, никакого зелёного неба с алыми звёздами. Он в своей спальне, в окно светит оранжевый уличный фонарь. Олег плотно сидит на его бёдрах, с плеч свисает старинный плащ… Или это одеяло всё-таки? – Богдан, не надо так. Я чуть с ума не сошёл, когда ты начал исчезать. Вот как тебя без присмотра оставить? Наделаешь глупостей. Не сон. – Больше не буду, – пообещал он. Вышло жалобно, по-детски. Алые созвездия радостно закружились на потолке. Сон. Сон во сне, ничего странного. А такой хороший был способ ни за что не нести ответственности, ни о чём не думать, просто не быть – жаль. Проснулся окончательно от смешанного аромата молотого кофе и жареного теста. Олег заглянул в комнату: – Не хотел будить, но тебе сегодня ко второй паре… – Чёрт. Как ты умудряешься помнить моё расписание? Иди ко мне. – Ни в коем разе. Увлечёмся, и у меня всё сгорит нахрен. Поинтересовался: – Ты там что – пироги печёшь? – Да. С капустой. – Сам? – поразился Богдан. Ему казалось, кроме мамы, ни один смертный на это не способен. Впрочем, он – Локи, ему можно. – Тесто из магазина, разморозил. Всё остальное – сам. – Мама тебя пристрелит как конкурента. – Не думаю. Твоя мама спокойно выдала мне все ваши семейные секреты. Например, какую ты начинку любишь. – Когда успела? – Пока ты был на своём деревенском симпозиуме. – На конференции. – А я как сказал? Елена Владимировна не могла дозвониться на твой сотовый, я ответил ей по городскому, поговорили. Пообещал, кстати, забрать её в следующее воскресенье. Ты не против? – Спасибо, Олег. А что он ещё должен был ответить? Отвяжись от моей матери, я сам прекрасно доставлю её из санатория с вещами в набитом под завязку автобусе? – Тебе сегодня кошмары не снились? – вдруг спросил Локи. – Не помню, – соврал Богдан. – А что? – Да так. Полнолуние, видимо, или магнитные бури. Беспокойно спал, пришлось тебя немного подлечить. Сейчас нормально всё? Голова не кружится? – А должна? – забеспокоился Богдан. – Ну… в принципе, если что-то такое почувствуешь, не удивляйся. Лекарств никаких не принимай и ни на троллейбусе, ни на такси не езди, ни к чему. Звони мне, я встречу. – Ага, чтобы у Кострова снова был повод обидеться на меня и не прийти на занятия! – А он вообще появлялся? – В пятницу был. Про субботу не знаю, сам отсутствовал. – Богдан… давай я тебе его сюда приведу? Не хочешь трахать – не надо, поговоришь хотя бы. – Тебе-то это зачем? – грустно усмехнулся он. – Больно глядеть, как вы друг от друга шарахаетесь. Два идиота. Всё ведь между вами понятно давно, даже без вещих снов и предсказаний. – Так, а кто говорил, что ничего не ясно? – Это про другое. Что он рискует погибнуть, как и любой из шестерых. – Олег, ну… он же с Тагиром вместе, и вообще… рано ещё. – Ай, смотри – не было бы поздно. Ладно. Как хочешь. Захотел проснуться в третий раз, чтобы и этот неловкий разговор оказался сном, не задержался в памяти. А если получится так, что приснились и пирожки… что ж, можно и без них. Не вышло. Разговор об Алёшке был самой реальной реальностью. И обида на Олега никуда не исчезала. Зачем он так? Жестоко дразнить человека подобным образом, когда лучше, чем никто другой, знаешь его потаённые мысли. А Локи знает. И всё равно. Не всерьёз же он предлагает такое! А если всерьёз? Об этом и думать боялся. Хотел Олег привести Алёшку для себя или для Богдана? Что им двигало – развращённость или готовность к самопожертвованию? И то, и другое могло быть в равной мере. Ничему бы не удивился. Ни то, ни другое не смог бы принять никогда. Наверное. Боялся, что сможет, вот в чём дело. – У тебя на следующие выходные какие планы? – Олег снова резко решил сменить тему разговора. Ответил прямо: – Никаких. В воскресенье мама возвращается из санатория, это ты знаешь, сам обещал её доставить. Не передумал ещё? – С чего бы я вдруг передумал? – хмыкнул Олег. – А с субботой что? – Пустой день. Даже на работу не надо: и в училище, и в школе занятия отменили из-за Дня города. Подумать только, во всех нормальных городах этот дурацкий праздник в летние каникулы, а у нас в мае, самое время к экзаменам готовиться, а тут такое. Разумеется, на улицу даже не выйду, – предупредил сразу. – И тем более, в центр не поеду, не надейся. Не люблю эти массовые увеселения. Займусь уборкой в квартире, мы же с тобой тут всё вверх дном перевернули, что мама скажет… – Богдан, давай так, – предложил Олег. – Уборкой я сам займусь в течение недели. А в субботу поедем смотреть на это ваше народное гульбище. Мне очень хочется, правда. – Можно подумать, ты там что-то новое увидишь, – проворчал Богдан, почти соглашаясь. – В Москве подобных празднеств не насмотрелся? – В Москве по-другому, здесь у вас свой провинциальный колорит… Ох, Богдан, ты опоздаешь на работу. Нафиг твой троллейбус, я тебя всё-таки отвезу сейчас. И пирожки заверну с собой, в перемену перекусишь и коллег угостишь. – Да? И как я объясню им происхождение выпечки? – Скажешь правду. Что ты, как маленький, в самом деле! Пирожки не взял, но от доставки к крыльцу училища на быстрой оранжевой машине решил не отказываться, не хотелось опаздывать. Прибыл с помощью Локи даже слишком рано, как так вышло – не понял, наверное, рыжий колдун снова устроил какую-то штуку вроде локальной петли времени. Что там за странный сон был про лестницу? Впрочем, уже неважно. Наяву жизнь стремительно налаживалась.